До захлёба

Первым, что я увидел в его палате, были цветы в кружке. Совершенно удивительной красоты цветы, какие не купишь в магазине. Их будто только-только собрали на горных вершинах. — Мой брат приносит их почти каждое утро, — сказал Айзек, заметив мой взгляд. — Когда мне больно, я смотрю на них и вспоминаю горы. Ему было пятнадцать. И как любой ребёнок с тяжёлой стадией лейкоза он выглядел словно инопланетянин. Только глаза у него были очень подвижные и выделялись на белом лице — прозрачно-зелёные, но с ярко очерченным тёмным контуром. Он осмотрел мою фигуру этими своими глазами, не так скептически, как доктор до этого, а скорее иронично, будто уже про себя прикидывал, сколько я продержусь. — Новенький? — спросил. — Ясное дело, старые уже закончились. Ты в курсе, что я умираю? И что вот это, — он слегка пренебрежительно окинул коротким жестом своё тело, растянутое на кушетке, — мой лучший вид? Я улыбнулся. Конечно, знал, что всё это в большей части напускное и что все истинные эмоции Айзека так или иначе не могли укрыться от меня, но всё равно счёл это хорошим знаком. В Калгари я примерно в середине обучения полгода навещал девочку Киру с опухолью мозга, она была постоянно напугана и несчастна, боялась оставаться одна и потому я часто сидел с ней до тех пор, пока она не засыпала. Из-за этого меня мучили такие мигрени, что я не мог есть — тут же рвало. — В таком случае будем считать, что нам обоим не очень повезло. — Я прошёл к кушетке и забрался на неё, усевшись у него в ногах. — Мне достался умирающий мальчик, а тебе — голубой с кольцом в носу. Он хмыкнул, сложил руки на груди и устремил взгляд вверх, приняв ещё более ироничный вид. — На прошлой неделе ко мне приходила студентка из медицинского, она постоянно так улыбалась и брызжела таким количеством позитива, что я испугался, как бы она не вскрыла мне глотку, когда я усну. Ну знаешь, никто не может быть настолько счастливым, если только он не сидит на кокаине или не убивает людей по ночам. Я сказал доктору, что больше предпочитаю видеть возле себя несчастных, избитых жизнью людей, чем это. Айзек был очарователен. — Ладно, признаю, что я не самый худший вариант. И кстати, вполне в меру избит жизнью. — Я улыбнулся и протянул ему руку. — Патрик. Его ладонь была холодной и сухой, а рукопожатие слабым. — Айзек. Между прочим, названный в честь того самого сына Авраама и Сарры, которого чокнутый папаша хотел принести в жертву, но потом передумал, узрев ангела. — А твоего брата случайно не Лазарем зовут? — Бери выше. — Адамом? — Ну… не так высоко. — Авелем? Мы рассмеялись. Я просидел до вечера, потому что у меня был выходной. Узнал, что Айзек любит фантастику, особенно «Звёздные войны» и всё, что на них похоже. Что его любимые книги — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона и «1984» Оруэлла. Что слушает он Green Day и Fall Out Boy, так чтобы погромче. Что любит горы и озеро Минневанку и особенно, когда гуляешь вокруг, встречаешь какое-нибудь животное и можно за ним понаблюдать. А ещё мороженое и чернику. Я расспрашивал обо всём этом, чтобы по мере своих возможностей наполнить его последние дни хоть какими-то крупицами радости, которые, подобно этим цветам в кружке, помогут в трудную минуту отвлечься от боли. Я пообещал прийти завтра, и хотя Айзек отпустил на прощание шуточку по этому поводу, я чувствовал, что он мне верит. Понимаю, почему некоторые волонтёры не выдерживают, почему, привязавшись к одному ребёнку, не решаются потом помогать другому, понимаю и не осуждаю их. Но рядом с этими детьми я всегда точно знаю, кто я есть, и хотя часто испытываю на себе их боль — точно знаю, что она и моя тоже. Выходя из палаты, я бросил последний взгляд на цветы в кружке, ещё не зная, что по воле случая встречу брата Айзека этим же вечером.