Кто-то

      Юри медленно выныривал из темноты. Ему было удивительно тепло и хорошо. Единственное, что мешало — мерный писк, не раздражавший, но мешавший дальше провалиться в беспамятство. Приоткрыв глаза, Юри увидел лишь расплывчатые пятна.       Попытавшись пошевелиться, Юри обнаружил, что за руку его кто-то держит. Это прикосновение было бережным, ласковым, и вместе с тем очень крепким. Будто человек боялся даже на минуту выпустить его ладонь. Отсутствие линз или очков не давало Юри разглядеть незнакомца, охранявшего его сон, но он был уверен, что это не Луи. Ладонь была слишком большая и тёплая, чтобы принадлежать его мужу.       В памяти всплыл ледяной пронизывающий ветер, хлеставший по лицу проливной дождь и перила моста с бурлящей рекой под ним. Он собирался покончить с собой. Писк усилился, заставив встрепенуться сидевшего рядом с Юри человека и тихо прошептать, целуя его в лоб: — Всё хорошо… тише, всё в порядке. Я рядом, я не дам тебя в обиду.       Тихий голос заставил Юри снова открыть глаза, пытаясь разглядеть человека перед собой, но вместо чёткой картинки по-прежнему были лишь пятна. Человек рядом с ним в это время нежно погладил его по волосам. В его голосе слышалась радость: — Ты очнулся. Ты наконец-то очнулся, Юри. Слава богам. Я так испугался за тебя.       Тёплые губы коснулись на этот раз его пальцев. Человек рядом совершенно точно не был его мужем: ни голос, ни касания, ни руки не были похожими на Луи. Юри дёрнулся как от тока, вспомнив о его ужасных вспышках ревности. Он попытался забрать руку из тёплого плена, слабым голосом умоляя: — Я… у меня очень ревнивый муж. Пожалуйста, уходите.       В этот момент открылась и закрылась дверь, скрипнул стул, и рядом с первым человеком сел второй. — В кутузке твой благоверный. Лежи, не рыпайся.       Холодный, злой тон второго человека почему-то заставил Юри расслабиться больше, чем сами слова. Он прекратил вырываться, близоруко прищурившись: — Юра? Где я? Я ничего не вижу без очков.       В этот момент на его нос водрузили новенькие очки, и предметы обрели свои очертания. Юра сидел на стуле у изножья, глядя на друга со злостью и неким облегчением. За его спиной стоял неизвестный Кацуки парень. За руку Юри держал Виктор. Он выглядел бледным, растрёпанным, совершенно не похожим на привычного себя. Ясные голубые глаза смотрели с отчаянным беспокойством. — Ты провалялся в отключке четыре дня. У тебя жуткое истощение организма, лёгкое сотрясение мозга, переохлаждение, множественные гематомы по всему телу и разбитый нос. И все эти прелести ты заработал благодаря ублюдку, с которым ты жил эти восемь месяцев, тринадцать дней, десять часов и хрен знает сколько минут. И попробуй только мне сказать, что это не правда! Двину так, что вместо лёгкого сотрясения получишь капитальное с полной потерей памяти!       Плисецкий едва не дрожал от сдерживаемого гнева. Однако тут же замолчал, стоило только парню позади него положить ладони на его плечи. — Юра, тише. Ты обещал не напирать.       Блондин сразу сдулся, спрятав лицо за волосами, однако из рук вырываться не стал. Вместо этого он крепко сжал лодыжку Юри, сдавленным голосом просипев: — Я от тебя, придурка, ожидал чего угодно. Только не того, что ты решишь вот так уйти из жизни, даже не попрощавшись. Ты же знаешь, что можешь в любой момент придти ко мне и сказать всё, что тебя тревожит! Кацуки, мать твою, за что ты так с нами?!       Юра резко отпустил ногу Юри, вылетая на первой космической из палаты. Неизвестный Кацуки парень спокойно вышел следом, осторожно прикрыв двери. Юри прикрыл глаза, глотая слёзы, думая о том, что лишь расстраивает всех вокруг. Так почему он выжил? Кто его спас? И зачем?       Почувствовав бережные прикосновения к своим щекам, Кацуки распахнул глаза. Виктор улыбался чуть виновато, по-прежнему не выпуская его руки из своей ладони: — Прости Юру, он всегда становится грубым и резким, когда переживает за кого-то близкого. Ты его лучший друг. Он все эти дни навещал тебя, пока ты был без сознания. И он же добился того, чтобы твоего мужа упекли за решётку по обвинению в домашнем насилии. Правда, потом к этому обвинению добавился ещё целый список, но это уже не важно. Важно только то, что больше он тебя не тронет. Ты в безопасности.       Юри лежал, слушая тихий мелодичный голос, и боялся, что это всё сон. Он попытался сжать чужую ладонь, но попытка почти не увенчалась успехом. — Я… очень хочу пить.       Виктор бережно приподнял голову Юри, поднося к его губам стакан с водой. Сделав два глотка, Кацуки моргнул в знак того, что хватит. Виктор так же бережно уложил его обратно на подушку, поставив стакан рядом. — Как я оказался здесь? И почему ты здесь, Виктор?       Никифоров очень осторожно коснулся ладони Юри, решив пока промолчать о том, что они соулмейты: — Я… проходил мимо моста, когда увидел тебя. Если честно, я едва успел схватить тебя, прежде чем ты упал в реку. Хорошо, что успел. Я бы не простил себе, если бы ты погиб.       Юри во все глаза смотрел на Виктора. Этот человек, видевший его всего лишь один раз в жизни, спас его. В то время, как человек, которому он доверил свою жизнь, едва его не убил. Юри прикрыл глаза, едва слышно выдохнув: — Спасибо, Виктор. Я… очень сожалею, что заставил вас с Юрио нервничать из-за меня.       Никифоров покачал головой, бережно сжимая ладонь парня: — Ты не виноват. Ты ни в чём не виноват. Всё обошлось, и тебе не за что просить прощения. Отдыхай, я позову врача.       Виктор встал со стула, удаляясь из палаты. Прикрыв за собой дверь, парень прикрыл глаза, тяжело вздохнув. За четыре дня он успел узнать о своём «предначертанном» всё, что только можно. Младший брат охотно делился информацией, таская ему кофе и нехитрую еду всё то время, что Виктор провёл возле подключенного к аппарату Кацуки. Люди не верили в Судьбу, но по старым традициям, соулмейтов по статусу приравнивали к супругам, со всеми привилегиями, в том числе и дежурством возле больного в палате.       Отлипнув от двери, Виктор сообщил дежурной медсестре, что Юри очнулся, после чего спустился в вестибюль, оттуда выходя на улицу. В свитере было довольно прохладно, но свежий воздух был необходим парню. Голову заполонили мысли о том, что было бы, не успей он. Тело охватила дрожь. В этот момент кто-то сунул в его руку картонный стаканчик с кофе из автомата. — На, пей, очень вкусно и полезно. Особенно для мозгов.       Юра стоял рядом с ним, попивая кофе из своего стаканчика. Виктор покосился на брата: — Где ты оставил Отабека?       Юра смутился, закрывая лицо волосами: — Он уехал в контору на работу. Заниматься делом этого упыря.       Никифоров вздохнул, рассматривая светло-коричневую бурду в своём стаканчике: — Что мне делать, Юр? Как мне вытащить Юри из этого дерьма, в которое превратил его жизнь этот… человек.       Плисецкий покачал головой: — Даже не спрашивай. Я даже не представляю, насколько всё ужасно. Мне в последнее время вообще начинало казаться, что у него стокгольмский синдром. Наверняка с ним будет работать психолог. Вот с ним и разговаривай, что и к чему. Кстати, ты сказал ему?       Виктор покачал головой: — Нет. Не хочу, чтобы он думал, что я с ним из жалости. Хотя, он так и так думает об этом. Слышал бы ты его голос, когда он извинялся.       Юра зло цыкнул: — Придурок. Врачи ему всё равно расскажут. Ладно, пей свой кофе и вали к нему. А мне надо к семинару готовиться. И, это… звони, если ему станет хуже.       Выбросив стаканчик с недопитым кофе в мусорку, Юра резким шагом направился прочь от госпиталя. Виктор смотрел брату вслед с лёгкой полуулыбкой на лице. Сжав покрепче стаканчик кофе, он вернулся в госпиталь, поднимаясь на нужный этаж. Врач как раз выходил из палаты Юри. Заметив Виктора, он подошёл к нему, серьёзно начиная: — Телесные повреждения мы залечим. Труднее будет с ранами душевными. У вашего «предначертанного» серьёзная психологическая травма. Возможны нервные срывы, панические атаки, новые попытки суицида. Ваша задача состоит в том, чтобы не дать ему уйти в себя, замкнуться. Это будет очень непросто, всё же, он находился под давлением в течение полугода, а это уже немалый срок. Ему будет назначен курс реабилитации, в том числе и психологической. Но, вы понимаете, работы одного только психолога здесь недостаточно.       Виктор понимающе кивнул: — Да, конечно, я понимаю. Я сделаю всё и даже больше, чтобы вытащить его из этого состояния. Сколько он пробудет на реабилитации?       Врач внимательно посмотрел на Никифорова сквозь тонкие стёкла очков: — Пока его состояние не стабилизируется. Физическое, разумеется. По моим подсчётам, около двух недель. Ничего серьёзного мы не обнаружили, но лучше лишний раз не рисковать. Переохлаждение и общая слабость организма всё ещё представляют угрозу при пережитом стрессе. Но, скажите: вы сами как себя чувствуете? Вы уже четыре дня практически не покидаете его палату.       Виктор благодарно улыбнулся: — Я в полном порядке, не беспокойтесь обо мне. Мне это не трудно. Хотя, несомненно, раз Юри пришёл в себя, я могу не находится круглые сутки в его палате.       Доктор кивнул, после чего, коротко попрощавшись, удалился к другим пациентам. Виктор же осторожно толкнул дверь в палату Юри. Парень лежал на постели, вздрагивая от каждого шороха.       Услышав скрип двери, Юри бросил затравленный взгляд на вошедшего. Внутри Виктора всё сжалось от этого взгляда. Он медленно подошёл к постели, усаживаясь на привычный стул: — Как ты себя чувствуешь?       Юри не знал, что ответить. Из-за анальгетиков он не чувствовал физической боли, но мысли и воспоминания, крутящиеся в голове, больно били по живому. Жгучая волна ненависти к самому себе захлёстывала парня, не давая дышать. Собравшись с мыслями, он всё же тихо выдал: — Могло быть и хуже. Наверное. Виктор, почему ты не сказал мне, что ты мой «предначертанный»? Ты… отказываешься от меня? Из-за того, что я слабый и невзрачный?       Виктор резко наклонился к Юри, из-за чего тот дёрнулся, резко сжавшись, зажмурившись, словно ожидая удар. Мысленно отматерив самого себя, Виктор предельно осторожно обхватил ладонь Юри своей: — Я не собирался от тебя отказываться, Юри. У меня и в мыслях не было подобного. Я лишь хотел, чтобы ты пришёл в себя, и уже после поговорить об этом. И ты не такой, как ты говоришь о себе. Ты очень сильный и красивый, Юри. Честно, я никогда не видел никого прелестнее тебя. Ты жутко исхудал, но я это быстро исправлю.       Юри слушал и не верил тому, что слышал. Неужели Виктор слеп, и не видит его невзрачной внешности и испоганенной души? Как может этот едва знакомый человек так бережно сжимать его ладонь и говорить такие прекрасные вещи о нём?       Виктор всё говорил и говорил, ласково стирая дорожки горьких слёз с щёк Юри, сжимая его ладонь в своей, понимая, как трудно будет собрать по частям и вернуть к нормальной жизни этого сломанного человека перед ним. Сейчас он желал лишь одного: чтобы человек, сотворивший с его прекрасным соулмейтом такое, прошёл все круги Ада и больше никогда не появлялся в их жизни.