До захлёба

Айзека не стало во вторник. Это случилось поздно вечером, когда я был с ним. Он сам, едва собравшись с силами, попросил меня остаться и не звонить никому из семьи. Не хотел, чтобы они видели. Я, конечно, понимал это и, несмотря на тяжесть в груди, был рад разделить с ним это время и эту боль — ведь лучше было, чтобы рядом оказался тот, кто его любит. Я держал его холодную ладонь всё то время, что сидел рядом на кушетке, пока в конце концов внутри меня не осталась только моя собственная боль — и будто ничего больше, она зияла посреди пустоты. Я осторожно встал с кушетки и поцеловал Айзека в макушку, повторив то, как это всегда делал Авель. Я совершенно не ожидал увидеть его в коридоре, когда вышел из палаты. Он сидел на кресле, опустив голову, лицо его было залито слезами. Должно быть, ему позвонила медсестра, но он не стал заходить в палату, поняв, что этого не хотел бы сам Айзек. К тому же наверняка знал, что не справится с эмоциями. Он обнял меня так отчаянно, так крепко, что застывшая боль обрушилась во мне водопадом. — Спасибо, что остался с ним, — сказал Авель, а я гладил его по волосам и целовал в висок, повторял: — Ему больше не больно, ему больше не больно… Мы долго сидели в этом коридоре вдвоём, не выпуская друг друга из объятий. Большинство людей на похоронах я не знал. Только некоторых встречал в церкви. Я всё время держался возле Авеля, он был напряжён и взволнован, нервничал, когда к нему обращались, особенно для того чтобы высказать соболезнования, поэтому я молчал и только иногда гладил его по плечу. Тем не менее, с ним мне было относительно спокойно, я легко мог дышать, но стоило только приблизиться его матери — её лицо было бесцветным и осунувшимся — как моё горло тут же туго стягивало, и я начинал задыхаться. Она всё время плакала. Отец держался мрачной молчаливой статуей. После молитвы, когда падре спросил, хочет ли кто-то сказать прощальные слова, я почувствовал, что Авель не может собраться с силами, и решил ему помочь, сказать первым. Я вышагнул вперёд и заговорил. — Когда я записывался в волонтёры, мне сказали, что я должен заботиться о своих подопечных, но не привязываться к ним, потому что они будут часто меняться. Но с Айзеком я нарушил это правило и полюбил его почти сразу же. Он покорил меня силой своего характера и удивительной добротой. Я был рядом с ним в его последние минуты. Ему было очень тяжело, но он оставался сильным до конца. Сейчас мне больно от того, что его больше нет с нами, но в то же время я испытываю и радость — он избавился от этой боли, и его душа обрела покой. Мы любим тебя, Айзек, и будем хранить в своих сердцах, пока живы. У Авеля в руках были цветы, несколько нежно-сиреневых крокусов. Он говорил недолго, и голос его был при этом нетвёрдым. — Я помню Айзека с самого его рождения. Я счастлив, что он был в моей жизни, потому что никто другой не приносил в неё столько радости. Он научил меня жить. Прости нас, Айзек, за то что это случилось с тобой… И спасибо, что был с нами. Он осторожно положил цветы к остальным и отошёл назад. Взял меня за руку, и так мы стояли до конца церемонии. Однажды он сжал мою ладонь так сильно, что я почувствовал боль — в этот момент его мама хотела сказать что-то, но не смогла сдержать рыданий. Позже, когда мы ехали обратно в машине, я спросил Авеля, почему он злится на маму. — Она чокнутая религиозная фанатичка, Патрик, — сказал он. — Во время учёбы в Ванкувере я мог приезжать домой только на каникулы. Я просил: мама, у Айзека что-то со здоровьем, своди его к врачу. Она ничего мне не сказала. Пыталась лечить его какими-то средствами, молитвами, пока не стало поздно. Он умер из-за неё. Из-за них обоих. И из-за всех, кто их поддерживал. Эти слова прозвучали так жутко, они ввергли меня в смятение, я не знал, как выразить своих чувств, поскольку понимал, что Авель не стал бы говорить подобного, если бы не был в этом уверен. Но он тут же сказал то, что поразило меня ещё больше. — Не бойся, я никогда им этого не скажу. Я не мог себе даже представить — казалось, это было шире всех моих возможных представлений о доброте — какую силу духа нужно было иметь, чтобы уметь сдерживать в себе подобную боль. Ведь это действительно уже никому не смогло бы помочь, а только сеяло бы горечь, словно яд. Я поцеловал его ладонь. Он вздохнул и оставил голову у меня на плече. — Спасибо, что заговорил первым. Я думал, что мне не хватит сил. Поминки проходили в доме. Это был небольшой двухэтажный дом с чердаком, обставленный довольно скромно. Кое-где висели картины с религиозными сюжетами, я не стал сильно осматриваться, для этого было не время. Мы с Авелем немного поели, он не отнимал взгляда от тарелки. Казалось, что его нервировала собравшаяся публика, и я убедился в этом чуть позже, когда оставил его, чтобы отойти в уборную. По возвращении я увидел, как он стоял, уткнувшись стиснутыми губами в ладонь, и слушал какую-то даму, которая, судя по всему, высказывала ему свои соболезнования и сожаления. Я не мог понять, насколько искренним было выражение скорби на её лице, но Авель разобрался с этим довольно скоро. Он опустил руки и весьма громко сказал: — Да идите вы к чёрту! Дама оторопела, а он продолжил. — Вы вообще кто? — Потом повернулся к кому-то ещё, поскольку все тут же уставились на него, замолчав. — А вы? Вы, простите? Кто-нибудь из вас вообще интересовался Айзеком, пока он был жив? Кто-нибудь приходил к нему в больницу или хотя бы звонил сюда, чтобы узнать, как у него дела? Почему вы вспомнили о нём только сейчас и кому вообще пытаетесь здесь помочь своим деланным сочувствием? Самим себе? — Авель, прошу, не надо… — Это была его мама. Я поспешил взять его за руку и увести из дома. Покрывал его лицо короткими поцелуями, сцеловывал слёзы с щёк и умолял успокоиться. Мой любимый, мой милый Авель, как жаль, что лучших из нас жизнь так неистово закаляет страданием. Я так хотел бы, чтобы ты не знал ничего, кроме радости, но смог ли бы тогда её ценить? Мы сели на велосипед и уехали прочь от дома. Я держался за плечи Авеля и зарывался носом в его кудрявый затылок, как мечтал в тот первый день, когда мы ехали вот так вместе. И как и в тот день, мы приехали на Минневанку. Остановились со стороны пристани — здесь сдавали в прокат маленькие прогулочные катерки — и ступили на её дощатую поверхность. Авель стянул кеды и носки и шёл босиком. Никого, кроме смотрителя катерков, здесь сейчас не было, он сидел на стуле возле своей будочки и, кажется, дремал. Озеро, огибая горы, величественно раскинулось здесь во всю ширь гладкой, зеркальной поверхностью, вода отражала голубое, подёрнутое облаками небо. — Прыгнем? — спросил Авель и повернулся ко мне. Сердце у меня забилось в горле. И подумать было невозможно, что он говорит серьёзно, но он смотрел на меня горящими глазами. — Ты сошёл с ума. Руки у меня дрожали, когда я разувался. Мне было жутко страшно, на самом деле. Я бы мог отговорить его. Я бы мог сказать, что не стану этого делать, и думаю, он бы даже не обиделся. Но я позволил ему крепко сжать мою ладонь. Я бы вынул из своей груди сердце и отдал ему. — Готов? — Нет. Мы побежали и так с разбега, не затормозив ни на йоту, с криком прыгнули в абсолютно ледяную воду, погрузившись в неё по самую макушку. Смотритель, должно быть, свалился со своего стула. Вынырнув, я, кажется, выматерился. Во мне будто открылось сразу несколько новых органов чувств, будто сама душа стала органом — так остро я ощущал всё и внутри, и снаружи себя. Авель смеялся, и скоро я смеялся тоже. Даже не представляю, как нам удалось выбраться на берег, не утонуть там, но потом мы валялись на траве мокрые, целовались и целовались, словно ненормальные, и никак не могли остановиться. Я вспоминаю, как Айзек попросил меня сказать Авелю, что он мне нравится, как серьёзен был его голос в тот момент, будто он считал это по-настоящему важным, и я понимаю, что именно этого он хотел для нас: чтобы мы продолжали жить в полную силу вопреки всему. Так что, пожалуй, это был самый лучший способ попрощаться.