Рано или поздно ты будешь моей (Sooner or Later You're Gonna be Mine)

      Будучи еще совсем юной, Фриск никогда не задумывалась, достаточно ли у нее времени, чтобы заниматься тем, чем она сама хочет. Она считала, что ее режим – достаточно плотный и разнообразный – определился, когда ей исполнилось девять, и она вступила в школьный хор. В том, чтобы творить музыку заместо того, чтобы просто ее слушать – было нечто такое, во что тогда еще маленькая девочка была буквально влюблена, и с тех пор она втайне мечтала, что станет настоящей поющей сенсацией и будет выступать перед толпами людей.       Уже в девятилетнем возрасте Фриск понимала, насколько детской была эта мечта, ведь люди ее… дохода не имели связей или средств, чтобы в этом мире преуспеть, и все же это не мешало вкладывать в пение всю свою душу и получать внимание тех, кто хвалил ее голос – всех ее друзей без исключения и, к ее удивлению, учительницы пения в младших классах. Старушка с седым кулем, толстыми очками и кислым лицом, которое могло мгновенно расцвести улыбкой, должно быть, увидела в малышке потенциал, решимость и то, насколько выделялся ее талант на фоне других столь же сладкоголосых ребят, потому как предложила заниматься с ней во время ланча и после школы.       И они занимались. Они были отличной командой! Фриск пела гаммы и училась читать ноты с листа, а учительница знакомила ее с разными видами музыки и играла на фортепиано – пожилая леди буквально научила ее всему, что сама знала о мире музыки. И внезапно детская мечта уже не выглядела такой глупой и наивной.       Конечно, одно наличие мечты не означает, что ничего другого не будет приносить человеку удовольствия, и с ней было так же. После того, как занятия заканчивались и Фриск прощалась со своей пожилой подругой, она спешила к друзьям играть в бейсбол. А затем, спустя час или два, «раздав» мальчишкам мячей по первое число, девочка мчалась домой – наблюдать, как готовит мама и рассказывать о прошедшем дне, с нетерпением ожидая вместе с ней возвращения отца с работы.       Но в перерыве между тем, как она покидала учительницу и приходила на бейсбольную площадку, были несколько минут, которые кроха тратила только на себя, и, возможно, Фриск была чересчур ненасытной и эгоистичной, потому что это был ее любимый момент за целый день. Неподалеку от школы была кондитерская, в которой продавались самые невероятные разновидности сладостей, и у малышки была возможность побаловать свою внутреннюю сладкоежку. Благо, отец давал ей два пенни в неделю на личные расходы.       Толстячок, который заведовал этим магазином и который, казалось, радовался не меньше Фриск, продавал леденцовое ассорти по пенни за пакетик. Первый пакетик она покупала в понедельник и медленно поедала конфеты, однако, если не могла остановиться, то съедала все еще до вторника. Но если девочка была чуть более сдержанной, то у пакетика были все шансы продержаться до четверга. Тем не менее, вне зависимости от того, когда кончались сладости, она всегда совершала второй набег на кондитерскую в пятницу – и покупала еще пакет. И хотя она никогда не видела, как владелец заполняет пакетик леденцами, кроха была уверена, что он всегда накладывал ей чуть больше, чем должен был – однако, Фриск никогда не подмечала этого, а хозяин магазина не упоминал.       Такого рода «договоренность» ей разрушать не хотелось, но девочка поклялась себе, что когда состоится как певица, то ответит не меньшей добротой. К сожалению, спустя много лет этого мужчину убьют при попытке ограбления, когда он будет возвращаться домой, но девятилетняя Фриск не могла знать этого. Все, что малышка знала на тот момент – что он дарит ей бесплатные леденцы и что однажды она точно отблагодарит его за это.       Повзрослев, девушка из всех сил старалась не вспоминать о добром пухляше или о своей первой учительнице по хору, которая умерла от сердечного приступа несколько годами позже, когда Фриск уже поступила в старшую школу. Старушка не переставала помогать ей, даже когда кроха окончила младшую школу, но ее возраст не позволял заниматься с Фриск и дальше, так что она поступила по-другому: женщина замолвила за свою воспитанницу доброе словечко перед учителем по хору из старшей школы и даже каким-то образом выбила для девочки индивидуальные занятия.       Вскоре после этого пожилая леди уехала из города, чтобы жить рядом со своими повзрослевшими детьми. Ее тело нашли рядом с пианино.       И если бы уже тогда девятилетняя Фриск знала это, то она бы из кожи вон лезла, рассыпаясь этим двоим в непрестанных благодарностях, но, будучи ребенком, даже столь милым и наивным, она не понимала, что ждать и бездействовать – не всегда хорошо. И так ее повседневная жизнь продолжалась походами в кондитерскую после личных занятий до тех пор, пока малышка кое-что не заметила в витрине.       А лежала там новая вкусняшка, и лишь один ее внешний вид заставлял девочку пускать слюни. В огромной красной коробке с позолотой лежали сорок восемь крендельков, покрытых молочным шоколадом. Одна коробка стоила восемь пенни – достаточно дорого, но когда хозяин кондитерской предложил ей попробовать образцы для дегустации, она решила купить ее. И начала копить.       Четыре недели кроха не ела конфеты, и, вспоминая те дни, Фриск готова была поклясться, что у нее была сахарная ломка. Она потела, постукивала пальцами по всему, к чему прикасалась ее ладошка, и очень агрессивно вела себя в игре в бейсбол – и это лишь малая часть того, что с ней происходило, но девочка решила накопить столько, сколько нужно, и когда расплатилась за коробку, продавец рассмеялся и посоветовал не съедать все за раз – а она посмеялась в ответ и направилась домой, пряча коробку в рюкзаке. Фриск знала, что если родители увидят ее, то отберут и начнут контролировать, сколько штук за день она съела, и хотя малышка любила своих родителей и понимала, почему они так поступают…       … НИКТО не посмеет забрать ее коробку шоколадных крендельков! НИКТО!       И тем же вечером, когда родители отправились спать, она села на кровать, скрестив ноги, и открыла коробку. И съела одну штучку. Затем еще одну. И еще. Шоколад был таким вкусным, что кроха просто не могла остановиться, пока не съела треть содержимого коробки. А затем половину. И прежде, чем Фриск поняла, что произошло, все сорок восемь крендельков были съедены в один присест.       А затем она уснула с полным желудком и довольной улыбкой на лице.       ... На следующее утро девочка проснулась с болью в животе – и боль была беспощадна. Нечто настолько мучительное она испытывала впервые: боль была настолько сильной, что малышка даже не могла выбраться из кровати. В животе кололо так, будто безмерное количество маленьких ручек разрывали на части ее внутренности – медленно, но верно. Было так плохо, что она даже решила, что умирает, и на задворках разума проскользнула случайная мысль, способно ли такое количество шоколада вообще кого-нибудь убить… «сладкая» смерть или что-то такое…       Фриск позвала маму, и когда оба родителя ворвались в комнату, то запаниковали, увидев, как сильно мучается их дочка, и уже хотели было вести ребенка в больницу, пока отец не нашел пустую коробку из-под сладостей под кроватью.       Она помнила, как слабо улыбнулась со слезами, покалывающими глаза, а затем посмотрела на маму. Женщина сложила на груди руки и опустила взгляд на девочку, а потом покачала головой. Отец же продолжал смотреть на пустую коробку с преданным и чуть ли не обиженным, надутым выражением.       – Ты все съела и даже не уго… – начал было он, но успел заметить смертоносный взгляд своей женушки.       Мама вздохнула и присела на кровать, заботливо укладывая детскую головку к себе на колени.       – Ну, Фриск, похоже, из туалета ты сегодня не выйдешь, – и когда она это сказала, малышка заметила, как уголки маминых губ поползли вверх, пока она наконец не разразилась улыбкой. – Полагаю, урок ты усвоила?       Кроха кивнула, поглаживая ноющий живот. Она усвоила урок. На следующей неделе девочка вернулась к прежней схеме с двумя пакетиками леденцов в неделю. Вернулась к прежней рутине. Однако об этом она решила не рассказывать родителям, поступив довольно мудро.       Но, какой бы забавной не была эта история с шоколадными крендельками, не было сомнений, что это была самая ужасная боль, которую Фриск пришлось испытать. Она не могла припомнить похожего случая, когда она буквально сгибалась в три погибели, не способная даже пошевелиться, и все же…       … Тот шоколад, из-за которого у нее болел живот, был пустышкой в сравнении с той болью, что девушка переживала сейчас, очнувшись в огромной кровати – не своей – в комнате, которая так же не была ее собственной.       Та боль и рядом не стояла, потому что проснулась девушка как ужаленная: в бок кольнуло так, будто кто-то со всей силы пнул ее в живот, и ей даже пришлось задержать дыхание.       И в отличие от боли, вызванной от переедания сладкого, боли, которая отдавалась лишь в животе – эта пульсирующая боль охватила почти всю нижнюю часть тела.       Но и это было не все. Даже наевшись шоколада Фриск все еще могла двигаться. И хотя это было болезненно, но все же возможно. Что бы ни вызвало ее нынешнюю агонию, оно сделало девушку слабой и полностью лишило ее энергии. Она была так слаба, что даже не могла найти в себе сил поднять тяжелое, но очень теплое и пушистое ярко-зеленое одеяло.       И как же она была истощена. Фриск предчувствовала, что если закроет глаза, то снова мгновенно вырубится вопреки боли, а ей этого не хотелось.       Особенно теперь, когда девушка осмотрелась вокруг, обняв руками живот в жалкой попытке его успокоить, и почувствовала первые позывы тошноты из-за паники, которая невольно заставила боль отойти на второй план и всецело избавить ее от изможденности.       – Какого черта…       Она находилась в детской комнате. Огромной детской комнате, и, судя по обстановке, родители ребенка не пожалели денег, чтобы дать своему чаду все самое лучшее. Стены были окрашены в пронзительный небесно-голубой цвет с белыми облаками на фоне, и, вопреки растущему внутри нее ужасу, Фриск пришлось признать, что художник проделал потрясающую работу. Нарисованные облака казались на ощупь пушистыми и мягкими, как если бы она действительно могла коснуться их.       Пол был укрыт мягким ковром, и, как это частенько бывает, он не был одноцветным. На ковре был вышит восхитительный цветочный орнамент, окрашенный в самые разные тона. Все цветы отличались друг от друга: некоторые напомнили девушке те странные растения, которые принес в кармане Азгор.       В комнате также стоял шкаф, полный книг, и Фриск могла бы поклясться, что все книги были детскими и подобранными исключительно под стилистику комнаты. Рядом со шкафом стоял переполненный сундук с игрушками. Она немного прищурилась, пытаясь их разглядеть. Одной из них точно была бейсбольная перчатка. Другая же, которую девушка все же смогла рассмотреть в целой горе игрушек, была кукла странно выглядящего животного, наполовину собаки, наполовину кота. (прим.переводчика: ребят, КОТОПЕС!)       Морщась от невообразимой боли, Фриск придвинулась к краю кровати, стараясь дышать медленно и ровно, чтобы облегчить боль в ноющем теле, насколько это возможно, и наконец заметила, насколько широким был матрас. Немного успокоившись, она посмотрела с кровати на пол. И именно тогда девушка поняла, как высоко она лежит.       Казалось, будто постель смастерили для гигантского ребенка. Или, может быть, для ребенка монстров. При мысли о «монстрах» Фриск неожиданно моргнула, и воспоминания стали возвращаться к ней.       «Что случилось?», подумала девушка, стараясь мыслить логически и разгадать, почему она оказалась в этой комнате в таком состоянии, и в то же время надеясь, что паника не возымеет контроль над эмоциями. Но, судя по тому, как тяжко она дышала и как сильно билось ее сердце, Фриск осознала, что эта битва уже проиграна. Каждая клеточка ее мозга кричала, чтобы она валила нахер из этой странной детской комнаты и бежала, пока не найдет подмогу, но в ней не было сил даже чтобы откинуть с себя одеяло, самостоятельно встать, будучи в теле, изнывающем от невероятной боли, и куда-то бежать.       Поэтому девушка заставляла себя раздумывать, пытаясь отодвинуть на задворки разума боль. Физически Фриск ничего не могла сделать, но если она не начнет мыслить разумно, компенсируя неподвижность, мозг переключится на другой вариант – позволит страху возобладать над ней, а это была НЕ самая лучшая идея. Это ей точно НЕ поможет. Худший вариант из всех возможных. Поэтому девушка начала воскрешать в памяти события дня, изо всех сил борясь с растущей в груди тревогой.       «Джим отвез меня в Фелл Сити, и тот странный водитель остановился в районе, который называют ЖАРКОЗЕМЬЕМ. Я вошла в «У Гриллби». Прошла прослушивание. А потом встретилась с Ториэль и Азгором. Ториэль приняла меня за своего мертвого ре…»       Дверь в комнату распахнулась, и Фриск резко подняла голову, не зная, чего ожидать. Однако, понимая, что физически она ничего не может сделать, дабы себя защитить – что было просто ужасно… Ну, на «нет» и суда нет. Девушка могла лишь делать то, на что способна.       «Сохраняй спокойствие, Фриски. Сохраняй спокойствие хотя бы сейчас», сказала она про себя, но вопреки ее совету все тело напряглось, продолжая стонать от боли.       Вошла Ториэль. Лицо ее было мрачным и суровым, снова чем-то напомнив девушке холодную и могущественную королеву, но когда глаза монстра встретились с человеческими, ее хмурое выражение смягчилось, и взгляд неподдельного облегчения и счастья украсил ее черты – это немного успокоило Фриск, но лишь немного. Она все еще не понимала, где находится и что произошло, но, по крайней мере, она увидела знакомое лицо. Лицо, которое обращалось к ней с добротой.       Леди-монстр с дрожью в голосе вздохнула.       – Ох, слава богу, ты очнулась, дитя мое, – сказала она, затаив дыхание и сложив руки вместе. – Мы с мужем не знали, что и думать, когда ты рухнула прямо на сцене…       – Я рухнула прямо на сцене? – спросила девушка, совершенно растерянная и сбитая с толку. «Когда это я была на сцене? Последнее, что я помню, что… погодите… что было последним, что я вообще запомнила?»       Ториэль кивнула и тихо и печально заблеяла, прервав думы Фриск. Нервно переминая руки, леди подошла к кровати и опустилась на колени до уровня глаз человека, положив мягкую звериную ладонь на лоб девушки, будто проверяя температуру. Такого рода близость БЫЛА БЫ неудобной, если бы столь явная и искренняя забота миссис Дриимур о ней не была невероятно трогательной, особенно учитывая то, что Фриск была для нее не более чем просто знакомой.       Личности вроде Ториэль всегда напоминали девушке, что в этом мире еще жива надежда.       – Как ты себя чувствуешь, дитя мое? – нежно поинтересовалась леди-монстр. – Болит что-нибудь?       Когда очередной болезненный приступ заставил желудок сжаться еще сильнее, Фриск кивнула и поморщилась. Дыхание стало тяжелее, только в этот раз таким оно было лишь от боли. Девушка мучительно застонала. Миссис Дриимур снова жалобно заблеяла и привстала.       – Ох, милая. Бедное, милое дитя, – сказала она, и ее голос был преисполнен беспомощностью и печалью, что очень удивило Фриск. И всего на мгновение она действительно почувствовала вину за то, что расстроила Ториэль. – Пожалуйста, только не отчаивайся. Я сейчас вернусь с…       – Где я? – спросила девушка. Она не хотела так грубо прерывать огорченного монстра своим вопросом, заданным так внезапно и так бестактно, но боль становилась все сильнее. Стиснув зубы, Фриск сжала колени. В постели она буквально увядала.       Теперь, когда леди-монстр так уверенно растопила страх человека, волнение и тревога, которые сводили боль к минимуму из-за страха неизвестности, также исчезли.       – Что случилось, Тори… Миссис Дриимур?       Ториэль выглядела удивленной, как будто этот вопрос стал для нее полнейшей неожиданностью.       – Ты не помнишь? О, боже, ну… Если честно, сама не знаю, но… – начала было она и вздрогнула, когда девушка снова застонала. – После того, как мы закончили есть пирог…       «Пирог. Верно, я ела пирог. Ториэль его испекла, а затем я…»       – … ты залезла на сцену и начала петь песню. Милую песенку о волках.       Фриск слабо улыбнулась подобному комплименту, и, к ее облегчению, Миссис Дриимур ответила ей тем же, вопреки беспокойству в глазах девушки.       – Очень красивую, стоит сказать, но на втором куплете твое тело… – она вздрогнула, вспоминая тот момент, – твое тело начало дергаться в судорогах, и ты упала на пол.       Фриск нахмурилась, пытаясь вспомнить тот миг, но не могла. Она даже не помнила, как доела пирог. Девушка смогла восстановить в памяти, что он был просто невероятно вкусным, даже лучше, чем фирменный торт ее матери – «Красный бархат», что она вообще считала невозможным – но не могла припомнить, как доедает целиком кусочек тортика и как затем поднимается на сцену. Помимо прочего, она не могла вернуться мыслью к тому моменту, как ее тело начало трястись, как и к тому, было ей весело тогда или нет…       – И после того, как ты упала в обморок, мы пытались привести тебя в чувства, но ты не просыпалась… поэтому мы с мужем решили, что будет лучше отвести тебя домой. Наш дом значительно ближе, чем больница, и у нас есть доктор, очень замечательный доктор, на самом деле самый лучший – который живет с нами. Мы сочли, что она сможет тебе помочь, ведь она была доктором Чары, пока та росла, и знает намного больше о здоровье людей, чем простые врачи из нашей больницы.       Девушка молчала и просто слушала.       – Значит… – начала Фриск, чуть застонав от боли и заставив Ториэль в ужасе прикрыть рот. – Я у вас дома? – она задала довольно глупый вопрос, но леди-монстр лишь кивнула.       Превозмогая все возрастающую боль, девушка еще раз окинула комнату взглядом, и по ее телу пробежали мурашки. Если она была в детской – а эта комната была без сомнения сделана для детей – разумно предполагать, что это прежняя комната Чары или Азриэля, и Фриск, должно быть, лежит в одной из их кроватей.       «Я, абсолютно беспомощная, лежу сейчас в детской теперь уже мертвого ребенка в доме у незнакомцев. Если бы не Ториэль, вся эта ситуация напоминала бы историю из какой-нибудь книги ужасов».       Она снова моргнула, когда голос миссис Дриимур вернул ее к реальности, и стыдливо вспыхнула румянцем, потому как прослушала, что сказала леди-монстр.       – Я… – Фриск закрыла глаза. – Простите. Я не расслышала.       Она не открывала глаз и вдруг почувствовала, что Ториэль села на край кровати.       – Ты не против, если я кое–что попробую…? – тихонечко спросила миссис Дриимур. Из-за такого странного тона девушка распахнула глаза и вопросительно уставилась на монстра. – Думаю, я могу тебе помочь. По крайней мере Чаре это всегда помогало, – быстро добавила она, когда Фриск не ответила.       «Я готова на что угодно, если ты сможешь хотя бы немного ослабить эту боль», подумала девушка, прежде чем в ее голове возникла немного… резковатая мысль: «Может, тебе просто стоит попросить ее вызвать доктора, Фриски? Она же сказала, что не знает, что с тобой не...»       Но все мысли исчезли, когда леди-монстр откинула с человека пушистую «броню», дав возможность понять, что девушка была одета НЕ в то, в чем приехала в ЖАРКОЗЕМЬЕ. Единственное, что прикрывало ее тело, была короткая ночная рубашка. Маленькая детская ночная рубашка. Маленькая детская ночная рубашка с утятами. Она была подозрительно удобной, потому как сидела просто идеально, хотя едва прикрывала бедра. И со смущенным возгласом, из-за которого Ториэль даже подпрыгнула от неожиданности, Фриск схватилась за край ночнушки и попыталась укрыть ноги, но без особого успеха.       Чувствуя, как у нее пылает лицо, девушка уставилась на миссис Дриимур и смогла лишь взглядом указать на странный наряд, вместо того, чтобы наконец задать постыдный вопрос. И всего на долю секунды на лице леди-монстра возникла улыбка, которая заставила Фриск почувствовать себя… неуютно. Это была именно та улыбка, которой одаривают маленьких детей, когда они делают что-нибудь милое. Но, может, ей просто показалось, потому что когда девушка моргнула, на лице Ториэль уже отражались печаль и волнение.       «Должно быть, показалось. С чего бы ей так улыбаться?», подумала Фриск и снова чуть было не пропустила слова монстра мимо ушей.       – Это старая ночнушка моего сына. Единственное, что тебе бы могло подойти из того, что я нашла, – пояснила она, прежде чем с извинением улыбнуться. – Я понимаю, что это чересчур, дитя мое, но я не думала, что будет разумно оставлять тебя в собственной одежде после… – миссис Дриимур отвернулась, а затем наклонилась и прошептала, – После того, как ты не «сдержалась» на сцене…       – ЧТО? – вскрикнула девушка, чувствуя, как лицо еще больше наливается кровью. На нее нахлынул очередной приступ боли. «Я не только вырубилась, но еще и обмочилась?!» Леди-монстр быстро покачала головой.       – О, нет, дитя мое, не расстраивайся. Доктор Альфис говорила мне, что переживать – это худшее, что ты сейчас можешь сделать для самой себя. И потом, – произнесла Ториэль с мягкой улыбкой. – Ты не могла это контролировать, так что нет нужды смущаться.       С кратким стоном, еще больше сконфузившись, чем когда-либо за всю свою жизнь, Фриск закрыла лицо руками.       – Ну, ну, все хорошо, дитя мое. Порой люди болеют. Здесь нечего стыдиться, – нежно произнесла миссис Дриимур, удобно усаживаясь на кровати. – Я… Если честно, меня совсем не радует видеть тебя в столь болезненном состоянии, и мне хочется верить, что я все же могу тебе как-нибудь помочь, – снова предложила она.       При напоминании о боли очередной приступ скрутил живот девушки в узлы. Она застонала, чувствуя, как пот стекает по лбу, а затем быстро закивала, просто желая, чтобы боль прекратилась.       – Я должна признать, что это может показаться тебе немного… странным, но, пожалуйста, помни, что я желаю тебе только добра.       Фриск нахмурилась из-за столь… необычного подбора слов, но не успела их обдумать, когда леди-монстр чуть подвинулась и села на кровати, скрестив ноги в позе лотоса. Она не знала, что Ториэль имела в виду под «странным», но точно не ожидала, что ее голова окажется на огромных и мягких коленях миссис Дриимур. Лицо раскраснелось еще больше, если это вообще было возможно, когда леди-монстр в нежной и мягкой манере начала поглаживать ей живот.       Все это напомнило девушке тот день, когда она переела крендельки. Ее мама провела весь день в роли личной подушки, поглаживая живот маленькой девочки каждый раз, когда кроха начинала изнывать от дискомфорта.       Только в этот раз ситуация была другая. Совсем другая. Это было не просто «странно». Это было неуютно, и даже если Ториэль и хотела, как лучше, это было просто… тревожно и чудно, чтобы Фриск просто продолжала это терпеть. Но в тот момент, когда она хотела уже сказать леди-монстру, что ей неловко, что к ней так прикасаются, случилось нечто удивительное.       Боль действительно начала исчезать! Чудесное охлаждающее чувство проникало вглубь кожи девушки, мгновенно остужая бурлящую боль, что заставляла сгорать каждый нерв в нижней части тела. Миссис Дриимур действительно сделала так, что боль ушла. Конечно, Фриск не знала точно, как она это сделала, просто поглаживая ее живот, но, судя по встречам с другими монстрами, девушка начала думать, что у их вида много разных талантов.       «Думаю, талант Ториэль – это вот так по-матерински поглаживать живот и избавлять от боли», подумала Фриск, и хотя ей все еще было немного неловко, она не могла удержаться от радости, так как боль, казалось, покидала ее тело. Без задней мысли девушка с облегчением вздохнула и еще больше утопла в мягкой шерсти коленей леди-монстра. Однако на подсознательном уровне нежные и пушистые лапки миссис Дриимур были похожи на ласковые ладони мамы. Это было то самое чувство, без которого Фриск прожила больше десяти лет с того случая, когда ее мать сгорела заживо на фабрике в пожаре. И чувствовать это снова…       … Было просто чудесно.       Ториэль любяще усмехнулась.       – Говорила тебе, я знаю, что делаю.       – Спасибо. Как вы вообще это делаете?       Леди загадочно улыбнулась ей и подмигнула.       – Прикосновение матери любого заставит чувствовать себя лучше.       – Даже если это немного странно, – произнесла девушка с ухмылкой на лице, проигнорировав, как она сама отреагировала на слова миссис Дриимур. Ториэль точно говорила о своих детях. Леди-монстр засмеялась, но продолжила гладить живот.       – Я разве тебе не говорила? Не волнуйся, со временем эта неловкость исчезнет.       С этими словами Фриск открыла глаза.       – Что вы имеете в ви…       – Полагаю, сейчас, когда твой живот уже не болит так сильно, я могу рассказать тебе о диагнозе доктора Альфис касательно того, что с тобой произошло, – оборвала миссис Дриимур. Девушка моргнула, сразу позабыв, что собиралась сказать, и ожидая продолжения.       – Так вот, когда доктор Альфис в первый раз тебя осмотрела и проверила все твои… – Ториэль глубоко задумалась и нахмурилась, покуда Фриск пребывала в нервном предвкушении. – Прости, я знала все эти термины, когда Чара еще была жива, но после ее смерти они как будто испарились из памяти… Но после того, как доктор Альфис проверила твои… жизненные показатели… – она улыбнулась, явно гордясь собой. – Да, жизненные показатели – она сказала, что не смогла ничего такого обнаружить. Дыхание в норме, с пульсом тоже все хорошо... Все в порядке.       Девушка нахмурилась. «Тогда почему я вырубилась…»       – У тебя есть склонность к… оох… как там говорила Альфис? – Фриск начала испытывать нетерпение. Лицо леди-монстра прояснилось. – У тебя есть склонность к приступам? – спросила она.       Вопрос вогнал девушку в ступор. «Приступы?!» Но чем больше она думала о том, что с ней случилось, тем больше мысль о приступах казалась разумной.       Много лет назад у одноклассника Фриск был приступ. Его шея начала очень жутко извиваться. Он стал издавать странные, пугающие звуки, а потом обмочился перед всем классом и упал в обморок.       И судя по тому, что ей рассказала Ториэль, подобное могло приключиться и с ней. Но оставалась только одна проблема:       – Но у меня никогда раньше не было приступов, миссис Дриимур…       – Зови меня ма… эм… Ториэль. Пожалуйста, – с улыбкой ответила она. – В нынешнем положении мы вполне можем считать друг друга друзьями, дитя мое.       Ровно с такой же улыбкой девушка кивнула, а затем посмотрела на лапы леди-монстра, которые все еще поглаживали ее живот.       – Мне уже намного лучше.       На лице миссис Дриимур возникла натянутая ухмылка, которую Фриск опознала как недоверчивую. Иначе зачем еще ее руке оставаться на животе девушки, когда она сказала, что в порядке?       «Она скорее всего просто хочет убедиться, что мне действительно лучше».       Медленно и очень нежно монстр убрал голову человека с коленей и уложил ее обратно на подушку, поправив пряди, что в процессе упали Фриск на лицо. Девушка проигнорировала, что когти монстра нечаянно задержались на ее коже чуть дольше, чем обычно.       – К слову о докторе Альфис. Думаю, я приведу ее, чтобы она смогла объяснить тебе все поподробнее, чем я, – произнесла Ториэль, вставая с кровати и расправив складки платья. – А пока мой муж заварит тебе немного чая. Должно быть, ты очень хочешь пить.       Теплый голос монстра чуть не заставил Фриск расплакаться. Ей нечем было отплатить миссис Дриимур за все, что она для нее сделала.       – Спасибо за доброту, Ториэль. Я не знаю, как у вас, но в моем городе добрых людей немного, и они редко встречаются. Встречать таких, как ты, всегда так здорово, – сказала Фриск и протянула руку, потому что это было единственным, что она в тот момент могла дать.       В глазах леди-монстра зажглось что-то очень яркое, когда широкая и счастливая улыбка озарила ее лицо. Мягкая пушистая лапа миссис Дриимур проглотила маленькую человеческую ручку и чуть сжала ее в своей.       – Ты такой чудесный ребенок, моя крошка, и я рада, что ты наконец очнулась. Мы с мужем так за тебя волновались.       «Наконец?»       – Как долго я спала?       – Где-то часов семнадцать.       И тогда в уме девушки вспыхнуло лишь одно имя: Санс.       «О, Господи! Санс! Я продинамила Санса! О, черт, он будет в ярости… он просто…», Фриск на мгновение замерла, когда в голову вдруг пришло осознание. «А знаете, что? Нет, он не имеет никакого права злиться на меня, потому что я заболела. Когда я вернусь домой, и он начнет бычить, ему прилетит хорошая такая ответочка».       – Я скоро вернусь, дитя мое, – произнесла Ториэль и с этими словами одарила человека еще одной улыбкой, а затем направилась к выходу.       – Спасибо еще раз, – спохватилась девушка.       – Всегда пожалуйста, дитя мое, – произнесла миссис Дриимур, прежде чем закрыть за собой дверь.       Теперь, когда боль ушла, Фриск попыталась встать с кровати, чтобы немного осмотреться, но, к большому разочарованию, она поняла: хоть ее страдания и закончились, тело было все еще слишком слабо, чтобы передвигаться. С жалобным ворчанием она сжала кулачки.