То, что не скроешь

Солнце пекло, пробиваясь сквозь ветки еще голых деревьев, полоща все в слепяще-желтом. Эмма шла быстрым шагом, чуть не сбиваясь на бег. Глаза жмурились, искали, натыкаясь на чересчур медлительных прохожих, на чужие силуэты. Собака опять нашла ее раньше и привела к скамейке, где сидела хозяйка. — Реджина, ты в порядке? Эмма присела рядом с ней на скамейку, вглядываясь в ее осунувшееся лицо, в опухшие веки. — Что случилось? Ты написала мне! Реджина кусала губу, сдерживаясь. — Это мама, — вздрогнув, ответила она коротко. Эмма потупила взгляд. Могла бы и не спрашивать. Что еще плохого могло случиться у Реджины? — Мы опять поругались. «Она орала на меня». — Она хочет посадить меня под арест. Опять. «Как всегда!» — Она просто невыносима, невыносимо больше! — вырвалось вслух, и Реджина опять выдохнула, успокаивая себя. — Но почему? Что случилось-то? — тихо поинтересовалась Эмма. — Она унюхала, что от меня пахнет дымом, — отвечала Реджина подрагивающими губами. — Сказала, что я вру, что была у отца. Мне пришлось сказать правду, что сначала я была с одноклассниками. И мы поругались, — закончила она. — Но это же нечестно! — вспылила Эмма. — Я знаю, Эмма! — Реджина впилась в нее глазами, зрачки бегали. — Я знаю, — тише добавила она. — Но я не знаю, что мне делать теперь. — Ты должна это прекратить, Реджина. — Как? Как ты себе это представляешь? — Скажи ей, что больше не будешь такого терпеть, что у тебя учеба и друзья, что у тебя своя жизнь, — перечисляла Эмма, но Реджина остановила ее. — Эмма, ты не понимаешь. Это же она — моя мать! Как я ей это скажу? Что будет потом? — А что может быть хуже ареста? Реджина впилась в нее глазами. Как ей объяснить? Как дать понять? Что может быть хуже? Что угодно! Ее запрут, насильно, по-настоящему, прямо в комнате, которая закрывается только с внешней стороны, запирается ключом. И оттуда не сбежать, только если прыгать со второго этажа. Ударят по лицу наотмашь, сильной рукой, той самой, которой потом пригладят по горящей щеке. Не будут пускать к отцу, не будут давать денег, а это значит конец свободе, конец всему. Но Реджина молчала и только сверлила Эмму глазами. Она не могла ей сказать, это было слишком: слишком лично, слишком унизительно. Эмма не поймет. — Реджина, послушай, хуже уже не может быть. Скажи ей, что все расскажешь школьному психологу, другим учителям, пригрози ей! — Эмма просто пылала, гневаясь, зажигая Реджину этим гневом. — Скажи, что уйдешь из дома! Расскажи отцу, уезжай к нему. — Я не могу, Эмма! Я не могу оставить с ней Герти. Не могу! — давила Реджина слова сквозь сжатые зубы. И собака подбежала к ним, отозвавшись на имя. — Как я могу оставить ее там, с ней? — проговаривала Реджина, поглаживая Герти по голове, ероша пушистую шерсть. Эмма стащила перчатку и положила свою руку сверху: — Переезжай к нам, — улыбнулась она, и Реджина подняла на нее взгляд, утирая выступившие слезы. — Все, что угодно, чтобы это прекратить. Я не хочу с тобой расставаться, Реджина. Пальцы нашли пальцы, поглаживая, успокаивая. — И я тоже не хочу.

***

Эмма стояла у раковины, домывая вчерашнюю посуду. Утро уже вовсю началось, а от Реджины не было ничего: ни звонка, ни сообщения. Она уже столько раз сбегала к чердаку покурить, чтобы хоть как-то успокоить нервы, и чтобы время прошло быстрее. Если сегодня Реджина не появится в школе, она не будет терпеть. Она должна была что-то сделать. Так неправильно, так не должно было быть! Ложка вылетела из намыленных рук, звякнула в раковине и поймала струю, разбрызгивая воду повсюду. — Черт! Эмма схватила ее и еще раз бросила. И еще, пока не стала греметь остальная посуда. Разбросать ее всю, разбить, к чертям все! В дверь постучали, и она бросилась, даже не смыв пену с рук. На пороге стояла она. — Привет, Свон. — Реджина! — чуть не вскрикнула Эмма и распахнула двери. — Проходи! Радость мешалась с тревогой, Эмма едва держала себя в руках, чтобы не броситься на Реджину прямо с мокрыми руками. Она терпеливо ждала, пока Реджина не разденется и не пройдет на кухню. — Хозяйничаешь? — поинтересовалась Реджина, замечая мыльный бардак на кухне. — Скорее убиваю время, — ухмыльнулась Эмма в ответ, примечая игривый настрой подруги. — Будешь кофе? Или есть? Хочешь что-нибудь? Эмма чуть не прыгала от радости, ее так и перло. Реджина здесь, у нее, спокойная, такая же улыбающаяся ей в ответ. — Я налью нам. Ты пока доделай, что ты там делала, — ответила Реджина и с трудом нашла две единственные чистые кружки. — Ну, как дела? — задала Эмма тот вопрос, который висел весь прошлый день и сегодняшнее нескончаемое утро. И обе знали, о чем этот вопрос. — Я сказала ей, — начала Реджина, заполняя кофейник. — Я ее припугнула. Кипяток полился сверху, смешиваясь с черным порошком. Эмма молчала в ожидании. — Я сказала, что мистер Хоппер наверняка заметит мое отсутствие, и как школьный психолог, он наверняка встревожится. Реджина ухмыльнулась, и бровь ее приподнялась. Кухню заполнял густой горький запах. — А еще я сказала ей, — посмотрела Реджина прямо на Эмму, — что отец хочет меня видеть чаще, потому что его единственная дочь очень редко появляется в его жизни. Холодная решительность в каждом слове. Эмма не могла оторвать от нее взгляда, но Реджина уставилась в кофейник, наблюдая, как чернеет жидкость в нем. — Нам нужна музыка! — решила Эмма и метнулась в гостиную. Из проигрывателя донеслась знакомая песня с совместного диска. — Приготовим что-нибудь? Я ужасно голодная! — Эмма все еще чуть не прыгала от счастья, вернувшись на кухню. Она прождала Реджину все утро, не в силах даже выпить что-нибудь. Но больше этого не будет: никакого ожидания, никакого страха, никаких записок через Кэтрин. Ничего этого. Теперь все будет хорошо. В кастрюльке кипела вода. Посуда гремела на фоне музыки, и они пританцовывали под нее, пока резали овощи. Иногда сталкивались плечами или бедрами и улыбались друг другу. Макароны ждали своего часа, пока Эмма устанавливала таймер. Реджина наблюдала за ней: сосредоточенный взгляд, хмурый лоб, полная собранность. Эмма солила воду с такой точностью, как будто запускала ракету в космос. Еще раз проверила время готовности. — Так, восемь минут для альденте, — бормотала она под нос, пока сыпала макароны в воду. Реджина умилялась ею, подглядывая за этими действиями, подслушивая бормотание. Вчера был тяжелый день. Но он стоил сегодняшнего утра. Пусть каждое утро будет таким: наблюдать, как Эмма делает что угодно, как изредка поглядывает на нее, улыбаясь. Ловить ее счастливый взгляд, случайное прикосновение, пританцовывать рядом под ту песню, под которую Эмма представляет Реджину. Раздались знакомые печальные ноты следующей песни. — О, это то, под что надо плакать, — узнала Реджина. — Хватит плакать, лучше танцевать, — пошутила Эмма, продолжая следить за макаронами. Но через какое-то время заметила пристальный взгляд Реджины и обернулась. Та отложила лопатку в сторону и протянула ей руку. — Потанцуем? Эмма не это имела в виду. Или имела. Или ее мысли и желания сами вырывались наружу, больше не спрашивая разрешения. Да и какая была сейчас разница? Потанцевать с Реджиной! Конечно, она этого хотела: каждый раз при каждой их вылазке, вздрагивая при каждом начале медленного танца. Вот сейчас ее кто-нибудь уведет от нее, а Эмма останется смотреть, вздыхая о том, что не может на такое даже и надеяться. Она встала напротив, раздумывая, куда ей следует положить руки: на талию или на плечи? Но Реджина сделала шаг вперед и обняла ее, как обнимаются люди, когда прощаются. Или когда давно не виделись и наконец-то встретились. Эмма прижалась всем телом, обнимая ее в ответ, грудью через футболку чувствуя грудь, утыкаясь носом в волосы. Одна рука на талии, другая на плече, еще чуть ближе. Они стали раскачиваться, переступая. Нога между ног, колено между бедер, аккуратные медленные шаги. Кухня вместе с мыльной пеной, кружками недопитого кофе и макаронами кружилась перед ними, и это было самым идеальным местом для их медленного танца, для их крепкого объятия. Эмме хотелось засмеяться от счастья, и она еще крепче прижала Реджину к себе. Реджина закрыла глаза, растворяясь в музыке, в Эмме: так нежно ее обнимающей, легкой, свободной, вспыльчивой, непослушной, понимающей, ласковой. Она столько проплакала под эту песню, но вот она здесь, с Эммой, и больше ничего плохого не случится. Она чувствовала, что Эмма в одной лишь футболке, и от этого ей хотелось прижаться сильнее. Убрав волосы с плеча Эммы, Реджина уткнулась в него лицом, вдыхая ее запах, касаясь ртом футболки. Хотелось коснуться кожи, и губами наощупь она пробиралась выше, к шее. Она нашла, что искала, и губы коснулись голой кожи, чуть сжались для легкого поцелуя. Реджина услышала дыхание Эммы прямо рядом с ухом, и губы ее разжались чтобы поцеловать еще раз, но уже по-другому: обхватить ртом кожу, почувствовать вкус на языке. Эмма выдохнула громче, чувствуя этот поцелуй. Все вдруг поплыло перед ней, вся кухня куда-то делась. Она остановилась, неровно дыша, не отрываясь от Реджины, которая целовала ее в шею, скользя по коже мокрыми губами, и Эмма млела от этого. Не контролируя своих движений, Эмма, как пьяная, сделала то же самое: нашла шею Реджины и впилась в нее губами, языком, вверх до уха, обдавая его своим жарким сбивчивым дыханием. Руки шарили по спине, прижимая сильнее. Эмма обхватила голову Реджины, отводя ее от своей шеи только на секунду. Они встретились глазами и опять потянулись друг к другу: губы к губам, не отрываясь, сталкиваясь языками, жадно, как бешеные. Ничего не было важно сейчас: медленный танец давно кончился, песня сменилась, макароны булькали, таймер дребезжал. А они целовались, прижимаясь теснее телом к телу. Руками Реджина проскользнула под футболку Эммы, шаря по голой коже спины. Эмма обхватила Реджину за талию, ближе двигая ее к себе, руками спускаясь ниже. Ее колено само проскользнуло между бедер Реджины, стоять стало тяжело. Хотелось упереться дальше, глубже, найти место: у стены, у стола, где угодно. Присесть, прилечь, утянуть за собой. И Реджина опять читала ее мысли: она двигалась, увлекая за собой Эмму. Реджина уперлась в стол, присев на него, и движения их замедлились. Она оторвалась от Эммы, разрывая поцелуй, глядя ей прямо в глаза. Руки ее все еще были под футболкой. Ладонями она проскользнула по голому вздрогнувшему животу, поднялась еще выше. Эмма схватила ее за плечи, но не остановила, чувствуя как пальцы касаются ее груди, ее вставших сосков. Реджина закрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением, реакцией на нее, и рот ее приоткрылся. И Эмма опять прильнула к нему, посасывая нижнюю губу, сильнее сжимая плечи Реджины руками. Да, вот так хорошо, сладостно хорошо, хорошо до дрожи по всему телу. Колено Эммы опять пробралось между бедер Реджины, и та обхватила его ногами. Голова совсем не соображала, в ней только стучало: еще, еще больше, еще дальше! В нос резко ударило запахом горелого. Они оторвались друг от друга, одновременно бросив взгляд в сторону кастрюльки. Все дымилось! Эмма подскочила туда, выключая плиту и утаскивая кастрюлю в раковину. Реджина подоспела, когда подгоревшие макароны всплывали под струей воды. Обе молча наблюдали, как кастрюля заполняется, а потом переглянулись и рассмеялись. Смеялись до слез, медленно успокаиваясь и приходя в себя. Реджина застегивала пуговицы блузки, которые Эмма успела расстегнуть. И когда это произошло? Эмма молча наблюдала за этим: она даже не поняла, когда успела это сделать. Реджина подняла на нее глаза и улыбнулась. — Ты за макаронами не уследила, — проговорила она, подмигнув. — И ты тоже, — мягко улыбнулась ей Эмма в ответ. Они заторопились, чтобы привести кухню в порядок и успеть на школьный автобус. Бутерброды вместо макарон на обед, собрать рюкзак, переодеться. В комнате Эмма стаскивала с себя футболку и зажмурилась, вспоминая произошедшее. Она и не думала, что это может быть настолько хорошо. После того случая у Нила в гараже она решила, что поцелуи — лишняя трата времени, глупый, непонятный ей ритуал. Она поверила, что не способна испытывать то, что расхваливают другие девчонки или парни, перешептываясь на переменах об удачных свиданиях. И все, о чем пелось в сладеньких песнях про отношения, к ней, конечно же, не относилось. Все это было не про нее. Она считала это преувеличением, в котором не было необходимости. Как же она ошибалась! Она все еще сидела на диване со стащенной футболкой и глупой улыбкой на губах. Весенний ветерок из приоткрытого окна куснул ее за веснушчатые плечи, и мурашки пробежались по коже. Прямо, как от Реджины, когда та прикоснулась к ее шее губами, когда та руками коснулась ее груди. Эмма обхватила себя за плечи, сгоняя мурашки. Наскоро натянула топик, водолазку, схватила рюкзак, помедлила немного, разглядывая папку на письменном столе. Она все равно собиралась сделать это, рано или поздно. Схватив папку и запихав ее в рюкзак, она поторопилась на кухню. Реджина сидела там, ожидая, в задумчивости проводила пальцами по губам. Она улыбалась. Голова все еще кружилась. Макароны плавали в кастрюле.

***

Груда черных огромных матов валялась перед планкой, через которую предполагалось прыгать. Из-за матов в зале пахло пылью, и этот запах смешивался с резиной от мячей и людским потом. Ученики девятого «в» класса пытались взять новую высоту, толпясь у точки старта и провожая взглядом очередного осмелившегося. Мистер Лерой принимал нормативы. Эмма Свон никогда не любила нормативы: ни на физкультуре, ни в литературе, ни в химии. Цифры и темы зажимали ее, как зимняя шапка, давящая на лоб, из-за которой чесался лоб. Невыносимая чесотка, жуткий зуд. И если шапка уже давно валялась дома в шкафу, то нормативы давили постоянно. Сегодня она спросила бы у мистера Лероя, почему между тройкой и четверкой разница в десять сантиметров, а между четверкой и пятеркой — пять. Но сейчас она была далека от этого. Сейчас ее мучили совсем другие мысли про совсем другие нормы. Она наблюдала, как Реджина набирает разгон, мысленно болея за нее, как та подбегает к планке, отталкивается, как высоко задирается ее нога, а за ней и вторая. У Реджины Миллс хорошая растяжка, Эмма давно это заметила, еще в позапрошлом году. Эмма ахнула, задержав дыхание на секунду: маты чуть вздрогнули под Реджиной, когда та приземлилась. Реджину Миллс не смущали никакие нормативы: она была лучше нормы, выше всяких похвал. Что-то давалось ей легко, что-то через зубрежку и упорство, что-то через тренировки и повторы, но так повелось с первого класса: быть примером для подражания, объектом для стремления. Физрук одобрительно покачал головой, отмечая в списке новую высоту напротив фамилии Миллс. Реджина взяла новую планку, кому-то на радость, кому-то на зависть. Она победно улыбалась, возвращаясь назад, не обращая внимания ни на тех, ни на других. Только мельком задержалась на Эмме, стоящей чуть дальше от толпы перед стартом. Та улыбнулась ей в ответ краешками губ, опустила взгляд и спрятала руки в карманы спортивных штанов. Сегодня она думала не про спортивные нормативы. Сейчас ее терзали мысли, которые появились еще в автобусе, когда она окончательно пришла в себя. Что ей делать дальше? Что делать? Что почитать? Такое она вряд ли найдет в книгах домашней библиотеки. Может, ей что-то посмотреть? Она столько раз пересматривала те немногие фильмы, которые были в ее арсенале, но там никогда не было показано, что происходит после поцелуев. На этом месте свет всегда гас, показывались какие-то отрывки, части тел, мелькающие кадры, куски нерассказанных историй. На ум пришла кассета, которую пару лет назад Нил стащил у своих родителей, позвав друзей на общий просмотр. Она тогда и понятия не имела, что может быть на «кассете для взрослых». Ребята больше смеялись, чем смотрели на крупные планы на экране. Эмма только и запомнила этот смех от смущения ее одноклассников, глупые шутки парней, красные щеки Нила. Нет, это точно не вариант! Нужно что-то другое. Папка с рисунками все еще лежала у нее в сумке. Эмма так и не решилась ее отдать, ожидая лучшего момента. Но когда будет этот момент? Может, после уроков? Или сразу на литературе? Что ей делать? Ученики сдавали нормативы, Эмма стояла в стороне, пиная стену кроссовкой.

***

Мисс Френч безрезультатно пыталась достучаться до класса. Взглядом она пробежалась по ученикам, остановившись на первой парте. Ни Эмма, ни Реджина не реагировали на нее, задумчиво уставившись перед собой. Даже не переписывались, как обычно. Ну, может оно и к лучшему — подальше от греха. Кэтрин подняла руку. Наконец-то, хоть кто-нибудь! Под конец года они что-то совсем выдохлись, готовясь к экзаменам. Надо бы поднять этот вопрос на планерке, решила для себя мисс Френч. Под первой партой протянулась увесистая папка, накрепко перевязанная веревочкой. Реджина взяла ее в руки и пробежалась по записке сверху: «то, что нельзя хранить в шкафчике для личных вещей». Бровь вопросительно изогнулась: это что-то очень важное, серьезное, сокровенное. Она глянула на Эмму, но та не подавала никакого вида. Она вообще была очень молчалива еще с самого автобуса. Любопытство распирало Реджину. По формату она уже догадывалась, что там может быть. Надо было срочно проверить, сейчас же! — Мисс Френч, я могу выйти? — и учительница кивнула Реджине в ответ, не отрывая взгляда от отвечающей Кэтрин. Эмма даже не успела схватить стремительную Реджину за руку, провожая ее обалдевшим взглядом. Что, прямо сейчас? В пустующем коридоре было опасно. Реджина рванула в туалет, прижимая драгоценный сверток к груди. Только бы ей еще мать тут не встретить. Запершись в кабинке, она чуть не разрывала веревку, раскрывая папку. И застыла. Это была она: все эти лица, все эти тела, образы — все это была Реджина. Сначала она жадно пролистала все от и до, задерживаясь только на тех, что цепляли ее откровенностью. Потом опять, уже медленно, рассматривая каждую деталь. Она остановилась на одном из своих портретов. Такую себя она не знала: взгляд отсутствующий, лицо напряженное, слегка нахмуренные брови, чуть сжатые губы. Неужели она может такой быть? — Эмма, черт тебя подери, ты рисуешь просто потрясающе, — произнесла она почти шепотом. Да это же все она! Реджина затаила дыхание, перелистывая работы: танцующая она, сидящая она на диване, она заплетает волосы. «Эмма, как тебе так удается?» Она рассматривала рисунок, на котором остановилась до этого: она лежала на диване, расслабленная, подперев голову рукой. И этот рисунок заставлял ее сердце биться чаще. Она лежала там в одной рубашке. Смотрела прямо на ту, кто ее рисовал. Ах, Эмма! На другом рисунке ее лицо превращалось в образ: закрытые глаза, ровный лоб, спокойное лицо, распущенные волосы, рассыпающиеся во все стороны, перетекающие в волны, и по ним плывут корабли и парусники, а по бокам у самых краев летят чайки. Реджина не могла наглядеться. Она никогда не видела себя такой красивой, никогда не представляла, что может такой быть для кого-то другого, тем более для Эммы. В этом было столько откровения, столько прекрасного, сколько она в себе никогда не знала. Как давно Эмма это рисовала? Какой рисунок был первым? Когда она успела все это сделать? Сколько здесь? Она сжала всю стопку, оценивая толщину, а потом опять стала пересматривать. Такое ей нельзя было взять домой, а значит, придется отдать обратно. Позволит ли Эмма еще раз все это увидеть?

***

— Разрешите присесть? — Реджина оказалась возле стола неожиданно, и все трое разом обернулись в ее сторону, прекратив горячий спор. — Да, да, конечно, присаживайся, Реджина, — доброжелательно улыбающаяся Мэри Маргарет подвинулась на скамейке, освобождая место, и Реджина присела рядом с ней, напротив Эммы и Дэвида. Они с Эммой обменялись улыбками, и та с облегчением заметила, что ее папка торчит из сумки Реджины. — Я не помешала? — спросила Реджина, приступая к салату. Она не могла не слышать громких голосов Мэри Маргарет и ее Эммы. Мэри Маргарет живо развернулась к ней: — О, Реджина, ты как раз вовремя! Мы тут спорим про вдохновение, и наши мнения разделились. Вот скажи, где лучше приходит вдохновение: на природе с прекрасным пейзажем и чистым свежим воздухом или в душной квартире, в которой ты проводишь уже которые сутки? Последние слова Мэри Маргарет проговорила в сторону Эммы, и Реджина стала понимать, что к чему. По виду Эммы и ее сигнализирующим глазам Реджине показалось, что ту надо срочно от чего-то спасать, но вот только от чего именно? — Ну, и к чему вы пришли сами? — спросила Реджина, промокнув рот салфеткой, разведывая обстановку. Эмма и Дэвид только открыли рты, что-то перечисляя наперебой, но Мэри Маргарет их остановила поднятой ладошкой и громким выкриком: — А! Никто ничего не говорите! Реджина, — уже тише обратилась она к Реджине, — это эксперимент. Социальный опрос, понимаешь? Почти анонимный. — Анонимный?! — фыркнула Эмма, — мы же только что тут втроем все вслух сказали! — Ну ладно, не анонимный, — Мэри Маргарет закрыла глаза, шумно выдохнула, выражая свое возмущение, и обратилась к Реджине. — Реджина, я просто не хочу, чтобы кто-нибудь из нас помешал тебе и твоему мнению. На губах Реджины застыла полуулыбка: все ясно. Кажется, они пытались вытащить Эмму куда-нибудь, а та не соглашалась. — Безусловно, на природе лучше, — начала она и почувствовала ботинок Эммы, упирающийся в ее полусапог, — потому что там свободнее дышится, лучше думается… — ботинок все настойчивее стучался по ее обуви, и Реджина перекинула ногу на ногу, уйдя от атаки. — Да, природа хороша: звуки, цвета, краски. — А ты классно все описала, — улыбнулась Мэри Маргарет широкой белоснежной улыбкой. Эмма закатила глаза и шумно отодвинула поднос с недоеденной булочкой. — Но я еще не закончила, — продолжила Реджина, — на природе, конечно же, здорово, но если писатель привык писать дома, закрывшись на душном чердаке ночью, то ничто не выгонит его на улицу. Там, к тому же, никто не мешает, ничего не отвлекает. — А мы про писательство говорим? — переспросил Дэвид. Все это время он думал, что Реджина понимала, о чем шла речь. Да и тем более из сумки у нее торчала папка, заляпанная краской. Он-то знал, что может в такой лежать. У Эммы все папки такие. Наверное, у всех художниц так. — Погоди, — перебила его Мэри Маргарет, опять обращаясь к Реджине, — я так и не поняла, ты за первый вариант или за второй? — Ни за какой, — заключила Реджина, пожимая плечами, и вернулась к салату, поудобнее усаживаясь и случайно наступив на чью-то ногу. Эмма едва заметно подпрыгнула на месте. — Так, решено! Нам всем это надо протестировать! — воскликнула Мэри Маргарет. — Дэвид, ты же не против? — Конечно, нет! — улыбнулся он в ответ. — Не против чего? — переспросила Эмма, чуя, что запахло жареным. — Реджина, — торжественно начала Мэри Маргарет, — ты не хотела бы посетить загородный дом Дэвида? Там очень здорово! И интересно! И вообще, будет классно! — радостно сияла она. — И Эмма тоже приглашена, и она все еще думает над приглашением. Да ведь, Эмма? — Да ведь, Мэри Маргарет, — глядя исподлобья, ответила Эмма и перевела взгляд на Реджину. Та сидела в задумчивости. Видно, такого исхода она не ожидала. Эмма вдруг вспомнила, скольких переживаний ей стоила прошлая вечеринка. И как она была довольна потом. — Нас будет четверо, — пришла она Реджине на помощь, — и это не так далеко от города, так что если что, всегда можно вернуться обратно. — Если что «что»? — переспросила Эмму Мэри Маргарет, но Реджина ответила: — Да, я поеду. С радостью поеду. Спасибо за приглашение.

***

— Это тебе за то, что издевалась надо мной, — сыронизировала Эмма по поводу поездки к Дэвиду, пока они двигались к кабинету. Но Реджина только рассмеялась, вспоминая, как Эмма старательно сигнализировала ей ногой. — Кстати, не расскажешь мне, от чего Мэри Маргарет так внезапно подозрительно доброжелательна ко мне? — спросила Реджина, подхватив Эмму под руку и замедляя ход. «Бланшары» шли в обнимку перед ними. — Вообще-то она всегда такая, если ты не заметила, — увильнула от прямого ответа Эмма. — Нет, не заметила. Эмма улыбнулась, но ничего не ответила. — Она знает про нас? — переспросила Реджина, и Эмма сглотнула. «Про нас». «Она знает про нас». Как приятно это слышать. Эмма заглянула Реджине в глаза и честно ответила: — Она знает, что ты мне нравишься. — Как давно? — спросила Реджина, не отводя глаз. — С тех самых пор, как она кажется тебе внезапно подозрительно доброжелательной, — улыбнулась Эмма в ответ, и Реджина опустила взгляд, закусывая губу. — Больше никто ничего не знает, если ты волнуешься, — поторопилась ответить Эмма, не зная, как истолковывать эти вопросы и эти движения. — А я не волнуюсь, — ответный прямой взгляд, и от него Эмма притормозила еще сильнее, а весь школьный коридор ушел из-под ног. Их окликнула Мэри Маргарет, стоя у двери класса: учитель уже зашел в кабинет, да и звонок звенел несколько минут назад. Может, мистер Бут простит им эту задержку? В класс идти совсем не хотелось, вообще ничего не хотелось, кроме как медленно идти, чувствуя руку, обхватывающую твою. Но учитель сам появился в дверном проеме, и им пришлось поторопиться, разрывая контакт.

***

Мистер Бут был для класса скорее рассказчиком, чем учителем истории или географии. Сам он немало путешествовал, и в его арсенале всегда была какая-нибудь история про ту или иную страну. Про какие-то страны, в которых он еще не побывал, он рассказывал с таким жаром, как будто завтра же готов был паковать чемодан и ехать на первом же автобусе. За опоздания он не ругал, спрашивал мало, больше болтал сам, так что уроки географии были для всех веселыми занятиями, особенно после большой перемены. Усевшись на стол, он болтал ногой и языком, а ребята слушали его и веселились, когда звучал очередной анекдот. Эмме и Реджине сегодня было не до уроков. У них велась переписка на последних страницах серой пухлой тетради. Р: Это самое прекрасное, что я когда-либо видела! Спасибо, Эмма. Эмма кусала кончик карандаша, перечитывая. Надо было ей все же сбежать следом за Реджиной. Ей так хотелось увидеть реакцию Реджины собственными глазами. Она не знала, что ответить, ведь на самом деле, это Реджина прекрасна. Она просто рисовала ее, вот и все. Реджина не дождалась ответа и написала еще: Р: Ты рисуешь очень здорово. У тебя талант! Эмма не стала раздумывать над ответом: Э: Эти рисунки прекрасны из-за тебя. И тут же вернула тетрадь обратно, как будто та горела пламенем, искоса наблюдая за лицом Реджины. Та читала написанное. Губы расплывались в счастливой улыбке, и родинка из-за этого приподнялась. Взгляд оторвался от тетрадки, и она посмотрела прямо на Эмму. И за эту лучистую улыбку, за эти губы, которые она целовала сегодня, за эти карие глаза, смотрящие прямо в нее, Эмма готова была нарисовать еще хоть миллион рисунков, еще миллион копий Реджины: заполнить ею весь этот мир. Живо болтающий мистер Бут, и веселящиеся ученики, и висящая на доске географическая карта — все было неважно. Внезапно Реджина подняла руку, призывая учителя. — Да, Реджина? — приостановил учитель свой рассказ. — А вы не могли бы нам еще раз рассказать про Нидерланды? — Да с пребольшим удовольствием, — и учителя понесло туда, где он еще не был. Эмма недоуменно наблюдала, как Реджина что-то пишет, закрываясь от нее рукой. Что она там делает? Зачем она попросила это сделать? Она же даже не слушала учителя. Но Реджина не давала Эмме даже заглянуть в ее же собственную тетрадь. Она хмурилась, черкала, даже вырвала один листок и переписала заново. Наконец, перед Эммой оказалось то, над чем Реджина так кропотливо работала. Р: «Путешествие» Мы за первой партой в мире историй, и пространство полнится странами и городами, Но важнее мне место рядом с тобой, только та история, что пишется между нами. Мир проносится мимо, зовет за собою и красотами новыми манит, Обещает нам дивные странствия, сказочные… Мистер Бут же нас не обманет? Мы б могли бороздить Средиземное море, утопать в Сахарских песках… Но зачем? Если целый мир я вижу напротив, растворяясь в твоих глазах». Теперь Реджина неотрывно наблюдала за Эммой, пока та перечитывала вновь и вновь. Реджина немного нервничала и ерзала на месте. Она все еще думала, как описать глаза Эммы: ей хотелось втиснуть и «изумрудные», и «небесные», но все это казалось клишировано-пошлым. И про шутку с учителем она тоже сомневалась. Но дело было уже сделано. И ведь самое-самое главное она написала. Эмма грызла и грызла карандаш, который так и не выпустила изо рта, будто готовая закурить его вместо сигареты. Реджина следила за этим карандашом, за этими губами, которые она целовала сегодня. И эти воспоминания уносили ее на кухню, к столу, в который она упиралась, к которому Эмма прижимала ее. Черт! Эмма, не глядя, протянула ей тетрадь с ответом. Э: У меня нет слов. У меня просто нет слов. Нет. Слов. У меня. Мне опять хочется тебя рисовать. Р: Тебе попозировать? Тетрадь и правда горела, все пылало между ними.