Мелодия неотразимого танца

Риэ не может не признаться, что ей приятны неожиданные визиты Ичиго, которыми он одаривает её время от времени. Ей прельщает мысль, что он тратит своё время на то, чтобы пробежать сотни — по её собственным ощущениям — километров затягивающей пустоты Гарганты. А ещё она знает, что ему одному это не под силу и где-то там прячется кто-то ещё, ожидая возвращения Куросаки, и от мысли, что это может быть Урахара-сан, у неё в душе тепло расползается солнечным пятном. И она солжёт, если скажет, что за прошедший месяц, тянувшийся, как жвачка, не соскучилась по оставшимся по ту сторону Гарганты новоприобретённым друзьям. Ей не хватало нахмуренного лица Ичиго, совместных тренировок с Ренджи, милой и доброй Орихимэ, всегда спокойного Урью. Не хватало даже назойливого Кейго с его нескончаемым потоком комплиментов. Улавливая вдалеке реяцу Ичиго, в душе теплилась надежда, что в этот раз он пришёл её забрать, но этого не случалось. И, в какой-то мере, Риэ смирилась с тем, что вряд ли выберется отсюда совсем скоро. Всё же Урахаре нужно время, чтобы создать новый сосуд, ведь спрятанный её настоящим отцом, им так и не удалось найти. — Прекрати летать в облаках, соплячка, — раздражённо бросает Гриммджоу, которому надоели вялые попытки Риэ отбивать его атаки. — Прекрати называть меня соплячкой, — просит она в ответ, на что получает уже привычную ухмылку. Гриммджоу бесит до дрожи в ногах, но за столько времени, проведённого в его сомнительной компании, она начинает привыкать к отвратительному характеру арранкара. Вот только Риэ не может отрицать, что его тренировки дали поражающий результат — она и не догадывалась о вещах, на которые способна. Пустынные Братья старались держаться от него подальше, лишь посматривали настороженно, словно готовые в любой момент ринуться защищать Риэ от лап злобного монстра. Она находит их реакцию донельзя милой, греющей сердце и в какой-то степени поражающей. Пожалуй, Риэ никогда не привыкнет к тому, как быстро обретаются друзья в её новой жизни. Признаться в этом стыдно даже самой себе, но против собственной воли Ямазаки в какой-то степени успела привязаться не только к Нелл и её братьям, но и к запредельно нахальному и бесцеремонному Гриммджоу. Поэтому, когда мысли невольно соскальзывают не туда, склоняются к симпатии по отношению к арранкару, ей всё чаще приходится напоминать себе, что дала слово держаться от него подальше. А может это и не симпатия вовсе, а банальное восхищение чужой силой или уважение. Но стоит Гриммджоу открыть рот, выдать что-нибудь вопиюще грубое и всё положительное впечатление разбивается в щепки. — Опять о своём Куросаки думаешь? — как это, например. Риэ хмурится, глядя на его ухмылку и думает, что, на самом деле, он сам на Ичиго и помешан. Ей всё время хочется съязвить, сказать, что, должно быть, Ичиго позорно его разбил, раз он так сильно зациклен на нём и на глупом реванше. Как дитя малое. Хотя с какой-то стороны Риэ может Гриммджоу понять. Принимать поражение от соперника, которого ты не воспринимал всерьёз, будучи уверенным в своей победе, несомненно обидно. Она и сама часто с радостью отыгрывалась на соревнованиях и занятиях после неприятного проигрыша. Вот только спортивный интерес и желание раскрошить соперника в прах — вещи несопоставимые. Гриммджоу неустанно твердит о том, что от Риэ несёт Куросаки, его реяцу, что она им провонялась с ног до головы. Риэ подозревает, что причина этому — остатки реяцу Ичиго, благодаря соприкосновению с которыми ей удалось избавиться от ядовитой духовной энергии Хэйджама в своём теле. Но в том, как Гриммджоу эти слова выплёвывает Риэ не удаётся разобрать то ли он над ней насмехается, то ли бесится от невозможности, как он любит выражаться, надрать Куросаки зад, при том, что вынужден ежедневно чувствовать его реяцу. Риэ решает оставить реплику Гриммджоу без ответа, иначе их препирательства могут растянуться на довольно продолжительное время. И тогда ей придётся возвращаться в комнату не только уставшей, но и до чёртиков раздражённой. Поэтому она молча подбирается к Гриммджоу из-за спины, пока ветряные вихри, созданные Харуказэ, мешают что-либо рассмотреть, вздымая в воздух ледяной песок. — Слишком слабо, — подсказывает Гриммджоу, блокируя удар с помощью иерро. То, как невозмутимо легко он удерживает лезвие Харуказэ в руке совсем немного бьёт по самоуверенности. — Иногда мне кажется, что ты намеренно отказываешься учиться драться. Неужто рассчитываешь, что Куросаки будет тебя защищать? Вот только незадача: твой Куросаки и себя толком защитить не может. Риэ знает, что он дразнится намеренно, пытается её разозлить и оттого поддаваться на его уловки не хочется вдвойне. Она сама подробности о проблемах Ичиго с реяцу узнала совсем недавно — ровно перед отправлением в Уэко Мундо. И факт того, что Гриммджоу прекрасно осведомлён о его временной слабости, тревожно цапается на краю сознания. Остаётся лишь понадеяться на благородство — Риэ прыскает от смеха, думая об этом — Гриммджоу, который решит, что со слабым противником иметь дело просто-напросто неинтересно. — Как по мне, он отлично справляется не только с собственной защитой, — Риэ цепляет на лицо усмешку, почти получается отзеркалить хищный оскал Гриммджоу. Тот стоит достаточно близко, чтобы Риэ могла рассмотреть в его глазах собственное отражение — выглядит жутко. — Тебя же он одолел. Гриммджоу успевает только злобно цокнуть языком: Риэ действует быстрее, выпуская мелкие ветряные лезвия, разрезающие кожу до тонких струек крови, стекающих по всей длине руки. Гриммджоу, как всегда, лишь усмехается на открытую атаку, а затем принимается атаковать в ответ: хаотично вскидывает меч, не перестаёт уклоняться в сонидо и бросаться серо во все стороны, иногда попадая в стены Лас Ночес. Отбиваясь от нескончаемого потока атак, Риэ надеется, что Халлибель найдётся с изощрённым наказанием за порчу замка. Даже если Гриммджоу плевать — и на правительницу Уэко Мундо, и на Лас Ночес. К концу тренировки ей всё же удаётся свалить его с ног. Гриммджоу отвлекается в попытках глотнуть воздуха и одновременно увернуться от налетевшего шквального ветра, и Риэ пользуется этой возможностью: подбирается ближе, ударяет по голени, заставляя Гриммджоу потерять равновесие, а затем опрокидывает на песок, забираясь сверху, не давая пошевелиться, втыкает лезвие Харуказэ прямо у чужой головы. Риэ наклоняется ближе — волосы тянутся по земле, щекочут лицо Гриммджоу — и усмехается, чувствуя своё превосходство. Гриммджоу же не улыбается вовсе, только смотрит внимательно в её глаза, вглядывается в лицо, словно пытается что-то отыскать. В его взгляде она вдруг находит себя стоящей на краю обрыва, наблюдающей за беспокойным морем, раздумывая не прыгнуть ли. И ощущение это столь сильное, что Риэ поначалу теряется. Холодом пробирает до костей — она на мгновение забывает, что сидит сверху на горячем теле. А затем вскакивает на ноги, возвращая Харуказэ обратно в ножны. — Вот видишь, что бывает, когда слишком много о себе думаешь, — язвит Риэ, сощуривая глаза ко всё так же лежащему на земле Гриммджоу. — Да-да, наконец смогла сбить меня с ног, молодец. Из уст Джаггерджака похвала звучит больше, как издёвка и Риэ с трудом удерживается, чтобы по-глупому не вспыхнуть. Пусть Гриммджоу никогда не дрался в полную силу, но отправлялся глотать пыль ни единожды. В замок Риэ возвращается с нестерпимым желанием смыть с волос и тела смешавшийся с потом песок.

***

Старая пещера провонялась сыростью; камень загрубел, заточился, словно все эти годы питался потерянным здесь прошлым и откликами некогда бушующей реяцу. Собственное творение давит грузом на плечи, заставляя глубоко зарытые сожаления сбежаться к горлу толпой, собираясь в тугой узел. Как бы ни хотелось это признавать, но Урахара знал, что рано или поздно сюда придётся вернуться, ведь там, в многолюдном и шумном Токио, жила дочь его лучшего друга, которой вряд ли бы удалось избежать проклятья своего происхождения. Плевать как усердно бы он ни пытался её от этого уберечь. Всё же несмотря на то, что девочка срослась с гигаем, подпитываемая ключом реяцу всё равно бы вырвалась наружу. Встреча с Куросаки лишь послужила толчком. — Надеюсь, ты помнишь условия договора, по которому я тебе помогаю? — голос Тайсукэ разбивается о камень и Урахара почти жалеет, что попросил у него помощи. Было бы куда проще проникнуть в поместье самим, а затем оправдать это вынужденной мерой по спасению всего Сейрейтея. — Конечно, Каэдэхара-сан, — уверяет его Урахара, нацепив на лицо привычную маску. Условие у Тайсукэ всего одно — вернуть Риэ в семью. Урахаре оно совсем не нравится, и согласился он лишь из соображений, что так будет правильно, ведь сам когда-то этой семьи её лишил. И если вдруг Риэ не согласится бросать свою прошлую жизнь, чтобы жить с, пусть и родными, но абсолютно незнакомыми людьми, то он её решение поддержит. Плевать, что придётся нарушить договор. Который Тайсукэ — педант и зануда — составил на бумаге и заставил подписать. По правде говоря, именно этого он для Риэ и хочет: полноценной семьи, где её будут любить оба родителя просто за то, что она есть. И в этом поместье она могла бы такую семью получить, останься Шоичи и Масами живы. Не приди за ними Хэйджам. Оглядываясь назад, на события той дождливой ночи, когда он стоял в луже крови своего друга, цель Хэйджама теперь кажется ему притворной. Несомненно, ему нужен ключ, чтобы вернуть Юудая — человека, который заменил ему отца, но в столь громком жесте не было надобности. Залитые кровь улицы Сейрейтея, смерти бывших товарищей, убийство Масами, всё это — показательный спектакль, за которым скрывалось банальное желание отомстить за смерть дорогого человека. Именно поэтому он убежал, не потрудившись проверить дом — пусть и будучи раненным, — даже когда убедился, что Шоичи больше не являлся носителем ключа. Конечно, Урахара упорно продолжает видеть в произошедшем свою вину, сколько бы Йоруичи-сан не убеждала его в обратном. Он не смог отговорить Шоичи отказаться от опекунства над Хэйджамом после смерти брата, а только помог ему в этом. — Риэ, — Тайсукэ нарушает тишину, ступает осторожно, будто на пробу — совсем на него не похоже, — какая она? Урахара улыбается. Улыбка горечью трогает уголок губ, но искренне. — Они с Масами одно лицо, но характером полностью пошла в Шоичи. Слабая улыбка трогает губы, когда он вспоминает, как Риэ скривилась, ощутив горчинку зелёного чая на языке, тут же потянувшись за конфетами, чтобы эту горечь перебить — точно так же, как это когда-то делал Шоичи. И он рассказывает, не скрывая ничего из того, что ему удалось узнать о ней не только за те месяцы, что она пробыла в Каракуре, но и за годы, утёкшие в наблюдении издалека. Хвастает её успехами в кэндо, словно своими собственными. Огорчается рассказом о приёмной семье Ямазаки: похоже, что неважно как сильно Риэ любят брат с сестрой и мать, она продолжит чувствовать себя лишней и нелюбимой только потому, что отец к ней холод. И в этом Урахара тоже видит свою вину — нужно было подойти к выбору приёмной семьи с большей серьёзностью, чем первый попавшийся порог. — Не стоило доверять её тебе, — тон у Тайсукэ не пропитан ядом и ненавистью, лишь осознанием безысходности, потому как никому из них не дано вернуться в прошлое. Глядя на его омрачённое лицо, Урахара с лёгкостью догадывается, что тот думает о погибшей сестре и о памяти, что она оставила после себя. — Может быть и так, — соглашается он, — но я не мог предать обещание, данное Шоичи. — Шоичи — глупец, недостойный моей сестры. Ему следовало остановить своего брата, а не поощрять его поступки. — А ты бы смог, Тайсукэ-кун, будь на месте Юудая Масами? — встревает в разговор Йоруичи. Руки у неё сложены на груди, а в глазах решительность доказать Тайсукэ его неправоту. — Он хотел уничтожить весь Сейрейтей, — холодно отрезает Тайсукэ, — я бы остановил её незамедлительно. — Ну же, ну же, не ссорьтесь, нам стоит поторопиться и закончить приготовления, — прерывает их Урахара до того, как их словесная перепалка превратиться во что-то большее. Упоминание цели хватает, чтобы охладить пыль и заставить их вернуться к делу. Йоруичи помогает ему закрепить цепи вокруг алтаря, которые нужны, чтобы удерживать носителя ключа на месте, пока тело его будет терзать невыносимая боль от проникновения чужеродной и сильной реяцу. Тайсукэ стоит молча поодаль, наблюдая за ними и совсем не собираясь протягивать руку помощи — пропустить их в аристократический район было верхом его доброты. Несмотря на его открытую неприязнь в сторону Урахары, сам Урахара не испытывает ничего подобного к Тайсукэ, считая его чувства вполне заслуженными. И он может позволить ему говорить гадости о себе, но ядовитые замечания по отношению к Шоичи болезненно покалывают в сердце. Шоичи был добрым и благородным человеком, отдавшим свою жизнь сражаясь за спасение Сейрейтея и своей дочери. Позаботился о том, чтобы ребёнок и страшная сила не досталась врагам. К тому же Риэ была живым напоминанием о сестре и Урахара его этого напоминания лишил, отдав её приёмной семье. — Ошибка Шоичи была в том, что он возомнил себе, будто сможет перевоспитать Хэйджама, а ты пошёл у него на поводу. Урахара не находит ответа, осознавая, что он прав. Йоруичи закатывает глаза, но не решается затевать очередную ссору.

***

Выйдя из общего душа, в котором она наткнулась на парочку арранкаров, стреляющих недружелюбными взглядами, Риэ натягивает всё ту же форму, выделенную ей ещё месяц назад, но уже вычищенную и довольно приятно пахнущую. Даже зная о специальном изобретении местного — бывшего — учёного Заэльаппоро для мгновенной чистки одежды со слов Пеше, подобные технологии до сих пор кажутся необычными. Возвращаться в комнату совершенно не хочется. Пускай существует возможность того, что к ней с визитом пожалуют Пустынные Братья, но от этого желание вернуться пропадает вовсе. Время от времени на неё нападает необъяснимое уныние: ей не хотелось проводить вечера в окружении пустых холодных стен, которые, казалось, сужаются с каждой секундой, обнимая её со всех сторон, но и находиться в шумной компании, что наполняла комнату смехом и весельем, не хотелось ещё больше. В такие дни Риэ старалась тренироваться до изнеможения, засыпая, стоит голове коснуться подушки. Вот только сейчас это почему-то не работает, даже после длительной тренировки. Тело полнится энергией, как это бывает от хорошего сна или столкновения с реяцу Ичиго. Риэ думает, что прогулка по Лас Ночес должна исправить удручающую бодрость. Длинные бесконечные коридоры замка приводят Риэ к тупику. Вернее, к огромной массивной двери во всю стену, которая всем своим видом подсказывает, что является одной из тех закрытых дверей, упомянутых Халлибель. Любопытство неумолимо берёт верх и Риэ с силой налегает на ручку — дверь, на удивление, оказывается не заперта, поддаваясь без каких-либо усилий. Риэ ступает в темноту и осматривается: помещение походит на склад, загорающийся мелкими фонариками, встроенными в стены, стоит кому-то войти. Она проходит вглубь, чтобы рассмотреть комнату получше, но внутри находит лишь деревянные ящики, наполненные винными бутылками. Что-то подсказывает, что всё это прибыло сюда с грунта. Риэ вытаскивает одну бутылку из дальнего ящика, вертит в руках, рассматривая этикетку, а затем решает, что вряд ли кто-нибудь заметит пропажу среди всего этого изобилия, — а если и заметят, то скорее всего, на неё и не подумают — и забирает её с собой, плотно закрыв дверь, скрываясь в шунпо. К сожалению, в комнате не находится ни единой посудины, с которой можно было бы пить: еду ей приносят и уносят, — не забывая при этом злобно фыркать, — поэтому посуды не остаётся. Пытаясь вытащить пробку подаренным Йоруичи-сан кинжалом, Риэ думает, что она, должно быть, совсем уже отчаялась, раз собирается пить украденное у правительницы Уэко Мундо вино, да ещё с горла и в полном одиночестве. Конечно, это не первый раз, когда Риэ пробует алкоголь — бывало, они с Нацуко тайком таскали шампанское из запасов её матери, распивая под тихие хихиканья, словно два воришки, избежавших наказания. Мысль о подруге отдаёт тупой болью в рёбрах. За время нахождения в Каракуре и Уэко Мундо, она привыкла, что их с Нацуко разделяет не только расстояние в несколько часов езды на поезде, но и нынешние обстоятельства, в которых Ямазаки погрязла. В подобные одинокие вечера ей до дрожи в пальцах хотелось схватиться за телефон, напечатать подруге какую-то глупость и получить такую же глупость в ответ. Но теперь глупости та отправляла Ририн — девушке, душе+, которая заменяла Риэ в повседневной жизни, чтобы не вызывать подозрения. И которую Даичи так и не уличил в обмане. Упрямая слепота брата огорчает до острых осколков, застрявших в сердце, впивающихся всё сильнее с каждым вздохом. Риэ знает, что должна радоваться — у них ведь всё получилось, — но не может себя заставить. Она всегда думала, что они с Даичи достаточно близки, чтобы брат смог отличить её от подделки одним лишь брошенным взглядом. Вино оседает на языке приятной кислинкой, согревает внутренности и когда пустота задевает верх этикетки, Риэ отмечает, что разум начинает постепенно затуманиваться. И вместе с тем мысли соскальзывают совсем не туда, спотыкаются о последние три месяца, осмысляя собственные ощущения. События текли с такой скоростью, что Риэ поражается — не может же жизнь так стремительно поменяться за столь короткое время. Новая школа, друзья, пугающие способности, даже семья. Целый новый мир успел раскрыться перед глазами, не оставляя и момента, чтобы сесть и всё произошедшее осознать. Теперь же это самое осознание накрывает короткими волнами. И размазывая по внутренностям послевкусие от вина и собственных ощущений, понимает, что у неё наконец-то есть те, кто заботится о ней по-настоящему. Те, кому она небезразлична. И чувство это намного лучше любого выигранного соревнования по кэндо. Риэ не сильно разбирается в людях и их эмоциях, но что-то внутри подсказывает, что она не ошибается в чужом отношении к себе. Ни в Ичиго, реакцию на которого она долгое время не понимала. Ни в Исиде, в котором, признаться честно, видит близкого человека, почти брата. Ни в Ренджи, который сначала пугал своим видом, но быстро привязал к себе. Ни, уж тем более, в Урахаре, что стал для неё отцовской фигурой, исполняя ту роль, в которой оба её отца облажались. Риэ слышит ленивые шаркающие шаги раньше, чем чувствует сгусток сильной реяцу за дверью. Она делает глоток — вино размазывается по губам, капелька течёт с губ к подбородку. Риэ вытирается рукавом и поспешно прячет бутылку под кровать. Будет стыдно, увидь кто-то, что она пьёт в одиночестве. Даже если это всего лишь Пустынные Братья вдруг решили заглянуть в гости от скуки. Дверь отворяется с протяжным скрипом и на пороге оказывается тот, кого Риэ уж совсем не ожидала увидеть. Особенно учитывая, что она не ощутила привычный порыв морского ветра, что налетал в его присутствии. Появление арранкара заставляет Риэ напрячься всем телом. Она наблюдает за тем, как Гриммджоу медленно закрывает дверь и так же медленно приближается к ней, поднимая руку в качестве приветствия. — Йо, соплячка. Чем занята? — Риэ хмурит брови, слыша прозвище и на секунду замирает, когда Гриммджоу оказывается запредельно близко — приходится задирать голову, чтобы посмотреть в его хищные глаза. — Перестань меня так называть, — вместо приветствия бросает Риэ. Гриммджоу щурится и принюхивается. — Что это за запах? — игнорируя недовольство девушки, спрашивает Джаггерджак, вместе с тем приближаясь к её рту, ловя каждый выдох. Риэ пожимает плечами и почти не дышит. Она не боится, что Гриммджоу станет отчитывать её за украденную бутылку, очень сильно сомневаясь, что та принадлежала именно ему. Скорее всего, тот и сам не знал о существовании довольно обширной коллекции всячины с Мира Живых. Всё же вряд ли бы Халлибель позволила ему хранить подобные вещи в своём замке. Но Гриммджоу не ругается, даже не шутит — он вообще ничего не говорит. Только наклоняется ближе и проводит языком по раскрасневшимся от вина губами. Проводит по центру губ, как-то мягко — на секунду мелькает в голове, что на него это совсем не похоже — и мучительно медленно. Щёки и шею заливает румянцем от столь наглого и смущающего вмешательства в личное пространство, и Риэ делает резкий шаг назад, ударяясь о стол. Гриммджоу выпрямляется, перекатывает кислинку напитка на кончике языка. — Какого чёрта ты творишь? — вспыхивает Риэ, видя усмешку на его лице. — Интересные у тебя развлечения. Сомневаюсь, что Халлибель будет в восторге, когда узнает, что ты у неё вино таскаешь. С каждым словом его усмешка становится всё шире, но вместо того, чтобы, как обычно, раздражать, та смущает до красных пятен, выступивших ещё и на ушах. Риэ глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. Гриммджоу сделал это только, чтобы её подразнить, как, впрочем, большинство остальных вещей, которые он делает, когда не занят попытками её избить. Или как он предпочитает выражаться — научить драться правильно. Наверное, виной тому слегка помутившийся от алкоголя мозг, а может желание спровадить Джаггерджака подальше, — Риэ надеется, что, услышав её предложение, он поспешно скроется из комнаты в сонидо, — но не придумывает ничего лучше, как достать из-под кровати выпитую наполовину бутылку и протянуть ту Гриммджоу. — Мог бы и сказать, что тоже хочешь выпить, а не совать свой язык куда попало без предупреждения, — ворчит Риэ, всеми силами стараясь придать голосу недовольный тон. — Правда, посуды у меня нет, так что будем пить прямо из бутылки. — Решила в соучастники меня записать? — язвит Джаггерджак, но Риэ чувствует, что отказываться он не собирается. Он берёт из её рук вино и делает сразу несколько глотков. — Всё-таки не зря я решил проверить как у тебя дела. На его слова Риэ закатывает глаза и забирается с ногами на диван, упираясь боком в спинку, а Гриммджоу плюхается рядом с такой силой, что диван едва не распадается на части. Вино расходится на удивление быстро — Джаггерджаку приходится сорваться в сонидо, чтобы принести ещё одну — и так же стремительно пьянеет Гриммджоу. Должно быть, с непривычки, думает Риэ, ничуть ему не уступая. Разговор заходит совершенно не в то русло: алкоголь невольно расплетает язык и Риэ делится историями из прошлого. Об уроке кэндо, когда девчонка двумя годами старше избила её и после того случая Риэ стала тренироваться усерднее. О первом мальчике, в которого влюбилась. Он был в выпускном классе, а она тремя классами ниже. Все её одноклассницы насмехались над ней, говорили, что у неё нет ни единого шанса. А затем он провёл её домой и в тот же день отшил, хоть и продолжал ещё месяц проводить до дома. Нацуко тогда пришлось очень долго утешать разбитую от первой неудачной любви подругу. Гриммджоу слушает молча, а потом изрекает, что любовь — штука паршивая и совершенно ненужная, делающая людей слабыми. Риэ смеётся, как-то совсем горько, становится почти обидно. Ей не хочется говорить о любви с арранкаром, которому это чувство чуждо. Но стоит им прикончить ещё одну бутылку, как болючие слова, подрагивающие всё это время на языке, вырываются наружу. — Иногда мне становится противно от самой себя, — начинает Риэ, глядя куда угодно, но только не в помрачневший океан напротив. — Я говорю себе, что это не моя вина, если отец не видит во мне дочь или что мне плевать на его мнение. Но это всё ложь, — горло дерёт невесёлый смешок, заставляя Риэ чувствовать себе жалко. — Я хочу его одобрения, его любви, хочу, чтобы он гордился тем, что его я дочь. Хочу, чтобы он с гордостью говорил своим друзьям: «Смотрите, это Риэ — моя дочь», а не с пренебрежением и отвращением. Гриммджоу молчит и Риэ почти жалеет, что раскрылась. Почти, ведь уверена, что завтра он уже всё забудет. Гриммджоу делает глоток и разочарованно вздыхает — на дне оказывается пусто. Бутылка летит на пол, а Гриммджоу исчезает в сонидо за добавкой. Почему он не сразу не взял несколько бутылок или вовсе весь ящик, она спросить забывает. — Уверен, что способен осилить ещё? — ехидничает Риэ, наблюдая за тем, как он открывает бутылку и ставит на стол ещё две. — Сомневаешься во мне, соплячка? — Гриммджоу садится напротив Риэ, соприкасаясь с ней коленями и, глядя в её зелёные, помутнённые от алкоголя, глаза, спрашивает: — И почему ты выглядишь трезвее меня? Ей хочется ответить, что вообще-то она очень даже пьяна, алкоголь всегда на неё быстро действовал. Но вместо этого с усмешкой говорит: — Наверное, я просто сильнее тебя, — она слегка двигается и тут же замечает взгляд Гриммджоу, скользнувший ей под юбку. Вслед за взглядом, под юбку скользит чужая рука. Риэ, ошарашенная и опьянённая, даже не пытается его остановить. Гриммджоу в один момент оказывается запредельно близко — Риэ чувствует его дыхание на своих губах. Невероятно горячая ладонь ложится на потеплевшее от жара её тела лезвие кинжала, отчего она охает. Так вот почему он заглядывал ей под юбку. — А ты, оказывается, опасная штучка, — усмехается Гриммджоу, но руку не убирает. Риэ не может ответить, хотя очень хочется съязвить — в голове полнейшая пустота. А когда рука Гриммджоу вместо того, чтобы исчезнуть, начинает медленно двигаться выше, то пустота появляется ещё и в лёгких. Ей кажется, что она выглядит до ужаса нелепо: полузакрытые глаза, которыми она почти ничего не видит, кроме такого же помутнённого взгляда Гриммджоу; распахнутый рот, которым она пытается глотнуть хоть немного воздуха; и красные от вина губы, по которым приходится всё время проводить языком, иначе, как ей кажется, они иссохнут. И даже сквозь затянувшийся пеленой взгляд, Риэ видит, как глаза Гриммджоу мечутся от собственной руки у неё под юбкой к её губам. Будто он не может решить с чего ему стоит начать. Когда Риэ проводит языком по губам, Гриммджоу двигается так быстро, что она не успевает заметить, как его свободная рука оказывается у неё в волосах, притягивая ближе, чтобы столкнуться губами. Риэ отвечает ему с таким рвением и охотой, словно ради этого она и замышляла всю эту попойку. Гриммджоу ведёт языком по ровному ряду зубов, прося разрешения — жест этот такой нежный, совершенно на него не похожий. Целуется Гриммджоу так же, как и делает всё остальное: грубо, резко, буквально вылизывая ей глотку, не давая и шанса на перехват инициативы, но вместе с тем до взрывающихся в глазах звёзд сногсшибательно. У них то и дело сталкиваются колени, мешают прижать Гриммджоу к себе, отчего приходится раздвинуть ноги. Но вместо того, чтобы вжаться в Риэ всем телом, он меняет их положение — Ямазаки находит себя сидящей на чужих бёдрах. Риэ теряется в ощущениях. Теряется в горячих ладонях Гриммджоу, что не оставляют ни единого нетронутого места на её теле: они трогают спину, задевают скрытые юбкой ягодицы, гладят живот, почти вплотную прижатый к его собственному, поднимаются к груди. Она жадно хватает ртом воздух, когда губы Гриммджоу ложатся на прикрытую воротом шею, а затем обхватывает зубами кожу сквозь ткань. Сжатых на груди ладоней достаточно, что следующий выдох Риэ потратила на стон. Когда Гриммджоу возвращается к её губам, Риэ не выдерживает — сама тянется его раздевать, игнорируя чужой смешок, стоит ей нетерпеливо стащить с него верх и провести ладонями по литым мышцам груди и живота. Гриммджоу предсказуемо не находит ни замка на спине, ни краёв на белом боди, с помощью которых можно было бы от него избавиться. Риэ тихо смеётся, глядя на лицо Гриммджоу, когда она ныряет руками под юбку, а затем стягивает боди через голову. Но всё веселье испаряется, стоит ему обхватить голую грудь губами, слегка прикусить зубами сосок, сжимая второй пальцами. У Риэ в голове пьяный туман, смешанный с удовольствием, а на губах тихие стоны. Низ живота сводит сладкими спазмами — ей нестерпимо хочется быть ещё ближе, поэтому она нетерпеливо ведёт бёдрами, вжимаясь в чужое возбуждение. От приглушённого стона Гриммджоу кроет не меньше, чем от вина. Риэ принимается шарить руками по телу Джаггерджака, пока он сам покрывает поцелуями пополам с укусами её грудь и шею. Лицо напротив Ямазаки почти не видит, оно смазывается в трудно различимое пятно, но даже сквозь алкогольную пелену в прикрытых глазах, Риэ отмечает, что никогда не видела у него такого выражения лица. И стоит ему вскинуть к ней взгляд, как в комнате становится ещё жарче, а узел внизу живота затягивается сильнее. Наверное, Гриммджоу всё же не выдерживает её метаний на своих бёдрах, потому что в какой-то момент Риэ вдруг чувствует спиной мягкость дивана. Он не даёт ей рассмотреть себя как следует — вжимается всем телом, трётся о неё твёрдым членом, находит губами её рот. Риэ от его движений ведёт сильнее, она подкидывает бёдра навстречу, цепляется руками в чужую спину. Запоздало застрявшая в горле паника подсказывает, что нужно было Гриммджоу оттолкнуть, не распадаться под его губами и руками, но возбуждение настойчиво стучит в висках, а мысли разбегаются, не давая сконцентрироваться ни на одной. И Риэ решает, что ничего плохого не случится, если она поддастся собственным желанием всего один раз. Гриммджоу словно ощущает её секундную нерешительность, широко лижет шею до самого уха, совсем как кот, и Риэ вздрагивает от горячего языка на своей коже. А затем он весь вдруг пропадает, заставляя разочарованно выдохнуть. От попытки приподняться на локтях кружится голова, но вид стягивающего с себя хакама Гриммджоу перекрывает чувство дискомфорта. Выбивает весь воздух из лёгких, когда снимает с неё сначала юбку, а затем и трусики. Риэ до дрожи в пальцах хочется коснуться его там. Провести сжатой ладонью по всей длине. Пересчитать каждую выступающую венку. Но Гриммджоу не позволяет сделать ничего из задуманного, перехватывает её запястья одной рукой, удерживает так крепко, что Риэ не смогла бы вырваться, даже не будучи ослабленной алкоголем и возбуждением. От чужих пальцев внутри оказывается удивительно приятно, совсем не так, как когда она редкими ночами трогала себя сама. Поражающе сильное возбуждение проходится раскалённой лавой по телу, а Гриммджоу будто не испытывает того же, словно ему не надо. Он двигает пальцами мучительно медленно, дразнится, кусает низ живота — прямо под сцепленными вместе руками, лижет тазовые косточки и не слышит. Не слышит, как она просит его остановиться, перестать издеваться и наконец взять её. В другом случае его довольная ухмылка обязательно бы разозлила её, но не сейчас. Потому Гриммджоу, наконец, прекращает дразниться, достаёт из неё пальцы и отстраняется на мгновенье только, чтобы в следующее заменить пальцы членом. Он входит медленно, словно боясь причинить ей боль, отчего Риэ в очередной раз забывает, что перед ней Гриммджоу, тот самый Гриммджоу, который не стыдиться на тренировках бить в полную силу. Хищный и пугающий Гриммджоу, от которого она обещала держаться подальше. Двигается он совсем едва, давая ей привыкнуть, и когда из её губ слышится первый стон, то срывается в быстром темпе, местами слишком резком, выбивающим из Риэ почти оглушающие стоны. — Чёрт, Риэ, чёрт, — хрипит Гриммджоу. Сквозь пелену опьянения и возбуждения Риэ отмечает, что он впервые назвал её по имени. — Какого чёрта эта так хорошо? — выдыхает он, словно не в силах поверить, что «соплячка» может принести ему столько удовольствия. Риэ с ним соглашается, — ей безумно хорошо, — но не отвечает. Она лишь качает бёдрами, поддаётся вперёд, и когда Гриммджоу с силой толкается, у неё плывёт сознание. Скажи ей кто-нибудь, что она когда-то будет произносить его имя таким тоном — умоляющим, граничащим со стонами, — она бы ни за что не поверила. Но вот она: подкидывает в ответ бёдра с его именем на губах, просит не останавливаться, впиваясь ногтями в его спину и руки; плывёт от тихих стонов, которыми Гриммджоу опаляет её ухо.

***

Утро ожидаемо встречает Риэ головной болью и невыносимой сухостью во рту. Она переворачивается на другую сторону, с лёгкостью растягиваясь на всей поверхности дивана, и утыкается лицом в подушку, на которой спал Гриммджоу. Его отсутствие её ни капли не удивляет: Риэ отчётливо слышала, как он ворочался, пытаясь незаметно выползти из хватки, — во сне она забралась на него едва ли не всем телом, потому как места на её небольшом диванчике для двоих не хватало, — а затем шорох одежды, но притворилась, что крепко спит, пытаясь выдержать обжигающий кожу взгляд. Вдохнув его запах, Риэ ощущает привычный морской бриз, словно она сейчас находится на скальном обрыве, наблюдая за бушующей в море стихией, а не в маленькой комнате с одним-единственным окном. И чувство это поистине захватывающее, дарующее свободу, ни капли не пугающее, как будто ей по силе покорить непослушную стихию. По правде говоря, Риэ рада, что ей не пришлось просыпаться с Гриммджоу под боком, испытывая снедающую неловкость. Уйдя, он показал — произошедшее не имеет никакого значения, а потому можно вздохнуть с облегчением и притвориться, будто ничего не было. Ещё какое-то время провалявшись в постели, Риэ решает покончить с безделием. Она с трудом встаёт с дивана, тело невозможно ноет, как никогда после самых тяжёлых тренировок. А ещё оно ощущается запредельно грязным и липким, и от этого ей хочется поскорее оказаться под горячим душем. Натягивая на себя форму, она замечает отпечатки пальцев и зубов Гриммджоу, что за ночь налились, краснея и вскоре будут похожи на синяки. Приходится приложить немало усилий, чтобы не корить себя за столь глупую выходку. «Переспала с Гриммджоу, немыслимо! Куда же делись твои заверения, что ты будешь держаться от него подальше?» Стук в дверь помогает вымыть из головы все ненужные мысли. В комнату по очереди вваливаются Пустынные Братья. — Доброе утро! Их бодрые голоса бьют по голове оглушительным звоном и Риэ едва сдерживается, что не прикрыть уши. Щёки и шея предательски заливаются румянцем, обжигая кожу — Риэ кажется, что они могу видеть каждый след, оставленный Гриммджоу, даже те, что скрыты одеждой. — Халлибель-сама попросила передать, что Риэ может собирать свои вещи, ведь за ней скоро придут. Если ещё секунду она назад она думала, что вполне в состоянии пережить тот стыд, что накатывает с брошенными на неё взглядами Братьев, то теперь она готова провалится под землю. Или спрятать голову в песок, как это делают страусы. Благо песка тут достаточно, чтобы себя в нём закопать. Голос у Нелл донельзя радостный. Ей и в обычное время не занимать жизнерадостности, а сейчас, когда вот-вот явится Ичиго и вовсе светится от счастья. Да уж, хуже момента не придумаешь. Риэ прочищает горло, прежде чем поинтересоваться успеет ли она принять душ. Троица вызывается составить ей компанию. Ямазаки благодарит судьбу за то, что Нелл ослеплённый собственным счастьем ребёнок, не замечающий ни багровые пятна на неприкрытом юбкой бедре, ни запах Гриммджоу, отпечатавшийся на её коже. После горячего душа, Риэ, отмыв с тела воспоминания о Гриммджоу, переодевается в шихакушо и молча следует за троицей к выходу из замка, забирая у Дондончаки свой плюшевый рюкзак. В этот раз Ичиго приходит не один: Ренджи стоит рядом, машет рукой в приветствии, едва Ямазаки покидает стены замка. Она обнимает Ренджи, прячет своё смущение в вороте его косодэ, накатившее с двойной силой, стоило ощутить силу и надёжность, что исходит от него вдобавок к уюту, охватывающий её рядом с Ичиго. Но подойти к нему Риэ не успевает — Нелл сбивает его с ног точно так же, как делала это при первой встрече. Наслаждаясь осознанием, что вот-вот и она окажется дома, увидит Даичи, обнимет его до хруста костей, и наберёт Нацуко, чтобы поделиться новым, совершенно неожиданным опытом, Риэ вдруг чувствует, как воздух становится тяжелее, накатывает волной, бушующей на море бурей, которая грозит перерасти в настоящее стихийное бедствие, разрушающее всё на своём пути. Обернувшись, Риэ замечает стоящего около входа Гриммджоу, наблюдающий за ними с хищным оскалом. Он всегда ощущался неспокойным океаном и за время, проведённое с ним, Риэ успела привыкнуть к этому чувству. Но теперь всё по-другому, словно усиленное во много раз, поражающее своей разрушительностью. Неужели встреча с Ичиго на него так влияет? — Эй, Куросаки, как насчёт реванша? Ещё вчера вид раздражающей ухмылки и дерзкие слова разозлили бы Риэ, но сейчас, глядя на шрам, тянущийся вдоль груди и живота, на покрытые царапинами руки, выглядывающие из-под коротких рукавов, и на собственные следы на чужой шее, в голове всплывают туманные картинки прошлой ночи. — Прости, но я сейчас немного занят, — спокойно отвечает ему Ичиго. Гриммджоу равнодушно пожимает плечами, словно ему и не нужен был этот бой, словно не он сам его предложил. — Тогда я буду ждать тебя, — ладонь Джаггерджака ложится на рукоять зампакто, — приходи, как только вернёшь свою реяцу. Ичиго лишь кивает, прощается с Нелл, нежелающей его отпускать, и остальными Братьями. Риэ прощается тоже, обнимает каждого и благодарит их за помощь, а затем они скрываются в тёмной пасти Гарганты.

***

Гриммджоу выдыхает всю глупость сложившейся ситуации, когда за Куросаки и соплячкой захлопывается Гарганта. У них с шляпником был уговор на защиту девчонки, если вдруг что случится, а он взял и трахнул её. И Гриммджоу глубоко сомневается, что изображающий из себя отца будет доволен подобной заботе с его стороны.