До захлёба

В больницу к Айзеку я вернулся на следующее же утро. Хотел отнести ему «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери, что привёз с собой. И да, было бы глупо скрывать, что я надеялся застать там Авеля. И я увидел его. Всего на каких-то пару секунд — он промчался мимо меня в холле, словно ветер, так близко, что можно было уловить запах свежей росистой травы от его футболки. И только то, как едва уловимо он задел моё плечо своим, могло свидетельствовать, что он, быть может, меня запомнил. Я обернулся и смотрел ему вслед, словно примагниченный. В кружке теперь были другие цветы. А на следующее утро снова другие. И на следующее после следующего. Но все они были прекрасны. Как я ни пытался подобрать время утреннего визита так, чтобы застать Авеля в палате, всё равно каждый раз опаздывал. Я встречал его на улице, в холле, в коридоре, но всегда лишь на пару секунд, мне не хватало смелости сказать и слово. Однажды я спросил Айзека, во сколько же он всё-таки приходит. — По-разному, — услышал в ответ и, конечно, не смог скрыть своей досады. Айзек тут же рассмеялся. — Я так и знал, что по утрам ты приходишь ради него! Я почувствовал, как щёки мои вспыхнули, и поспешил ответить: — Не только ради него. Мне приятно увидеть тебя в начале дня. Я не мог юлить перед Айзеком. Это было для меня противоестественно. Уж не знаю, кто вообще смог бы прикрываться ложью перед хрупким, похожим на инопланетянина подростком, который прекрасно осознаёт близость своей смерти. Если только человек, глубоко увязший в собственных иллюзиях. Я действительно скоро заметил, что по утрам Айзек был гораздо живее и общительнее, чем вечерами, когда он уже уставал и истощался лекарствами. Иногда он почти не разговаривал и только просил почитать книгу, а бывало, что его мучили боли, и я пытался всячески его отвлечь, хотя меня самого от этого одолевала тошнота или мигрень. Утром же, перед работой, я мог немного поболтать с Айзеком, расспрашивать о разном. Я узнал, что его родители были очень религиозными людьми — ярыми католиками («фанатиками», по мнению Авеля). Сейчас они много работали, чтобы оплатить лечение: отец на лесопилке, мама на нескольких разных работах. Я никогда так и не застал никого из них в больнице, оба бывали в разное время, между сменами, но на службе в церкви я распознал их сразу, интуитивно. Рослые и физически крепкие, но душевно истощённые, они держались близко друг к другу и яростно молились. Авель работал в местной газете (которую я вскоре стал выписывать). Меня поразила эта несхожесть между ним и его родителями. Они, казалось, воспринимали болезнь Айзека как Божью кару и всячески угнетали себя, стараясь вымолить прощение. Но Авель — нет, он будто увидел в этом обратное — повод жить до захлёба, всеми фибрами души. Думаю, Айзек, как и когда-то мама в моей семье, был единственным, что их связывало. — Он тебе нравится, правда? Этот вопрос оказался для меня неожиданностью. Я не смог бы ответить на него перед самим собой, но перед Айзеком это «да» сорвалось с моих губ раньше, чем я успел его осознать. Кажется, его это очень развеселило, ещё ни в одно утро он так много не улыбался. Он сидел на кушетке согнув колени, и жевал чернику из небольшой баночки, которую я принёс ему. Я, как и повелось, сидел по-турецки у него в ногах. — Думаешь, он… — Я совершенно не представлял, как сформулировать вопрос. — Ну не знаю. — Айзек посмотрел на меня прищурено. — У него, знаешь, сколько обожателей? Среди девчонок так вообще! Он, конечно же, дразнился, но я мог себе представить, что слова эти недалеки от правды. У Авеля не просто было красивое лицо, не просто красивое тело, он таил что-то мучительно красивое и внутри себя. Я подумал, что нет, он никогда не выберет меня, и ощутил ноющую тяжесть в горле. Но Айзек вдруг перестал улыбаться и подтянул ноги ближе к себе. — Если он тебе нравится, ты должен ему об этом сказать, Патрик. Просто сделай это, потому что я так прошу, ладно? Мне стало трудно дышать, и я кивнул.