До захлёба

Была такая несусветная рань, что я сначала подумал, будто это птица и натянул плед на голову, чтобы дальше спать. Но звук повторился. Цок — что-то стукнуло в стекло снова. А потом ещё раз, и ещё, пока я не поднял голову и не разглядел, что в закрытое окно летят мелкие камушки. Пришлось выбраться из постели и открыть его. Я увидел Авеля. На нём снова была трикотажная шведка — на этот раз насыщенно малиновая с несколькими продольными полосами. Волосы были разлохмачены и спадали на лоб. Он выискивал очередной камушек, но, услышав, что окно открылось, выпрямился и посмотрел на меня с улыбкой. Он сказал только: — Привет, — а сердцебиение у меня уже так участилось, что я мгновенно проснулся. — Привет. Что ты делаешь? — Я облокотился на раму. — Забираю тебя с собой. Я собрался за пять минут. Всюду ещё стояла сонная тишина, когда мы выехали. Нам почти не встречались прохожие. Было прохладно, но тепло Авеля согревало меня. Я не спрашивал, куда мы едем, блаженная нега окутала моё тело с головы до ног, я готов был ехать куда угодно, лишь бы только Авель оставался рядом. Мы приехали к Боу, но на этот раз со стороны водопада. Он был каскадным, невысоким, но бурным и создавал скопление воды, из-за которого образовалось единственное глубокое место во всей Боу. Здесь проходил туристический маршрут и обычно было полно людей, но сейчас ничего, кроме бурлящего водопада, не нарушало тишины. В свете раннего утра и в такой непривычной пустоте место выглядело удивительно. Слева — размывший горную породу водопад Боу, справа — поросшая лесом гора с двумя острыми вершинами, а сзади — ряды высоких сосен и пихт, из-за которых на возвышении выглядывали башни похожего на замок отеля. Авель опустил велосипед и начал быстро раздеваться. Я понял, что он собирается окунуться в воду, и по телу у меня пробежали мурашки. Он обернулся и рассмеялся. — Трусишь? Конечно, ведь вода была ледяной. У меня перехватило дыхание. Но он уже снимал шведку, и вид его обнажённой спины вызвал у меня истомное желание поддаться. И я разделся тоже. Авель взял меня за руку. Берег здесь был каменистым, легко можно было пораниться, но он точно знал куда ступать и вёл меня за собой — должно быть, он бывал здесь часто, если и вовсе не каждое летнее утро. Это было невероятно. Сначала мы ступали осторожно, и холод пронимал тело цепкими ледяными волнами, я крепко сжимал руку Авеля и дышал глубоко и часто, буквально глотая воздух, ощущал себя остро, всего разом от кончиков пальцев до кончиков волос. Это чувство было чем-то средним между испугом и восторгом. А потом вода накрыла меня с головой и стало тепло. Мы выбрались обратно на берег довольно скоро, я ни на секунду не выпустил ладони Авеля из своей, пока не ступил на ровную поверхность. Он достал полотенце из пристёгнутого к велосипеду рюкзака и отдал его сначала мне, а потом вытерся сам. Быстро одевшись, я вытряхивал влагу из кудрей. Меня не оставляло это чувство очень ясной осознанности. Казалось, будто мой жизненный механизм запустился на полную катушку. — Ты сумасшедший, — сказал я Авелю, и он рассмеялся. Потом мы поехали в кафе, где он обычно завтракал. В это же самое кафе я зашёл в свой первый день пребывания в Банфе, и официантка была та же самая — Дорис. На самом деле кафе ещё было закрыто — разумеется, в такую-то рань — но она открыла нам, когда Авель постучал в стеклянную дверь. — Ты гляди-ка! — воскликнула она, оглядывая нас обоих. — Два любителя ретро встретились. Надо же, прошло уже почти два месяца, а она всё ещё меня помнила. Авель на секунду взглянул на меня. Что-то вроде удивления или любопытства было в этом взгляде. Дорис сразу принесла нам две порции круассанов, они были горячими. Наверное, к этому времени только они и были готовы. Она спросила, что я буду пить, и я повторил за Авелем — он пил кофе со сливками. Это утро было полностью его, он открывал для меня свою жизнь, и я хотел в этом раствориться. — Что будем слушать сегодня? — дальше спросила Дорис, кокетливо переводя взгляд с меня на Авеля. Он взглянул на меня — глаза его улыбались — и ответил, что сегодня мы будем слушать Дина Мартина. А когда заиграла «That's amore», он буквально промычал от удовольствия, чуть прикрыв глаза, и поднялся из-за стола, чтобы пригласить Дорис потанцевать. Он кружил её по кафе, а она смеялась. Я жевал свой круассан, пока он был ещё тёплым, и не сводил с них глаз. Думал: сегодня я буду целовать его. Целовать, целовать, целовать. Это всё, о чём я мог думать теперь. Я смотрел, как он облизывает губы, сделав глоток кофе, и мои собственные губы невольно размыкались. Должно быть, он замечал всё это. Он смотрел уже знакомым мне прямым откровенным взглядом, будто испытывая меня. Мы поехали собирать цветы. Оставили велосипед и в гору поднимались уже пешком. Когда прошли достаточно далеко, Авель повернулся ко мне: — Жив? — спросил он. — Никогда ещё не чувствовал себя настолько живым, — ответил я честно. Он остановился, позволив мне отдышаться. — Никогда? Что же тебе мешало? — Я не знаю. Я даже не думал, что так бывает. До встречи с тобой я не знал, что жизнь может быть такой красивой. — Ты никогда не пробовал отпустить себя и делать только то, что тебе хочется? — Думаю, нет, не настолько. — Чего тебе хочется больше всего прямо сейчас? — Поцеловать тебя. Я ответил, не задумываясь, и в висках у меня застучало. Он смотрел на меня всё так же прямо несколько секунд — я думал, что умру на месте — а потом отшагнул назад и, прислонившись спиной к дереву, сказал: — Так поцелуй меня. У меня дрожали колени, когда я подходил. Но, едва остановившись, я поцеловал его сразу же, не позволив себе задуматься ни на секунду. Я боялся, что он не ответит, что решит меня помучить, но, конечно, он не стал бы растрачиваться на безответные поцелуи, только не он. Его рука легла мне на шею, я снова ощутил себя желанным и вконец потерял над собой всякий контроль, едва не набросившись на него. Поцелуй получился безумным — голодным, вязким. Возбуждение тягуче разливалось по сосудам, наполняя всё моё тело, я жаждал дать Авелю больше, показать, насколько он прекрасен для меня, и мои руки сами потянулись к его ремню. Я опустился перед ним на колени. — Вот что значит — полностью отпустить себя... — прикрыв глаза, тихо, почти шёпотом сказал Авель, и с его губ сорвался стон. Он положил ладонь мне на затылок и слегка подался вперёд, отчего по моему телу прошлась обжигающая волна возбуждения. Не помню, чтобы когда-нибудь, полностью осознавая себя, я делал что-то настолько сумасшедшее. Авель с самой первой встречи сумел открыть во мне настоящее, и теперь я перестал этого бояться, мне больше не хотелось это вытравить, я жаждал любви в полную силу, и не было лучшего способа получить её, чем отдать первым. Приходя в себя, мы немного посидели у подножья дерева. Авель, запрокинув голову, не открывал глаз, а потом резко распахнул их и сразу встал, молча подал мне руку. Мы почти не разговаривали, только иногда он рассказывал о растениях, которые нам попадались, а когда мы нашли небольшое скопление лютиков, собрал букет и заправил мне за ухо один цветок, отодвинув назад ещё немного влажные кудри. Когда мы вошли в палату Айзека, он после вчерашнего приступа выглядел более болезненно, чем обычно, но при виде нас двоих заулыбался. — Вы сделали это! — воскликнул он и получил щелчок по носу от Авеля, но тут же добавил ещё: — Теперь как приличные люди вы обязаны пожениться. — Кто сказал, что мы приличные люди? Моё лицо горело, и я поспешил сменить тему. — Как ты себя чувствуешь? — Так будто скоро умру. Я не знал, шутка это или нет. Лицо Авеля было серьёзным. Он присел на край койки возле подушки и поцеловал брата в макушку. — Я вас очень люблю, ребята, но эта херня начинает быть невыносимой. Теперь я понял, что Айзек говорит серьёзно. В горле моём защемило от мысли, что смерть — это его единственная возможность избавиться от боли. Авель понимал это тоже, и никаких нелепых слов утешения никто из нас не сказал. Вместо этого мы решили прогуляться и усадили Айзека на инвалидное кресло. Покатали его по больнице и двору. Он рассказывал, как они с Авелем провели предбольничный месяц: как сняли моторную лодку и вдвоём проплыли всю Минневанку, как запустили воздушного змея, а он оторвался и улетел, как устроили дома почти-взрослую вечеринку с пивом и ночь ужастиков, как уехали в Калгари и катались на метро туда-сюда. Эти истории были до краёв полны жизни, и они были самой жизнью. Жизнью, воспоминания о которой Айзек теперь бережно хранил. Никто не смог бы дать ему больше, чем дал Авель. Мы отвезли Айзека обратно в палату, когда было пора уходить. Авель уже опаздывал, поэтому мы прощались у велосипедной стоянки. Я отчего-то вдруг разволновался, не хотел его отпускать. — Ты не думаешь, что я немного… поторопился? Он понял, о чём я, сказал: — Иди сюда, — и прикоснулся кончиками пальцев к моему подбородку. Он хотел меня поцеловать, но мы были на виду у всех, и я отодвинулся. Его лицо тут же стало серьёзным, он поставил ногу на педаль, прокрутил её и уже проехал около метра, когда я сорвался с места и преградил ему путь. — Подожди, пожалуйста. Не мог допустить, чтобы он вот так уехал. Ведь на самом деле насколько было важно, что подумают прохожие? То, что подумает обо мне Авель, значило для меня гораздо больше. Я поцеловал его. И уезжая, он улыбался.