До захлёба

Это был последний светлый день Айзека. Дальше болезнь прогрессировала, и он только угасал, перестал улыбаться и всё меньше и меньше разговаривал. Авель позвонил мне и сказал, что родители теперь будут больше времени проводить в больнице, и мы откорректировали мой режим — теперь я приходил только под конец вечера на час или два, в зависимости от того как быстро Айзек засыпал. Конечно, семья сейчас была для него важнее, так было правильно, но я всё равно не мог отказаться от того, чтобы приходить хотя бы ненадолго, прикипел сердцем к этому ребёнку, и не мог не думать о нём. Это были непростые дни. По утрам я теперь заходил в церковь, чтобы немного посидеть там и поговорить с падре. Меня постоянно мучила одна мысль: все мы так боялись смерти Айзека, что эгоистично желали продлить его жизнь, забывая при этом и о продлевающихся вместе с тем страданиях. Но даже в ситуации столь неизбежной бороться с эти страхом было так непросто: казалось, что нечем будет заполнить образовавшуюся пустоту. Я просил падре помолиться со мной о том, чтобы Бог даровал Айзеку покой, и это помогало. Я молился и когда сидел рядом с ним на кушетке. Иногда мне становилось так дурно, что я уходил в уборную, соскальзывал на кафельный пол, и слёзы сыпались из моих глаз. Днём я мог забыться в работе. Магазину сделали большой свадебный заказ, и я посвящал ему много времени: рисовал эскизы, делал пробные букеты и согласовывал их с молодой парой, они оказались довольно забавными и постоянно придумывали что-то новое, ещё и ещё, а я был только рад помогать. Перрье тоже было доволен, его магазин обретал популярность. Но разлука с Авелем меня мучила, в эти дни мы не виделись, я не решался просить его о встрече, казалось, что это будет неуместно. Каждый день, заходя в палату, я первым делом видел свежие цветы в кружке как символ его любви и незримого присутствия. Это было как маленькая встреча с ним. Он позвонил мне сам, вечером в воскресенье, сказал, что ждёт меня в баре, и я примчался туда сразу из больницы. Я так хотел его видеть, его близость была мне так необходима, что, наплевав на всё, я крепко обнял его и поцеловал в щёку в полном людей зале, а он, повернувшись, поцеловал меня в губы. Это помогло мне больше, чем что бы то ни было, я враз почувствовал себя так хорошо, что мне захотелось улыбаться просто так. Я снова ощутил его мощную жизненную силу, которая, подобно электрическому разряду, встряхивала всё нутро. Мы немного посидели в баре, выпили по паре бокалов вина. Я был безмерно благодарен Авелю за его умение сполна проживать настоящий момент, быть всецело здесь и сейчас не только телом, но и мыслями. Мы не говорили ни о чём грустном, он рассказал мне об интересных проектах на работе, о людях, которых встречал в эти дни, а ещё о том, как утром спас перепуганную лисицу, застрявшую в кусте кизила. — Мне показалось, что она скорее предпочла бы остаться в этом кусте навечно, чем принять мою помощь. Когда она поняла, что свободна, то так драпанула… Мы смеялись. Нам было хорошо. Всё это было нашей жизнью, она не могла сузиться до чего-то одного. Мы ведь тоже могли умереть в любой момент, и что тогда? Как остро я понимал это сейчас! Потом Авель предложил поехать ко мне, и мы взяли такси. Я показал ему квартиру. Хотя в сущности она была такой же, как и у леди Розетты, даже мебель отличалась не так уж сильно, я всё же наполнил её и собой: книгами, рисунками, цветами; купил и разбросал по диванам и креслам несколько разных пледов и подушек, и постепенно квартира стала моей в большей степени. Я ужасно волновался от мысли, что Авель был здесь, у меня дома, что мы остались вдвоём вдали от всех посторонних глаз и что впереди у нас целая ночь. Я ещё болтал что-то отвлечённое, когда он вдруг спросил: — Мы будем обсуждать твою квартиру или заниматься любовью? У меня перехватило дыхание. Я шагнул ему навстречу. — Заниматься любовью… пожалуйста… Я касался его лица кончиками пальцев, отводил назад прекрасные тёмные кудри, зарывался в них ладонями. Мы долго и сладко целовались, неспешно избавлялись от одежды, растягивали каждый миг, чтобы выбрать его до дна. Он уронил меня на кровать, жадно обхватил ладонями бёдра, но тут же властность сменилась нежностью, ладони скользили по коже, а губы покрывали поцелуями моё тело. Я никогда не считал себя красивым, но стесняться тела, которое Авель так откровенно любил, я просто не мог. В его объятиях я не только был самим собой во всей полноте и осознанности, но я был и лучшей версией себя, я был любимым и я сам любил, до умопомрачения, так что хотелось выразить это всем телом, в поцелуях, ласках, в движениях бёдер навстречу, в безудержных стонах. Я позволил этому чувству овладеть мною полностью, каждой клеткой моего существа, и за эту ночь я испытал несколько оргазмов, пока наконец не достиг полного экстатического отрыва от земли.