Вернуть голос

POV Артём       Вчера Никита отдал мне мою тетрадь с песнями и сказал, что они ему понравились! «Черт! Мама, поехали в другой город! Блин, что делать?! Он такой хороший (не обращайте на это высказывание никакого внимания, просто я и раньше терял тетради, блокнотики и альбомы, но никто мне их никогда не возвращал, а тут…), такой классный, добрый, а я… Я его даже поблагодарить не могу! Блять! Ну вот как так то?! Почему это происходит со мной?! Ах да, кара. Был плохишом и задавакой — вот и получай теперь. Как любила говорить моя бывшая училка по математике, зазвездился! Тупое слово, но… Именно оно олицетворяло меня в тот момент. Да, я был не подарок, и это еще мягко сказано. Ну вот как теперь сказать ему хотя бы спасибо?! Добро надо поощрять, иначе его вообще в этом мире не останется!» — именно такой сумбур творился у меня в голове пока я шел в библиотеку.       Последним уроком была физ-ра, на который мне можно, а точнее нужно не ходить. По крайней мере, неделю. Погодите, сейчас все объясню. Вчера, когда я убегал от Никиты (сам до сих пор не понимаю, зачем это сделал), подвернул лодыжку. Мама, узнав обо всем, очень расстроилась. Не только из-за того, что я не сдержал свое слово и опять «общался» с Суворовым (нда), но еще и потому что я, получается, не смогу поехать к бабушке в деревню (каждый год, осенью, все родственники по маминой линии собираются у бабушки на даче, чтобы освежить в памяти лица, голоса, запах тех людей, с которыми у нас кровное родство и потом еще целый год помнить. это такая своеобразная традиция у нас), ибо могу, по мнению моей матери, сделать себе еще хуже: вывих будет расти, расти и в итоге у меня сломается нога, а потом и вообще отвалится. Ну она блин, дает! Отвалится. Пф. Хотя… Не, бред какой-то. Короче говоря, я остался дома один на целую неделю. Как раз столько я и должен пропускать урок физкультуры. А жаль. Мне нравится играть в волейбол. Пусть в классе со мной никто не общается (да и как?), полностью игнорируют мое существование, обзывают и издеваются, но, когда дело доходит до игры в волейбол, меня первым выбирают в команду. В общем, ценят, как хорошего игрока. Который иногда, совсем редко, косячит. Я могу не принять мяч, плохо подать, неправильно отдать пас или забить в аут, за что на меня обижаются, могут наорать или даже обматерить, но это происходит так… по-дружески, словно мы все время хорошо общались и сейчас надо мной не издеваются, а просто подкалывают. Мне очень нравятся такие моменты. Это, наверное, еще одна причина, по которой я люблю урок физкультуры. Хотелось бы мне, чтобы так было всегда…       Так, что-то я отвлекся. Я шел в библиотеку, где и провел весь урок. Все-таки мать уже уехала, и я не горю особым желанием возвращаться в пустую квартиру и оставаться наедине со своими мыслями.       Звонок прозвенел, а уходить совсем не хотелось. Да и зачем? Чтобы зайти в свой дом, налить себе кофе (который я все равно забуду и оставлю на кухне), зайти в свою комнату и закрыть дверь, сесть на кровать, укутаться в одеяло и отдаться не самым приятным воспоминаниям? Нет. Уж лучше Пушкин. Давно собирался прочитать «Евгений Онегин», да вот только руки все никак не доходили. Тем более, что я сегодня проспал (мама выключила будильник. да она вообще мой будильник с собой увезла! зачем тебе там, женщина, эта электронная звякалка с противным звуком, когда там есть он, петух Василий?! не понимаю) и забыл Достоевского. Блин!       Весь день, вплоть до пяти часов я сидел в библиотеке, читая книгу и иногда разговаривая со Светланой Григорьевной. Зато я успел сделать все уроки и наполовину прочитать «Евгений Онегин». Онегин чем-то напомнил мне Печорина*. Может, у них одинаковые взгляды на жизнь?       Я вышел из библиотеки в более менее хорошем расположении духа и направился по коридору в сторону гардеробной, уткнувшись в книгу.

***

      Дома было непривычно тихо. Обычно мама в это время чем-то гремит на кухне, попутно смотря какую-то передачу по телевизору, а сейчас… Не привык я к такой умиротворенности. Зайдя в свою комнату, первым делом решил переодеться. Как только я стянул с себя синий бомбер, из кармана выпала какая-то бумажка, сложенная пополам. Я поднял листочек и развернул его. Там было написано: Мы мо­жем по­гово­рить? Я хо­тел бы из­ви­нить­ся за вче­раш­нее. — Ни­кита. «Извиниться? За что? Это же я проявил высшую степень некультурности и убежал, не поблагодарив. Может, стоит с ним встретиться? Мама уехала, поэтому об этом не узнает. Но что я буду делать, когда он меня спросит, прощаю ли я его? Да и как мне дать ему понять, что я согласен? Тоже записку? Если да, то, как её ему передать? Столько вопросов и ни одного ответа. Пиздец.»

***

      Сколько бы я не ломал вчера голову, размышляя как ответить, так и не пришёл к определённому выводу, но, как оказалось, не надо. Никита сам ко мне подошёл в библиотеки (нашёл всё-таки), когда я сидел за столом, читая очередное произведение Пушкина.       — Привет, — он всегда так улыбается, что хочется улыбаться в ответ. Но от его неожиданного появления (до сих пор не могу привыкнуть) я растерялся, поэтому только легонько кивнул (вот, сколько себя знаю, всегда был бойким, уверенным в себе парень, но рядом с ним совсем теряюсь). — Ты получил мою записку? — может увильнуть? Нет, нельзя. Я кивнул. — Здорово, — сколько энтузиазма, который сразу оказался за стеной привычной улыбки. — Тогда встретимся после уроков, хорошо? — снова киваю. «Блин! Я что, только что согласился встретиться с ним после уроков?! Вот я дебил! Мама роди меня обратно!»

***

      Как мы с Никитой и договорились, встретились после уроков. Первым делом Суворов предложил пойти в парк. Всю дорогу мы шли молча, наверное, каждый думал о своем. Минув вход на территорию парка, направились к скамейке. Никита долго не решался начать разговор (не смотрите на меня так. я не могу начать. во всех смыслах не могу, даже если бы и мог говорить), но, сделав глубокий вдох, нашел подходящие слова и подал голос:       — Я сожалею о том, что прочитал твои песни, — он не смотрел на меня, когда говорил, поэтому не мог видеть мою реакцию на слова, а она была удивленной. Я, конечно, знал из записки, что Никита хочет извиниться, но не думал, что меня это удивит сейчас, когда я сотни раз уже прокрутил у себя в голове этот разговор. — Мне правда очень жаль. Не только за это, но и за то, что я так и не придумал, как тебе помочь, — о чем это он? С чем помочь? Неужели… Неужели ты все знаешь? — Я знаю что произошло в конце девятого класса и почему ты лишился голоса, — «нет… Нет! Откуда ты это знаешь?! Кто тебе рассказал?!» — кричало мое сознание. Я хотел крикнуть ему тоже самое, но не мог. И что мне оставалось делать? Правильно. Я отвернулся от Никиты, устремляя взгляд вглубь асфальта, будто пытаясь увидеть сам Ад, а слезы уже сами покатились тонкими струйками из уголков глаз, скатываясь вниз по щекам и падая на тротуар, оставляя следы в виде клякс. Наверное, я слишком громко всхлипывал, раз Суворов стал на меня непонимающе пялиться (я аж чувствую, как он прожигает во мне дырку своим взглядом).       — Э-э-э…- чего сидишь, придурок?! Утешай меня! — Т-ты чего? — а я что, ебу что ли?! Самому бы разобраться в своих чувствах! Но, не буду тебя озадачивать своими проблемами. — Я сказал что-то не то? — как мне реагировать на его слова? Ты же сам прекрасно знаешь, что да! — Извини? — телепатом заделался? — Но я обещаю, что обязательно помогу тебе! — почти что крикнул Никита и сел на корточки напротив меня, беря мои руки в свои, чуть сжимая. — Я очень хочу услышать твой голос и поэтому обязательно помогу его вернуть! — сколько уверенности в его голосе. Я ему поражаюсь. Мы друг другу совершенно чужие люди, совсем не знаем друг друга, да и видимся вот так от силы второй раз, зачем ему мне помогать? Надо бы отказаться, чтобы не втягивать в свои проблемы таких хороших людей, как Никита, но, мне почему-то хочется верить, что именно он вернет мне голос. Почему? Мысленно я был против, и уже собирался отрицательно покачать головой, но вместо этого я кивнул, после чего мне подарили самую лучшую улыбку в моей жизни. Это вторая такая улыбка, хозяину которой я хочу улыбнуться в ответ.