До захлёба

Вечером следующего дня Айзеку было плохо. Я читал ему «Марсианские хроники» Брэдбери, но сидел не у него в ногах, как обычно, а рядом с ним, прислонившись спиной к подушке. Я приобнимал его одной рукой, его голова лежала на моём плече, и рубашка скоро стала влажной от его слёз, но он молчал, ни разу не прервав моего чтения, только иногда впивался пальцами в мою руку, и тогда мой голос срывался — горячая волна прошивала позвоночник и ударяла в голову. Меня поражала сила этого ребёнка, сила, с которой он справлялся с этой болью, и в этот вечер я чувствовал страх за него. Не должен был, потому что с самого первого дня знал о безысходности его диагноза, но всё равно чувствовал. Я боялся, что однажды приду сюда, а его уже не будет. К счастью, обезболивающее возымело хоть какое-то действие, и Айзеку удалось уснуть, но я ещё оставался с ним, просто гладил его по плечу и смотрел в окно. Мне было дурно, и я боялся, что если встану, меня стошнит прямо тут. К тому же я ждал Авеля. Утром мы пересеклись с ним в холле, как это случалось и раньше, но на этот раз, проходя мимо, он проскользнул пальцами по моей руке, а я, улыбнувшись, нашёл в себе смелость за него ухватиться, и тогда он приблизился и сказал мне на ухо так близко, что я ощутил на коже его дыхание: — Заберу тебя отсюда вечером. Его пальцы выскользнули из моих, а я ещё с минуту простоял на месте, пытаясь справиться с жаром, охватившим тело. Теперь он вошёл в палату осторожно, прикрыл дверь, посмотрел сначала на меня, а потом на Айзека, и с его губ сорвался неровный вздох. Когда я аккуратно выбрался с кушетки, то увидел, как Авель мягко поправляет подушку, как укрывает брата одеялом, и в этом было столько нежности, что в горле у меня стало больно, я подумал, что сейчас упаду на колени и разрыдаюсь, так что я поспешил из палаты в уборную. Там меня всё-таки стошнило, я умылся холодной водой и прополоскал рот. В холле я увидел Авеля одного. Он взволнованно перебирал пальцами, взгляд его был рассеян, и я понял — это была и его эмоция тоже. Мне хотелось обнять его, но я снова не решился, только взял за руку. Разговаривать не хотелось, и мы просто ездили по городу на велосипеде. Авель разгонялся всё быстрее и быстрее, а потом отпускал педали, и мы будто летели по воздуху. Я обхватил руками его грудь и прижимался щекой к спине, хотел разделить эту острую жажду жизни, напитать ею полную грудь. Постепенно мне стало лучше, и я смог свободно дышать. Когда стемнело, мы приехали к берегу Боу, это мелководная река, которая пересекает город. Легли на траву и смотрели на небо. На нём, на нашу удачу, не было ни одного облачка, только бесконечная бриллиантовая россыпь звёзд, от которой просто захватывало дух. Авель рассказывал мне о созвездиях. Я, кроме Малой и Большой Медведиц, ничего толком и не знал, и он показал мне Орион, Кассиопею, Гончих Псов и Волосы Вероники. Иногда он брал мою руку и рисовал ей по небу, обводя созвездие, и мне от этого становилось совсем легко. Но в моей груди ещё хранился след острого, едва сдерживаемого рыдания, и думаю, что в его тоже. Я хотел сказать, что понимаю его чувства, и в то же время не хотел обрывать исцеляющую лёгкость нашей близости на этом берегу. Может быть, он и без всяких слов знал обо всём и потому оставался сейчас со мной — не нужно было говорить о чувствах, подбирать слова, чтобы поделиться ими. Мне казалось, что мы лежим не просто плечом к плечу, а сердцем к сердцу, душой к душе, и несмотря ни на что я чувствовал себя счастливым.