До захлёба

Соседи из второй квартиры оказались весёлой парочкой молодожёнов. Джуно и Джон Тёрнеры. Уж не знаю, как они так по именами подобрались, но звать их по отдельности не было никакой нужды: они всегда были вместе, говорили, заканчивая друг за другом фразы, шутили одинаково, смеялись одинаково и даже выглядели тоже одинаково. Словом, для себя я их определил как просто Тёрнеров. Иногда они приглашали меня к себе на ужин и травили всякие смешные истории с работы — работали Тёрнеры на почте. Сегодня они перехватили меня у двери, когда я вернулся из больницы, и стали приглашать на вечеринку. А стоило только сказать, что мне вдоволь хватило вечеринок в Калгари, так Тёрнеры в два голоса принялись меня уговаривать, уверять, что в Банфе буйных вечеринок не бывает, что все тут друг друга знают и что даже в «бутылочку» уже играть неинтересно, потому что все друг с другом по сто раз целовались. Они не дали мне переодеться, боялись, что я спрячусь и больше не выйду. Так я оказался в большом доме длинного, очень громкого и абсолютно пьяного парня, чьё имя забыл буквально через минуту после того как услышал. Он сообщил мне, что пишет стихи и даже прочёл довольно странное четверостишие, после чего предложил выпить и всучил бокал с прозрачной дурно пахнущей жидкостью и кубиками льда. Только сделав глоток, я понял, что это водка, и чуть не задохнулся — она прожгла во мне дыру. Хохоча во всю глотку, парень подсунул мне конфету, а Тёрнеры поспешили покровительственно утянуть меня знакомиться с разными людьми. Я отмечал про себя, как и в самом деле спокойна эта вечеринка и как всё это ничуть меня не занимает. Должно быть, так же я чувствовал бы себя и в Калгари, если бы не эта безвольная способность отражать чужие эмоции, словно зеркало. Я уже даже начал выдумывать, что бы такого внезапно «вспомнить» важного, дабы использовать как предлог уйти, но вдруг услышал, что хозяин вечеринки орёт у двери: — А-авель! Я машинально повернулся и увидел высокого парня с небрежно взлохмаченной тёмной кудрявой шевелюрой. Лицо его показалось мне выразительным, довольно ясно отражавшим эмоции, даже на расстоянии я мог определить, что он внимательно, но вместе с тем и немного устало слушает речь хозяина вечеринки и всё прекрасно понимает, потому что все эти слова ему уже давно знакомы. Его густые чёрные брови были разглажены, всё лицо спокойно и даже, я сказал бы, несколько томно, иногда он неспешно моргал, но при этом не сводил с собеседника глаз и один раз облизнул чётко очерченные губы, так что они стали влажными. Я силился разглядеть цвет его радужки, хотя и понимал, что с такого расстояния и при таком освещении это невозможно, но будто таким образом оправдывал для себя это бесстыдное разглядывание. Я совершенно перестал слышать протекавший вокруг меня разговор, словно увяз в гипнотической вибрации своего сознания, и вдруг меня будто прошибло током — Авель посмотрел прямо на меня, сначала довольно бегло, на секунду, будто уловил что-то постороннее, потом взгляд перескользнул на собеседника, но тут же, уже совершенно осознанно, вернулся ко мне. Это ударило мне в голову посильнее водки. Всё вмиг расплылось цветными пятнами, будто плеснули воды на акварельный рисунок, я быстро заморгал и отвёл глаза. Мне нужно было немедленно вписаться в разговор, но я совершенно не соображал, что вокруг меня говорили, так что, словно полный болван, прервал всех, спросив, где здесь туалет. Добравшись до него, я умылся холодной водой. Не знаю, почему это меня так взволновало. Должно быть, дело было в этой кружке с цветами — что-то настолько простое, насколько и удивительное, будто в одном таком жесте раскрывалась вся красота души, и сейчас она соединилась в моём сознании с этим красивым лицом, и я уже не мог себе представить другого лица у человека, который просыпается в несусветную рань, чтобы набрать цветов и принести их в палату к своему младшему брату. Я ещё не нашёл в нём определённого сходства с Айзеком, но уже был уверен, что это именно тот самый Авель. Стоит ли говорить, что уходить я передумал? Более того, я стал всячески вписываться в самые разные разговоры и даже снова что-то выпил, к счастью, не такое противное на этот раз. Украдкой я выискивал среди прочих Авеля, следил за ним и едва не прокладывал к нему путь, надеясь, что кто-нибудь увлечёт его в разговор, что он обольёт меня из своего стакана, да хоть что угодно, лишь бы нашёлся повод заговорить. Но всё было тщетно, и он даже ни разу не посмотрел в мою сторону. Я весь извёлся и хотел уже уйти, но Тёрнеры потянули меня играть в «бутылочку», потому что «ну хоть что-то новое». Я думал, что Авель играть в такое не станет, и ошибся — хозяин вечеринки притащил его и усадил рядом с собой, едва ли не напротив меня, и моё сердцебиение враз участилось. Вокруг меня творилось веселье, но в кои-то веки мои собственные эмоции перевешивали — я ужасно волновался, словно нецелованная девственница. Бутылка обходила меня (и Авеля) стороной. Когда она оказалась в его руках, он задержал её ненадолго и обвёл присутствующих взглядом. Буквально кожей я почувствовал, что взгляд этот остановился на мне, но распознать его содержание не мог. Сердце у меня в груди теперь билось с такой силой, что я ощущал это всем телом. Уж не знаю, совпало ли то, что бутылка указала на меня, или Авель умудрился как-то сделать это нарочно. Я поднял на него взгляд, он выглядел так же спокойно и томно, как и в момент появления здесь. И он так же спокойно подсел ко мне ближе. Я увидел цвет его глаз — такой же прозрачно-зелёный с густым тёмным ободком, как и у Айзека. Он коснулся моей щеки и слегка погладил большим пальцем. От него веяло теплом и едва уловимо пахло парфюмом. Я закрыл глаза, и он поцеловал меня, нежно и сладко, будто видел не в первый раз, а любил так мучительно. И да, в эти несколько секунд он в самом деле любил меня, безоговорочно и без всяких причин, как только и можно любить, словно не было иначе никакого смысла тратить время на поцелуй. Это опьянило меня, и в тот момент, когда Авель уже отодвигался назад, я ещё бесконтрольно тянулся ему навстречу, желая продлить это блаженное чувство. Вон он — я. Раскрывшее объятия хрупкое существо, отчаянно жаждущее, чтобы его полюбили. Ах, Боже, я впервые в своей жизни не желал быть собой настолько явственно и мечтал, чтобы чья-то злость или радость выхлестнула всё это из меня. Ещё до того, как подошла моя очередь крутить бутылку, я вышел из игры и поспешил уйти домой.