Они ранят моё море
3 марта 2018 г., 17:15
— То есть, ты мне не расскажешь, почему носишь эту херовину на лице?
В ответ послышалась лёгкая ухмылка. Этот парень умеет хранить тайны, голубоглазый черть.
— Чел, это издевательство, нельзя быть настолько... таинственным и недоступным!
Употребляя понятие "недоступный" в своей фразе, Ларри подразумевал многие из своих пытливых мыслей, так давно уже пытавших его головушку при каждом взгляде на низкого друга, но со стороны под недоступностью можно было понять невозможность заглянуть в лицо под протезом. И хвала Небесам.
— Можно, — послышался спокойный, ровный голос в ответ. — В мужчине же должна быть какая-то загадка, особенно если мужчина пребывает в пубертатном периоде.
Если вам когда-либо удавалось бывать на побережье, то мне не составит труда представить вам голос Салли Фишера. Оставьте ненадолго своё мягкое ложе и суетную тягостную жизнь, перенеситесь на далёкие Канарские острова и спуститесь к самой кромке воды, предварительно бережно вышагнув из звонко шлепающих резиновых сланцев и оставив их где-то на песке позади. Если очистить в этот миг свою оболочку и вернуться к астральному облику, то есть, иначе говоря, выбросить мусор из головы, и простоять достаточно долго, то перестанешь чувствовать себя звеном общественности и обретешь человеческое, не тело с руками и милыми маленькими ушками, а самого себя. В этом отдаленном от всего сущего состоянии взгляд будет скользить по водной глади, не цепляясь ни за что с осуждающими мыслями, да и не преследуя цели зацепиться. А маленьких милых ушек будет робко касаться только шум набегающих волн да беспокойный говор местных пернатых товарищей, прячущих своих малышей в ращелинах крутых скал.
Вот на что похож голос Салли Фишера: на все эти истинно живые звуки, воздушные танцы волос по ветру, аромат морской соли и наплывающее звёздное небо, в котором тают умирающие звёзды. И Джонсон младший каждый раз погружался в эту атмосферу, проводя время с новоиспечённым другом. Погружался и мучился; Салли был слишком прекрасным явлением в его муторной судьбе, сердце попросту не могло принять факт его существования, будто бы длинноволосый окончательно простился с кукушкой и теперь общается с воображаемым парнем.
И учит его рисовать.
И учит.
Встречи в высокоэтажной лачуге Ларри Джонсона стали регулярными, как тот и обещал своей матушке. Два часа культурного обогащения и задушевных бесед делали каждый день чудесным, и Лар надеялся, что не день его одного. Он вообще много стал надеяться после той пятницы, не меньше — ждать чего-то от жизни, и, что совсем уж удивительно, начал мечтать.
"Что такое мечта? Мечта — это несусветная хрень, которую люди навязывают себе, чтобы держаться, смахивая слёзы сатиновым платком. Я не верю ни в мечту, ни в себя, ни в вас. Живите долго и процветайте, а от меня отъебитесь. "
Это мини-эссе на незатейливую тему преподаватель долго и возмущённо обсуждала с кем только можно: сначала с самим горе-автором, затем — с остальными сотрудниками школы, опосля вылила своё негодование смачными фразочками в личном блоге и, наконец, добралась до матери негодяя:
— Вы не представляете, как трудно будет вашему чаду в будущем! Это же он сейчас такое пишет, а дальше что?!
— Всё с моим зайкой в порядке, - отвечала спокойно Лиза. — Это он просто переживает такой период, когда ему чужды мечты и радости, вы же знаете, какое несчастье случилось в нашей семье. Он такой же милый дитя, как и его одноклассники.
— Такой же милый?! Шутки шутите?! Ларри Джонсон не будет учиться в нашей школе, он же ходячее головоногое безобразие! Такой стыд — и это в восьмом классе! А в одиннадцатом что? Волосы длиной по задницу и рокерские нашивки на футболках?!
— Да, — Лиза улыбнулась.
И вот в одиннадцатом классе Ларри Джонсон носит волосы длиной по задницу, а на футболку лепит рокерские нашивки. Разве что сочинений больше не пишет. Они никогда не будут объективно и по достоинству оценены циничными учителями с жизнью не на много лучше.
А мечтать начал. Порой подолгу не мог уснуть, вороша пуховое одеяло, которым укрылся с головой, и просто думал, но уже не о неудавшемся прошлом, а о прекрасном далёком. Ему почти начало нравиться жить.
Но, конечно, всё не просто так. Лиза не единожды упоминала, какой Салли хороший мальчик и какое благотворное влияние оказывает на бунтаря с родинкой под глазом. И, как любая прозорливая и необычайно нежная мать, оказалась права. Если бы Ларри был маленькой девочкой из нулевых, то исчеркал бы все свои тетради именем предмета вдохновения, а потом бы крепко-крепко прижимал эти тетради к себе, не давая никому прочесть случайно сладкое имя, одновременно вместе с тем желая, чтобы кто-то все же отнял эти тетради и узнал страшную тайну.
Но Салли, наверняка, не чувствует того же в обратку.
Открыто, на людях, парни будто бы и не знакомы вовсе, здороваться удосуживаются только взглядами, и даже после занятий идут вразнобой, хотя целесообразнее было бы собраться и дойти до Джонсонов вместе — но Салли всегда приходит немного погодя. Ларри однажды в окно видел, как синеволосый, вместо того, чтобы зайти и начать занятие, неловко стоял у подъезда и гладил соседского толстого кота британской породы. Кот вскоре убежал, а Сал ещё минут двадцать выжидал и только после зашёл. Неужто он делает так каждый раз? Почему не зайдет сразу, раз все равно здесь? Стесняется?
Наверняка стесняется. Ларри не только восхищался Салом, но и слегка посмеивался над его замашками. Два девчоночьих хвостика, рост под метр шестьдесят пять, удивленно хлопающие глазки, застенчивые повадки создавали такую ядерную эссенцию, что Лару в голову приходило только одно слово: " Нелепый ". Нелепый мальчик на год младше в нелепой одежде с нелепым поведением и нелепым протезом. И он, бездарь с буквой У на сердце. А что значит эта "У"? Урод моральный? Ученик так себе? Убейтеменяявлюбилсявмальчикасостраннойвнешностью?
— Ты что, влюбился в него, что ли? — удивленно спросила Лиза, слушая очередной рассказ своего ребёнка про этого чудного друга. Это было буквально накануне; Лизе вдруг ударило в голову, что на потолке красуется ужасное пятно, невесть откуда взявшееся, поэтому в тот момент она на стремянке наводила красоту, вооружившись валиком. — Только и рассказов, что про Салли.
— Я? Влюбился? Не, — лениво ответил Ларри, держа наготове лоток с белой краской и будучи готов в случае чего ловить маму, если та вдруг грохнется со стремянки. — Он очешуенный, вот и усё.
— Ларри, у меня не выходит! — пробормотал раздраженно Салли, в сотый раз стирая ластиком не получающуюся руку в альбоме.
Откликнувшись на зов по имени, Джонсон оставил свои размышления в сторонке и перегнулся через плечо Салли, дабы посмотреть, что именно его тревожит. Почти метровые волосы болотного цвета легли на худое плечо Фишера.
— О-о, как истинный хуёй молодёжник... сорян, молодой художник, мучаешься с этими кистями? Да в этом ничего такого, Сал. Не у всех сразу получается. Сначала нарисуй основу — трапецию, потом раздели её на части... Чего я мусолю-то, щас покажу!
Ларри отпрянул от Сала и потянулся за своим карандашом. Сделав сие нехитрый манёвр, парень вновь склонился над рисунком через плечо Салли, не думая, что было бы в разы проще просто сесть рядом.
— Как-то так оно должно выглядеть, — грифель в деревянной одёжке тут же заездил по далеко не чистой после попыток нарисовать ладонь бумаге. Оставляя с характерным скрипучим скрежетом тёмные полосы, предмет выводил упомянутую трапецию и делил её на составляющие. - Ты, главное, пойми, Салли, что рука - она подвижная, рисуй точки артикуляции корректно, пропорции соблюдай — это то еще дерьмо, но придётся пройти, чтобы научиться машинально выводить на отлэ. Вот, а здесь будут пальцы. Не забывай о костяшках! И фаланги смотри, чтоб не низко были и не шибко высоко.
Старательному ученику только и оставалось, что следить за высококлассными манёврами своего учителя и стараться хоть что-то запомнить. О мастерстве Ларри и спорить не стоит, пусть он и никаких художественных школ не заканчивал, но малюет отменно. Вдруг рука творца замерла на незаконченном указательном пальце.
— Ну, а теперь ты. Дерзай, — Ларри тут же вручил Салу карандаш. Почему-то свой.
Салли, чуть опешив, принял предмет канцелярии и повертел его в руках, прежде чем продолжить чужую наработку. Джонсон уже сидел перед ним в позе лотоса, подперев подбородок, подёрнутый двухдневной щетиной, кулачками и смотрел своими блестящими глазищами на Фишера.
— Попробую, — не желая разбивать чужие надежды, Салли повел карандаш вверх, сделал мягкий поворот и образовал тем самым кончик пальца. Ещё пара мгновений, и вот на листе образовался почти идеальный пальчик. Салли наметил контуры ногтя и морщинки.
— Видишь, чел, это не так запарно, — Ларри дёрнул бровью с довольной ухмылкой.
— Да, наверное, это лишь выглядит сложно. Мне очень нравится рисовать, но получается не сразу. Очень повезло с таким учителем, как ты, — этого, конечно, не было видно, но Ларри был готов поклясться своим именем, что собеседник сейчас улыбается. — Надеюсь, я тебе не сильно надоедаю?
— Чё? Пф, нет, Сал, ни капли. Я очень... очень хочу... научить тебя рисовать, — заключил мысли в единую капсулу Ларри.
Ларри был поклясться не только именем, но и всем, что у него только есть, что после этих слов, сказанных им, протезный мальчик улыбнулся еще шире, обнажая белые передние зубы.
При этом абсолютно точно у этого паренька есть ненавистники. Те мрази, кто не распробовал сущность Салли до конца, да и даже не предпринимал попыток распробовать, но уже гнобили его. Салли рассказывал ненароком во время их художеств, что его одноклассники — конченные словоблуды и сволочи, которым не знакомы слова "дружелюбие" и "милосердность". Своими глазами Ларри, конечно, этих издевок не видел, и надеялся совсем не увидеть, не случись как-то...
***
Ларри всегда любил среды. Середина рабочей недели, ненапряжные уроки, довольно неплохое питание в столовой — судьба как будто учтиво кивала с прикрытыми веками, давая глоток расслабления. Но эта среда изначально была незадавшейся — уже на первом уроке Ларри заставили задержаться после занятий, дабы обсудить его доклад по искусству Викторианской эпохи. " Мда, просто мечтал так жить. Будто бы мне заняться совсем нечем, кроме как минимум полчаса сидеть наедине с этой самодостаточной женщиной, которая имеет дребезжащий голосок, густо красит губы, а шею обязательно обвешивает бусами. Бля, а если это надолго? Придётся перенести встречу с Салли. Чёрт, пора бы уже записать его мобильный, а то так придётся вылавливать на переменах..." Однако в коридоре выловить десятиклашку не удалось, к несчастью Ларри. Он лишь один раз выглядел в толпе орущих младшеклассников синие хвостики ( довольно забавно, что ростом Сал вполне зашёл за ученика шестого класса ), но не смог с ним поговорить, так как тот быстро улетучился куда-то в перпендикулярном направлении. Даже в столовую Салли не пришёл; надо думать, что что-то здесь не так. Окна кабинета искусства выходили как раз на главный двор. Когда Салли будет выходить из школы, Лар так или иначе увидит его и крикнет, чтобы тот пришёл попозже. А то тут косвенные факторы... Учительница в бусах, видимо, не торопилась отработать задания с юродивым учеником, так как пришла только спустя пятнадцать минут после назначенного времени. Ею тут же был заведён милый разговор о том, как неловко опаздывать, насколько забавные дети в классе, в котором она шефствует, и чем смыть маркер с одежды. Ларри с дурацкой улыбкой кивал, но взгляд его был целиком на Кавказ, вернее, в окно. Преподаватель бухнула на стол две толстенных папки с материалами для доклада, поручив Ларри всё это сейчас изучить и обсудить с ней после, и тут же ушла из кабинета. И вовремя. За всей этой болтовнёй про маркеры и Викторианскую эпоху хеви-металлист чуть не проворонил свою голубую сойку, который прямо сейчас спускался по ступеням школьного крыльца и спешными короткими шагами двигался в сторону ворот. Руки запрятаны в карманы за неимением с собой перчаток, часть голубых волос прижата наушниками с меховым подкладом, а чёрная дутая куртка застёгнута на молнию, но не до конца — иначе Сал начинал, как он сам признавался, чувствовать себя селёдкой в плёнке. Но на этом умиротворённая картина не закончилась. Ларри успел уже повернуть ручку на девяноста градусов и распахнуть пластиковую раму, впустив в кабинет промозглый и леденящий осенний воздух, как Салли остановился, причём не по своей воле. У самых ворот ошивалась толпа из трёх парней сомнительной внешности. Каждый из них накинул на свою голову капюшон куртки или же толстовки — смотря кто в чём явился в образовательное учреждение, — так что лиц не было видно. Пока Салли просто шёл своим темпом к выходу со двора, троица будто бы беседовала на свои отвлечённые темы, но, стоило Фишеру достичь калитки, как один из типов резко выставил руку поперёк прохода. Кофта раздражительно яркого цвета фуксия строго облегала его худощавый корпус, будто бы заранее предупреждая, какая недобросовестная и ядовитая личность этот человек. Салли тут же попытался прошмыгнуть под рукой, но его маневр был предугадан; несчастного тут же резким толчком повалили на мокрый асфальт. Ларри резко нахмурил свои длинные густые брови, не замечая, насколько сильно прикусил губу. Двое сообщников встали по бокам от брыкающегося парня, а их главарь-альфач склонился над бедным жертвой. Тут нехилый порыв ветра затрепыхал одежду Главаря и молниеносно сорвал с его бесстыжей макушки капюшон. Ларри узнал в главном задире одноклассника Салли, блондина Трэвиса Фелпса, чья чёлка постоянно сваливалась на лицо и ему приходилось зализывать её наверх. Ублюдок и раньше прохода никому не давал, а теперь, видимо, решил устроить сладкую жизнь невинному новичку. У этого ученика дурные поступки за спиной комом из цепей катятся, ему не мило в этом мире ничего, кроме странно пахнущей столовской колбасы, а любимая забава — унижать остальных за их уникальность, просто из зависти. На лицо Трэвиса была натянута искренняя гадкая улыбка. Он что-то отчётливо говорил, но слов, конечно, не было слышно, но наверняка это была самая подлая речь из всех когда-либо произнесённых на Земле. Все люди, идущие в школу или из неё, просто огибали этот квартет, явно не собираясь помочь протезному. Вот она, человеческая взаимовыручка. Фелпс закончил говорить, но улыбку не убрал; всё с ней же он взял Сала за грудки и приблизил его протез к своему лицу, а затем... плюнул прямо на пластмассовую поверхность второго лица Салли и резко кинул его обратно на асфальт; не успел голубоволосый опомниться, как ему прилетел удар с левой стороны, прямо по оплёванному протезу. А затем ещё один. А затем... Ларри уже не смотрел на происходящее во дворе, он летел по коридору, не видя иного выхода. Салли, милое море с хвостиками, прямо там, на асфальте... Только бы успеть! — Вы куда стремглав несётесь, джентльмен? — с улыбкой спросила учительница искусства, остановив его. Вовремя, что сказать! — Вы... вы не понимаете... мне срочно... там Салли! — дыхание Ларри сбилось не столько из-за бега, сколько из-за волнений. — Не-е-ет, дружок, это ты меня не понимаешь. Какой еще Салли? Салли-доклад-писали, вот что я тебе скажу, мой милый мальчик. Аттестация важнее чего-то ещё, пока ты мне напишешь доклад, я тебе зачёт не поставлю! - воскликнула преподавательница, резким движением разворачивая Ларри. " Вот же сука! Салли... " — Нет! Вы не будете за меня решать! Это мой злоебучий выбор, и я выбираю Салли! Джонсон сорвался на крик и, оттолкнув женщину в бусах, побежал вниз, к выходам из школы.***
Их уже не было. Никого. Ларри опоздал. Лишь на улице, за воротами, еще слышался едва различимый от звука автомобильных моторов глухой и едкий смех Трэвиса и его подонков. А на асфальте горело кровавое пятно в том месте, где лежал Салли. Лужица красного цвета, видимо вытекшая из-под белоснежного протеза после череды ударов.Рыбы не умеют ходить и летать не умеют тоже. Рыбу очень просто убить, лишив того, без чего она не может.
