То, что не скроешь

Как только они зашли в комнату, Эмма бросилась к компьютеру. — Сейчас, сейчас, я быстренько скину все, — торопливо вставляла она флешку, без конца ее переворачивая. — И вот тут еще доделаю кое-что… — Эмма, ты не торопись только, ладно? Я найду, чем заняться, — улыбнулась ей Реджина, и Эмма легко выдохнула, усаживаясь в кресло. Творческий беспорядок. Интересно, существует ли такое понятие, как творческий бардак? Творческий хаос? Реджина неторопливо обходила комнату: стиль Эммы в этом плане совсем не изменился. Мольберт, на котором поверх работ накинуты футболки, рубашки, всюду краски, кисти, еще что-то, название чему она не знала. На подоконнике сигареты и пепельница. Вдруг вспомнилась зажигалка, оставленная в гостиничном номере в Сторибруке. Как давно Эмма снова начала курить? Реджина бы спросила, но не хотелось отвлекать ее сейчас. Эмма полностью отдалась работе: сосредоточенно смотрела в монитор, рука застыла на мышке. Хмурый лоб, прикушенный кончик языка. Такая знакомая Эмма. Лучше Реджина посидит на кровати, поглядывая на нее. Кровать одноместная, хотя достаточно широкая. Книг не так много, все на полу шаткой стопкой, и почти все по специальности. Из художественных только парочка, одна из которых знакома Реджине обложкой: Сара Уотерс, «Ночной дозор». Да, это был удачный выбор, похвалила она себя. Реджина устроилась на кровати, пролистывая страницы, вдыхая аромат печатных букв. Эмма оторвалась от компьютера, посмотрев в ее сторону, и усмехнулась. — Разве не знаешь, что там? — Эм-ма. Не отвлекайся, — махнула ей Реджина рукой, и Эмма покачала головой, вернувшись к работе. Комнату наполнила уютная тишина, нарушаемая лишь клацаньем мышки да шелестом перелистываемых страниц. — Ты не против? — спросила Эмма через какое-то время, указывая на сигареты. Реджина помотала головой в ответ: — Нет, кури на здоровье. В распахнутое окно чирикали птички, невзирая на сигаретный дым в их сторону. Три сигареты, одна на каждые пятнадцать минут работы. Обычный темп Эммы, когда она творила. Реджина перешла к другой книге: «Иероним Босх, Сад наслаждений». Жутковатые картинки, совсем не в тон названию. Брови приподнимались и возвращались на место, пока Реджина листала картинку за картинкой. Время, с которым они играли в догонялки, перестало гнать: каждая делала то, что любит, по очереди поглядывая друг на друга. Не хватало только прикосновений. Реджина поняла, что не читает текст, когда абзац пошел на третий раз. Она думала про искусство только в одном ключе: Эмма и то, как она рисовала те рисунки для нее. Прямо здесь, за этим столом? А как она «читала книгу», пока переписывалась с ней? Лежа на этой кровати? Стоя на коленях? Как это происходило? Как теперь остановить эти мысли? Реджина ловила сигналы собственного тела и уже пожалела, что задумалась обо всем этом. Она опять мельком посмотрела на Эмму: та больше не отвлекалась, хотя Реджина иногда чувствовала ее взгляд на себе. Реджина поправила подушку, улавливая от нее запах Эммы, и устроилась поудобнее. Нет, это не помогло: текст лучше пропустить, будет довольствоваться картинками. Эмма глянула на цифры внизу монитора: почти час тут уже ковыряется! Под конец она уже торопилась, рука в напряжении, кисть цепкой хваткой держала мышь. — Все! — закончила она победно, закрывая все приложения. — Все готово! Она потянулась, потирая плечо. Когда-нибудь она заработает туннельный синдром, растяжение или еще что-нибудь, чем ее пугала мама. Что поделать? Работа такая. Но ты, мама, не волнуйся все равно. Реджина захлопнула книгу, наблюдая, как Эмма трет свое плечо. — Затекло? — Да нормально, не смертельно, — махнула Эмма рукой, но тут же положила ее обратно на стол. — Помассировать тебе плечи? Эмма откинулась на кресле, внимательно наблюдая за лицом Реджины. Та не шалила сегодня, как обычно. Никаких намеков, двузначных фраз, ничего такого. Она все еще не знала, что между ними теперь, после той их встречи. — Да, это было бы здорово. Плечо ведь, действительно, ныло. Реджина подошла сзади, и Эмма чуть подалась вперед, пуская ее к себе. Руки легли на плечи, большие пальцы уткнулись в мышцы, продавливая. Эмма прогнулась, поддаваясь давлению. Одеревенение пропадало, сменяясь приятной болью. — Ты совсем напряжена, — прокомментировала Реджина свои ощущения и сжала руками плечи, застыв: не сильно, только чтобы согреть своим теплом. Мягкие быстрые пожатия, почти танцующие: плечи, шея, верхняя часть спины. Эмма растекалась, отдаваясь ритму движений. — Знаешь, что на самом деле, напряжение рождается здесь? — Реджина переместила руку на лоб Эммы, мягко откидывая ее голову назад. Эмма закрыла глаза, рот приоткрылся в быстром легком выдохе. — Вот здесь, в твоей голове, — продолжала Реджина. Пальцы теперь массировали лицо: трогали лоб, легко терли виски, переносицу. Эмма старалась расслабиться, избавиться от напряжения, но когда Реджина стояла так близко, когда руки касались всего лица, когда ее запах ощущался в прямом смысле перед носом, задача казалась невыполнимой. Реджина замедлила движения, пальцы не массировали, просто трогали: легко по коже. Губы Эммы дрогнули, страшно было открыть глаза. — А потом, из головы, напряжение передается дальше, по всему телу, — проговорила Реджина тише, спуская руки ниже, опять на плечи. Эмма подавила стон, горячо выдыхая через рот. — Реджина, все время хотела спросить у тебя, — отвлекла себя она. — У тебя от природы так хорошо получается делать массаж или ты ходила на какие-то курсы? Реджина посмеялась в ответ, продолжая мять мышцы. — Просто знаю, как и где может быть приятно телу. Сама по себе. Понимаешь? Эмма открыла глаза. Реджина нависла над ней, очень близко, сверху вниз. — Это ты. Это все ты, — хрипло проговорила Эмма, и Реджина нахмурилась, пытаясь разгадать сказанное. Руки застыли прямо на плечах, не отпуская. — Это из-за тебя у меня такая напряженная голова и все тело, Реджина. Ты делаешь массаж очень здорово, просто потрясающе, — улыбнулась она. — Но у меня от этого только сильнее все напрягается. Самая настоящая правда, однозначная, прямая. Руки Реджины опять пришли в движение: оставили плечи, скользнули по вороту рубашки, ближе к груди. Первая пуговица, вторая. Эмма обхватила руки Реджины своими и потянула к себе, призывая наклониться ниже. Касание губами, осторожное. Захватить нижнюю губу, засосать ее, сейчас это так удобно. Реджина все еще склонялась над Эммой, проваливаясь в нее языком, безотчетно расстегивая остальные пуговицы. Эмма была под ней, на кресле, под ее руками, под ее языком. Пыталась освободиться, развернуться, но Реджина держала ее: руками по груди, по животу, который все сильнее напрягался. Реджина не собиралась ее отпускать. Ее остановил укус: легкий, но ощутимый. Нижняя губа такая мягкая: тяжело сдержать соблазн, особенно, если ты находишься в таком неравном положении. Реджина воскликнула, отпрянув: — Ты меня укусила! — Извини, я не хотела, — сбивчиво объяснялась Эмма, соскакивая с кресла. Она медленно надвигалась на Реджину, пока та все еще в недоумении трогала свои губы. Как это Эмма посмела ее укусить? Пальцы сменились чужими губами. Эмма увлекала ее на постель, укладывая. Реджина сдалась: голова легла на подушку, которую она недавно нюхала украдкой, пока поглядывала на Эмму из этого укрытия. Больше они не прятались, не торопились. Все время сейчас принадлежало только им, растекалось минутами в долгом поцелуе. Они раздевали друг друга, всматриваясь, в полнейшей тишине. За воротом водолазки потянулись темные кудряшки, которые Реджина тут же попыталась уложить. Но Эмма остановила ее, пробираясь пальцами в непослушные вихры. Реджина смаковала медный вкус сигарет на губах Эммы, пока та снимала с нее лифчик, освобождая груди, пряча их в своих ладонях. Остановились на мгновение, оторвались друг от друга, чтобы опять всмотреться. Смуглые руки по бледным угловатым плечам, спускающие лямочки; белые пальцы по ключице, ниже по груди до соска, останавливаясь там. Никакой спешки. — Ты знаешь, сколько раз я представляла тебя, пока рисовала? — тихо прозвучал голос Эммы. Глаза ее не отрывались от тела Реджины. — Сколько? — Недостаточно. Никогда недостаточно. — И мне недостаточно. Мне всегда тебя мало. Зато сейчас будет сполна. Реджина потянулась к ремню Эммы, вопросительно глядя на нее: — Скажи, ты рисовала что-нибудь с самой себя? — Только пару кадров. — Покажешь мне эти кадры? Зауженные джинсы застряли на лодыжках, Эмма подопнула их ногой к остальным вещам. — Ты тоже покажи. Брюки Реджины легли туда же на пол. Она потянула Эмму за собой, раздвигая ноги, между которых та и устроилась, склоняясь над Реджиной. — Когда мы с тобой переписывались в пабе… — начала Реджина, раскачивая Эмму на себе. — В клубе? — переспросила Эмма, улавливая такт. — Да, именно там. Я поняла, как сильно я хочу, чтобы ты была рядом со мной в этот момент. Как хочу тебя видеть, чувствовать. — Сейчас ты чувствуешь? Рука Эммы пробралась между ними, спускаясь ниже: ладонью на ткань белья, чуть сжала пальцы. — Даа… — сорвался голос. — Черт, да! Реджина закрыла глаза, и Эмма склонилась ниже, утыкаясь губами в шею, ловя на язык вкус кожи. — Когда ты писала мне все эти слова, все твои «хочу видеть», мне не хватало твоего голоса, — прошептала Эмма в шею. — Хотелось слушать, как он хрипло рассыпается по мне. Реджина выдохнула, чувствуя, как пальцы Эммы легко сжимают ее. Она сдвинула ноги, чтобы усилить сжатие. Бедра навстречу, качаясь. — Я сейчас могу тебе все это пересказать, — тяжело дыша, проговорила она. — Скажи, Эмма, тебе же нравится это? — Что именно? Твои грязные слова? — уловила Эмма смешок в ее голосе. Реджина улыбнулась, но промолчала. — Конечно, нравятся. Ты же знаешь, как нравятся. Еще с того самого момента, когда ты читала мне ту книжку давным-давно. Пальцами Эмма мяла ткань, щупая влажность на них. — С того самого момента, — продолжила она, — когда я впервые услышала от тебя эти слова. Скажи мне их еще раз. Реджина разжала губы, проговаривая с нескрываемым удовольствием: — Потрогай меня. Сожми ее, — сделала она паузу, наблюдая за Эммой, прислушиваясь к ее движениям, — чтобы она намокала, чтобы сочилась под твоими пальцами, — задышала она чаще. — Чтобы потом хлюпала от влаги, чтобы изнывала от желания… — Черт, — не сдержалась Эмма, хватаясь за ее белье. Трусики проехались по бедрам, соскользнув, оставляя за собой дурманящий запах. Эмма прижала ладонь, окунула пальцы в призывающее ее тепло. — Вот так тебя потрогать? — уже увереннее двигала она пальцами, с удовольствием ощущая, как мокро под ними становится. — Вот так ей нравится? Реджина не могла ответить. Рукой она накрыла пальцы Эммы, подсказывая, как ей хочется. Сильнее надавить, отпустить, чаще двигаться. Разнести влагу по всей коже под руками. Стало совсем не до разговоров, дышать становилось тяжело. Какие уж тут слова… Но Реджина продолжала давать команды, пока Эмма скользила по ней. — Вот так, вот так! Делай меня так! У Реджины широкий словарный запас. Глаголы, как они ей нравятся! Она подстегивала саму себя и Эмму на ней. Ноги раздвигались, бедра напрягались, сокращая мышцы. Эмма щупала их свободной рукой, сжимая пальцами. Вся Реджина под ней, стонущая, истекающая, прямо на ее постели, где она так часто рисовала ее в своих фантазиях. Слова продолжали литься из Реджины как какие-то заклинания, превращающие Эмму в ту, какой она сама себя не знала. Самым сильным для нее оказалось слово «отодрать». Оно сработало как какой-то спусковой механизм: Эмма склонилась ниже, впиваясь губами в плоть под пальцами. Пальцы сместились ниже, погружаясь вглубь. Слово отодрать для нее представлялось именно таким: быть на Реджине везде, крепко внутри, впритык снаружи. Чувствовать все сразу: и руками, и ртом, запах, влагу, податливость. Не отпускать, не терять контакта. Упиваться. Реджина стонала, выгибаясь под Эммой. Больше никаких слов, никаких мыслей, только движение навстречу. Только одно желание: еще! — Еще, — задыхалась она. — Еще! Еще крепче внутри, еще настойчивей снаружи. Не отводи языка, не отрывай губ от меня. Еще! Не вынимай пальцев. Еще! Губы обхватывали клитор, пока язык все чаще касался его в быстрых движениях. Порхание на самом кончике. Реджине хотелось материться, но она просто кричала, пока все ближе двигалась к самому краю. Сейчас она нависнет над бездной и рухнет туда в нескончаемом полете. Тело напряглось, сжимая пальцы внутри, выталкивая их. Реджина задержала дыхание и упала. Это полет, но не к земле, а над ней, выше, в белую слепящую пустоту. Эмма там, вместе с ней, все еще ее держит, не выпуская из рук. Лежит рядом и целует ее лицо, щеки, глаза. Они лежат на постели в комнате Эммы, а Реджина все еще летит. — Реджина? — спросила Эмма почти шепотом, и Реджина открыла глаза, встречаясь с глазами-хамелеонами. Светло-серыми сейчас. Реджина улыбнулась, вглядываясь в серые крапинки. — Я не знаю, найдутся ли для этого слова. Ну, уж точно не те, что я тебе до этого говорила, — усмехнулась она, и обе рассмеялись, разваливаясь на постели. — Как у тебя так хорошо получается? — задала Реджина вопрос, который терзал ее последние несколько секунд. «Сколько у тебя было женщин до меня?» — хотелось ей узнать. Откуда только эта ревность, когда в постели только они одни, и больше не было ни о чем и речи? — Просто знаю, как и где может быть приятно телу. Сама по себе, — улыбнулась Эмма в ответ, возвращая Реджине ее же слова, и щеки ее приподнялись от этой усмешки. — А что тебе еще приятно? — поинтересовалась Реджина. — Твой массаж? — игриво ответила Эмма. Реджина приподнялась, устраиваясь у стены. — Иди ко мне, я сделаю тебе его еще раз. Как тебе нравится, — шире раздвинула она ноги. Эмма с трудом отвела взгляд: все влажно-блестящее. Реджина поманила ее рукой, и Эмма развернулась, подсаживаясь ближе, чувствуя ягодицами жар. Реджина придвинула ее еще ближе, вплотную: тело к телу. Обхватила ногами, обняла руками. Эмма у Реджины, чувствует мягкость ее губ на своем плече и млеет от этого прикосновения. Засасывающий рот, втягивающий ее кожу, язык твердеет, выводя линии прямо по шее, и Эмма склоняет голову, ускользая. Слишком горячо, слишком ярко. От этого прикосновения хочется сжаться, прогнуться, упорхнуть. Но Реджина опять притягивает ее к себе. Сейчас ты никуда не убежишь. Только моя! Руки обнимают крепко, хватая за грудь, спускаются ниже. Реджина разводит ноги Эммы, обдавая горячим дыханием в спину. Эмма сдается, выгибаясь в спине, теснее прижимаясь, чувствуя, как Реджина трется об нее, все еще мокрая. Или намокшая снова. Раздвигает ноги, пуская туда Реджину. Массаж. Умелые пальцы. Дар от природы. Те же слова на ухо. — Значит, понравилось тебе то слово? — спрашивает Реджина вкрадчиво, — «отодрать». Эмма сжимает губы, кивая в ответ. — А как тебе, к примеру, слово «отыметь»? Эмма открывает рот, так и не отвечая. Реджина опять с ней это делает. Как только она.? Как? Из-за такой позы ощущения путаются. Эмма пытается втиснуть руку между ними, но Реджина не пускает ее, прижимая к себе сильнее. Палец ее скользит вдоль губ Эммы, проваливается, опять выныривает, задевая клитор. Реджина играет с Эммой, заставляет ту стонать. Она с наслаждением слушает эту музыку, отдающуюся в ее собственной груди. Эмма в ее тисках, не сбежать. Эмма трется: ягодицами о влагу Реджины, о покрывало, вдавливает себя, пока Реджина играет с ней пальцами. — Как сладко слышать твои стоны, — прямо над ухом. — И как же офигенно потрясающе чувствовать, как ты бежишь мне прямо на руку. Пальцы надавили на клитор, застывая там. Вверх-вниз, медленно, нежно. Вверх-вниз, быстрее. Еще быстрее. Эмма задерживает дыхание, напрягаясь. Но Реджина отпускает ее, приостанавливаясь. И вновь начинает игру. — Хочу, чтобы ты стала совсем мокрой. Как долго ты сможешь? — Не могу… больше не могу. Не могу так, — сбиваются слова. Эмма старается вырваться, взять верх над ситуацией, и Реджина дает ей шанс приподняться на колени, поднимаясь вместе с ней. Но тут же цепко ловит обратно, притягивая рукой. Ты же не думала, что так просто уйдешь? Эмма хватается за ее руки, как может, пытаясь удержать равновесие. — Я держу тебя, Эмма. Крепко держу. Эмма чувствует это «крепко»: как пробирается рука по ягодицам, дальше вдоль них, еще дальше к мокрому, как пальцы ищут входа. А она даже не видит Реджину, стоя к ней спиной. Это кажется ей постыдным, необычным, неправильным: она так не может, она так не делает! Но это же Реджина сзади нее: нагибает ее, пробираясь дальше. И Эмма забывает про то, что может и не может, что правильно, а что нет. Податься назад, чтобы стало легче: вот, что ей хочется сейчас сделать. — Расслабься, — дышит Реджина в шею, часто, горячо, как будто сама уже близко. — Расслабься, Эмма. Отдайся мне. Это все слова, это все ее слова! Это Реджина делает так, что Эмме хочется прогнуться сильнее. Хочется усесться на руку, насадиться на пальцы, прыгать на них. Это все она. Мысли отчаянно путаются. Что ей говорит Реджина? Что-то про массаж. Нравится ли ей такой? О, да! Очень, очень нравится. — Да! «Да» на каждый толчок. «Еще» на каждое движение пальцев внутри нее. Реджина больше не держит Эмму. Еще один массаж на самом нежном, на таком сейчас возбужденном. Клитор набух, требуя большего контакта. Сейчас Реджина дает Эмме все, что та просит. Больше не дразнит. Совсем тяжело стоять, а ведь Эмма столько раз проделывала это на коленях на этой кровати, обмениваясь с Реджиной фантазиями, столько раз падала после того, как кончала под самые яркие слова их переписки. Бедра напрягаются сильнее, и вслед за ними — все тело. Спина прогибается, грудь подается вперед. Реджина жалеет, что обе ее руки заняты: ей хотелось бы быть везде, где можно. Все, что она может — впиваться ртом в мягкое место между шеей и плечом. Эмма опять стонет от этого посасывания, пока скачет, как заведенная. Все горит! Она горит! Реджина ее подожгла, и Эмме хочется истлеть до конца, до самого пепла. Толчки от пальцев, хлюпающие звуки. Так она говорила, да? Чтобы хлюпало. Черт! Эмма раскрывает рот, вскрикивая, оседает, и Реджина ловит ее, обнимая. Соски твердеют от оргазма, полыхая красным на бледной коже. Как жаль, что у Реджины всего две руки. Она все еще держит Эмму, ее пальцы все еще внутри нее. Но ей хотелось бы трогать все сразу. Они медленно ложатся на постель, пока Эмма ловит воздух ртом, успокаиваясь. Реджина не хочет из нее выходить, и Эмма сжимает ее пальцы, ощущая отголоски оргазма еще раз. — Что ты делаешь со мной, Реджина? — спрашивает она, сама не понимая, что хочет узнать. — Какое слово тебе больше нравится? Эмма смеется в ответ и опять краснеет. Она не скажет вслух ни одного из тех, что так легко слетали с губ Реджины несколько минут назад.

***

— Макароны будешь? — Знаменитые макароны от Эммы Свон? С удовольствием, — подчеркнула Реджина последнее слово. Эмма словила ее легкую улыбку: Реджина игрива, расслаблена, сидит в ее пижаме. Она чуть уже Эммы в плечах, но на груди ткань натягивается. «Идеально сидит!» — в который раз заметила про себя Эмма. В одних только шортах она суетится по кухне, доставая кастрюлю, подогревая воду. Обе давно уже проголодались, и решили идти есть сразу после душа. Сразу! Но в ванной комнате на Реджину накатило вновь. Пижама долго ждала ее в комнате. Знаменитые макароны, хмыкнула Эмма про себя. — Да обычные макароны. Надо просто знать самый главный секрет — больше сыра. Вот и все. — Я буду помогать! — безапелляционно заявила Реджина, пододвигая Эмму у плиты. Та не была против: отсюда пижаму лучше видно. — Где твой сосед? Мэрлин. — Ты про моего парня? — шутливо заметила Эмма, и Реджина напряглась. — Слушай, — серьезно произнесла она, — ты извини меня за… за это. В кухне повисла тишина, вода булькала, выпуская пузыри. Скоро класть макароны и засекать время, а Эмма застыла над кастрюлей, уставившись на поднимающийся пар. — Я закончила все свои дела, — проговорила Реджина так, как будто докладывала про объект на работе. — Все закончилось. Рука потянулась к безымянному, но застыла на запястье. Время опускать макароны. Эмма засекала время, молча, сосредоточенно. Реджина сверлила ее взглядом. Что значит ее молчание? — Эмма, извини меня, — попросила она еще раз. — Мне надо было… — Да все нормально уже. Нормально ведь? — глянула она на Реджину. — Да, — покачала головой Реджина, в который раз удивляясь ее манере отпускать все просто так. — Десять минут, — прошептала Эмма, и Реджина рассмеялась. — Что? Что ты смеешься, Реджина? — Почему ты такая, Эмма? — уставилась на нее Реджина, не снимая с прицела. — Какая такая? — Такая, какая ты есть? Как ты такая получилась? Почему? Эмма замерла, обдумывая вопросы, над которыми она никогда не задумывалась. Почему. Почему? Да не знает она вовсе! Что еще за вопросы? — Меня непреодолимо к тебе влечет. Мне хорошо с тобой так сильно, что иногда становится страшно. И просыпается такая жадность, что просто… — продолжила Реджина свои размышления. — Это же все из-за тебя. Почему же еще? — Так Мэри Маргарет нагадала, — ответила Эмма, поджимая губы, которые тут же растянулись в улыбке. Реджина потянулась к ней, накрывая улыбку своими губами, но потом засмеялись обе. Да. Так нагадала одноклассница, так легли карты, рассыпались звезды, кошка пробежала, химия свела, еще физика, да и все туда же. Легли линии на бумаге, сошлись слова в строчки. Так сошлись дорожки, пересеклись и больше никогда не расходились. Даже когда казалось, что все уже давно осталось в прошлом. Эмма потянулась к Реджине руками, но Реджина перехватила их, заводя Эмме за спину, целуя ее еще крепче. Ровно до таймера. Макароны не уплыли, вываливаясь в сковородку с овощами и мясом. — Мэрлин придет к завтраку. Уже соскучилась по нему? — продолжала шутить Эмма, поглощая макароны. — О, да, очень соскучилась. Думаю, зайти к нему на страницу, что ли, — не уступала ей Реджина. — Зайди, он там вечно что-нибудь пишет. Хотя он сейчас занят. Все в поисках психолога для проекта. — Зачем вам психолог? Эмма замолчала: действительно, зачем? — Изначально задумывалось, что мы будем проводить анкетирование. На всякие околосоциальные темы, спрашивать там, выявлять тонкие места. Чтобы я потом рисовала. Психолог нужен как раз для этих моментов. Мэрлин боится, что мы не справимся вдвоем. — Изначально? — не ускользнуло от Реджины ни детали: ни в голосе Эммы, ни в ее словах. — Да, я решила не ехать, — беспечно ответила Эмма. — Закончу с выставкой здесь, да и хватит. Не знаю, как ему лучше сказать. Наверное, после завтрака. Реджина отложила вилку, подбирая нужные слова, но Эмма уже знала этот трюк. — Почему ты решила не выступать с речью? — опередила она Реджину. — На выпускном. — Я же уже получила диплом. К чему эта речь? — приподняла Реджина брови. — Ну, типа, последний шанс сказать, как ты там их всех любишь, как благодарна им, — продолжала Эмма шутливым тоном. — Эмма, — остановила ее Реджина. — Почему ты решила не ехать? — Ай, Реджина. Только не начинай опять! — Не начинать что? Хотя обе знали, о чем речь. — Вот это вот: планирование моей жизни. С твоими наводящими вопросами, с откладыванием вилки. С твоим взглядом. Вот не смотри так на меня! — кивнула она головой в ее сторону и вернулась к еде. — Мы же не в девятом классе. Реджина шумно выдохнула, но вилку взяла обратно. — Ничего такого я не хотела делать. Твоя жизнь — тебе решать. Просто стало интересно. Эмма усмехнулась: да, конечно! — Лучше расскажи мне, что планируешь дальше, — увильнула Эмма и от этой манипуляции, переводя тему. — До того, как уедешь в Сан-Франциско. Что хочешь сделать? — Вообще, мне надо сделать пару дел. А потом… я подумала, может, проведем это время вместе? — Отличные планы! — широко улыбнулась Эмма в ответ. — То же самое хотела предложить. — Если, конечно, я не буду мешать тебе с проектом, — осторожно заметила Реджина. — Не будешь, конечно! У нас нет точного расписания, да и вообще, Мэрлин мне не начальник, хотя и строит из себя очень делового человека. Вообще его не узнаю за работой. Реджина бросила на нее взгляд исподлобья. — А ты разве не делишь работу и жизнь? — Ну, не знаю, — пожала Эмма плечами. — Да, соглашусь, что в работе ты больше сосредоточена, что тебе нужны какие-то особенные условия. Но не меняется же из-за этого человек? Прямо кардинально! Разве нет? — вопрошала она у Реджины. — Некоторым непозволительно вести себя на рабочем месте так же, как с близкими, — сходу ответила ей Реджина. Эмма задумалась на секунду, хмуря лоб. — А ты? Какая ты? Ты тоже совсем другая? — Не совсем прямо другая, просто какие-то качества проявляются больше, какие-то вообще надо спрятать. Может, разница в деятельности? — Думаешь, — продолжала Эмма свои мысли, — если бы я была начальницей, как ты, я, по-твоему, вела бы себя иначе? — Ну, я еще не начальница. — Да уже почти! Ладно тебе! Реджина радостно улыбнулась, катая эту идею в голове. — Ну, так что скажешь? — не оставляла вопроса Эмма. — А ты как думаешь сама? — Я не могу себя представить в такой роли. Нет! — хохотнула Эмма. — Говорить людям, что им делать, отвечать еще за них. Нет, нафиг надо! Почему бы им всем самим не понимать, что надо делать, раз они за это взялись? — наматывала она макароны на вилку. — Ты идеалистка, да? — посмеялась Реджина. — Да так никто и не будет работать, если за ними не следить. Ты, наверное, не берешь в расчет ни лентяев, ни тех, кто не понимает до конца, как делать лучше, качественнее, — разошлась она вмиг. — Воу, Реджина! Я же не имела в виду твои департаменты и всякие такие штуки. Я просто про себя говорю. В моей команде не было бы человека, который не знает, что и как ему делать. И чтобы я еще начальствовала? Я за себя-то не всегда могу ответить. Видишь, лабы сегодня перегоняла? А уже экзамены закончились. — Ладно, — вернулась Реджина к изначальному вопросу, — я думаю, ты такая сама по себе. Не важно, чем ты занимаешься и какая у тебя роль, ты просто такая. Эмма. Эмма Свон. Эмма улыбнулась, довольная ответом: Реджина всегда знала, какая она есть. Знать бы самой Эмме это всегда. Иногда ей казалось, что она абсолютно потеряна. — Девушка с другой планеты, — пробормотала Реджина в задумчивости. — Что? — не расслышала ее Эмма. — Ничего. Макароны — объедение. Даже не поджарились. На удивление. — Реджина, — рассмеялась Эмма и тронула ее ногой под столом. Реджина протянула свою ногу в ответ, забираясь выше по ее коленке. — Так, значит, говоришь, что мы одни до утра? — Да, — кивнула Эмма, наскоро дожевывая. Вкусные макароны остались на столе. До следующего голодного перерыва.

***

Реджина сидела на подоконнике у раскрытого окна. Они уснули в обнимку, но потом Эмме стало холодно, и она укуталась в одеяло. А Реджине всегда жарко. У окна прохладнее. Сигареты дразнили, она вытащила одну и вышла из комнаты. На балконе ничего, кроме пепельницы и ее собственных мыслей. Эмма весь вечер уговаривала ее поехать на прощальный вечер произнести речь, даже вызывалась поехать с ней. Реджина даже почти согласилась. Ну, а почему нет? Тем более, у нее на это были свои планы. Ее останавливало только одно — Дэниел. Там ведь будет весь ее выпуск. Эмма это понимала? Хотела сделать так специально? Что она вообще думает? Перестала ли злиться? Конечно, перестала: она ведь не ты. Реджина тоже уговаривала Эмму: хотя бы не говорить Мэрлину после завтрака, хотя бы дотянуть до первого предварительного показа. Эмма лукавила, когда увиливала от прямого ответа. Это же такой шанс! Как она не понимает? Реализовать себя вот так, в том, что тебе дорого, в чем у тебя есть талант. Реджина не посмеет быть причиной того, что все это закончится, так и не начавшись. Этому не бывать. Горький дым кусал и без того искусанные губы. Когда-то они курили вместе, забираясь в беседки или прячась под мостом. Табак и корица. Эмма и ее губы. На пальцах запах Эммы. Реджина затянулась, вдыхая его. Двойная сладость. Мышцы приятно ноют. Вернуться бы в их постель, но Реджина не любит теплых одеял и толкать Эмму она тоже не хочет. Утро уже совсем скоро. На кухне, что являлась сразу гостиной, — уютный диван. Видно, что гостям тут всегда рады. Реджина утащила из комнаты книгу, что не дочитала днем, и присела, погружаясь в искусство Босха.

***

— Эмма! — разбудил ее чей-то незнакомый голос, и Реджина подскочила, не понимая сразу, где она. — О, Реджина, это ты! — продолжал громкий голос будить ее. — Извини, не узнал тебя. Не то, чтобы я не ожидал. Просто пижама, понимаешь? Реджина наконец сообразила, где она, и кто с ней говорит. Оба уставились друг на друга. Мэрлин улыбался во все зубы, разглядывая пижаму и Реджину в ней. Совсем не узнать, по сравнению со вчерашним. Интересно, отношение к нему у нее тоже поменялось? Наверное, сейчас это лучше не выяснять. — Прошу меня простить, что разбудил. Пойду в свою комнату, — указал он рукой на двери. — До завтрака! Реджина ругнулась, заваливаясь обратно на диван, на котором она, видимо, задремала. А потом улыбнулась, вспоминая все слова Мэрлина. Не то, чтобы он не ожидал. Ну что же, плюс очко. Пора вернуться к Эмме. Она там не замерзла с открытым окном?

***

Мэрлин дожаривал оладьи к тому моменту, когда обе вышли из комнаты. О чем-то спорили, не иначе: голос Эммы звенел, как будто затронули живую для нее тему. Сложно представить, что Эмма такая бодрая с утра. Может, впервые выспалась за все это время? Они что, спали? Он им для чего квартиру оставил? Реджина почему-то лежала в зале. Все это надо выяснить. — Доброе утро! — улыбнулся он обеим. — Привет, сестренка! Реджина глядела на них обоих: впервые за все это время ей представился такой шанс. Сестренка? Она не ослышалась? — Привет, Мэрлин! — хлопнула Эмма его по плечу. — Вы уже знакомы, если я правильно поняла? — посмотрела она в сторону Реджины. — Да, даже два раза, — усмехнулся Мэрлин. — Ты почему положила гостью в зале, сестренка? — Я? — округлила Эмма глаза. — Я ничего такого не делала. Реджина, что он имеет в виду про зал? — Я откуда знаю! За чужие слова не отвечаю. Мэрлин опять усмехнулся, ловко переворачивая оладушку. — Мамин рецепт. Самые вкусные оладьи! С твоими вафлями, конечно, не сравнить, сестренка. Но если бы ты меньше дрыхла до обеда, то может, мы бы их почаще ели. Эмма толкнула его в бок и потянулась к холодильнику, доставая варенье к завтраку. Реджина все так же молчаливо продолжала свои наблюдения. Если не знать всех деталей, то правда можно было бы подумать, что Эмма и Мэрлин замечательная пара. Реджина остановилась на этой мысли и отыскала глазами кофейник. — Кто пьет кофе? Оба подняли руки. — Эмма меня подсадила на эту дрянь, — добавил Мэрлин. — Теперь без него как без первой утренней сигареты. — Скажи спасибо Реджине, — улыбнулась Эмма. — Спасибо, Реджина. Да, обожаю кофе, — кивнул Мэрлин, когда чашка оказалась перед ним. — Так о чем вы там спорили? — Босх! — воскликнула Эмма, вновь зажигаясь. — Реджина сказала такое, что просто… — Я ничего такого ужасного не говорила, — перебила ее Реджина. — Сказала! Сказала, что Босх — результат рекламы и удачного стечения обстоятельств. — Реклама! — кивнул Мэрлин. — Да, это все она. Полностью согласен. — В смысле, согласен? — насупилась Эмма. — Хочешь сказать, что он не великий художник? — Ну, а почему он, по-твоему, великий? Это все пиар! Я пиарщик, — повернулся он в сторону Реджины, пока Эмма глотала воздух от возмущения. — Я в курсе, — ответила та. Брови Мэрлина сложились птичкой у переносицы. — Вот как? А ты? Я много про тебя слышал, но не знаю, кто ты по специальности. Эмма так и не закрыла рот. Реджина улыбнулась. — Йельский университет, школа менеджмента. Мэрлин уважительно покачал головой и достал свою визитку. Реджина мельком пробежалась, улыбка становилась все шире. — Волшебник, значит. — Ну да, — довольно кивнул он в ответ. — Сейчас моя главная задача — обеспечить Эмме продвижение на этой арене искусства. Эмма закрыла рот, уставившись на оладушки. Банка с вареньем так и не раскрыта. — Что касается Босха, — перевела Реджина тему обратно, — я не так уж и много прочитала, так что, может, я и не права. — Не так уж много? Всю книгу в триста страниц! — воскликнула Эмма, и Реджина приподняла брови. Опасная тема миновала. Мэрлин продолжал допрашивать Реджину о ее планах, на что та коротко и с неохотой отвечала, и потом оба перешли к несчастному Босху и критике его произведений. Им повезло, что Эмма была занята поглощением оладушек, а с набитым ртом тяжело было спорить на полную. Она только тыкала пальцем в обоих, поднимая брови до небес. А к моменту, когда дожевала, немного успокоилась и хитро посмотрела на Реджину. — Ну что, Реджина, сколько баллов? Та молча придвинула кофе ближе, мешая ложкой несуществующий сахар. — Какие баллы? — переспросил Мэрлин, наблюдая за напряженным лицом Реджины. — Ноль баллов. Твоему Босху и всем его картинам, — толкнула она Эмму ногой под столом, и та рассмеялась. Мэрлин подскочил, так и не разобравшись, что еще за баллы, и почему Эмма так громко смеется. — Мне пора! Эмма, не забывай про график! Сегодня в два. — Ненавижу графики, — процедила Эмма, когда Мэрлин скрылся за дверью. — Плюс один, — добавила Реджина с улыбкой.

***

Эмма нажала перемотку еще раз, с самого начала, вслушиваясь в каждое слово. Набросок перед ней становился живее с каждым новым штрихом. На аудио голос неизвестной девушки, иногда возникает Мэрлин, чтобы задать следующий вопрос. Реджина слышала это уже в третий раз. Она углубилась в детали плана их совместных приключений. Эмма глянула в список только единожды, чтобы убедиться, что поездка на прощальную речь Реджины тоже там, а потом вернулась к рисованию. «Мэрлин, приветливо: Ты готова? Скажи, когда будешь готова, окей? Девушка, смеясь: Да, я готова. Я же уже говорила. Мэрлин, уже серьезнее: Хорошо, поехали. Я буду задавать вопросы, а ты отвечай. Не напрягайся, развернуто, насколько можно. Как будто просто болтаем с тобой. Итак, дневник. Школьный дневник. Девушка: В школе я очень любила свой дневник. Особенно в начальных классах. Помню, как мы с родителями перед школой всегда ехали на рынок, чтобы купить все к урокам. Это был как ритуал, знаешь? Тетрадки там, ручки. Обложка должна быть подходящая для каждого предмета. У мамы был список предметов, и она держала меня за руку, чтобы я не убегала далеко. Мы тогда жили не здесь, не в Бостоне…» Эмма перемотала до нужного места. «Девушка: Помню, в седьмом классе у меня был дневник со Спайс Герлз. Я его выбирала долго, потому что таких, с их группой, было много. Знаешь, так бывает, когда много, то тяжелее выбрать. Мама меня все торопила, и я просто посчитала по считалочке. На златом крыльце сидели… Мы тогда в школе сидели вместе с Сэнди. Все время, еще с первого класса. Вечно ржали с ней, особенно, когда скучно». Девушка посмеялась. «Я хорошо училась, без троек. Родители бы мне такое не спустили…» Эмма нажала на паузу и бросила взгляд в сторону Реджины. Та, хмурясь, ушла с головой в планирование. Эмма продолжила слушать запись. «Девушка: Мистер Джонсон, наш учитель по истории, был нашим классным руководителем. Нам не повезло тогда, в седьмом классе, когда нам его назначили. Он остановил урок…» Девушка замолчала на секунду. Голос звучал тише, как будто мистер Джонсон до сих пор стоял там. «…он остановил урок и сказала нам принести свои дневники. Я не смогла сдвинуться с места. Все смотрели на нас. Сэнди тоже сидела, не двигалась. Тогда он подошел к нашей парте и сам взял дневники. Я никогда не получала двойку. Никогда! Я знаю, это же за поведение, но все равно! Мама меня убьет, подумала я тогда. Лучше бы я выбрала другой дневник, не с этой группой, или тот, что потемнее. Он поставил нам двойки прямо напротив предмета, как будто это была оценка. Самая настоящая…» Девушка остановилась. Эмма рисовала. Реджина слышала все, все три раза. Она, разумеется, видела, как Эмма поглядывала на нее, когда останавливала запись. Эта девушка больше не учится в том месте, дневник тоже уже давно не используется. Он будет запечатлен на рисунке Эммы. Набросок уже готов. Чернила на старте. Эмма держала кисть в зажатых губах, как будто курила ее. Губы пачкались, когда она путала конец кисти. Ругалась, убирала кисть на подставку, но на губах оставались отметины. «Сколько краски она съела за все время обучения?» — думала Реджина, разглядывая ее губы. — Что? — отвлеклась Эмма на ее улыбку. — Ничего, — покачала Реджина головой. — Ничего, все хорошо. Потом все уберет, пока пусть Эмма рисует. Сама же просила не отвлекать ее. Уберет, смоет, а потом поцелует.

***

Реджина расписала все, включая расписание автобусов, поездов, учитывая время работы заведений, куда они мечтали сходить в перерывах прошлой ночью. Учла переезд вещей в Мэн, пока что домой, там будет видно. Обговорила детали с отцом. Графики опять строились, планы возводились. Бэлла расстроилась, узнав про ее большие новости, но обе решили, что провести пару сеансов Реджине нужно обязательно. Бэлла — единственный человек, которого Реджина не хотела оставлять в Нью-Хейвене. Вот бы и ее отвезти вместе с вещами в Мэн. Оставить бы там до того времени, пока Реджина не вернется обратно. Вот бы все поставить на паузу, как эту аудиозапись. Эмма промотала ее еще раз, контрольной проверкой. Но аудио уже записано, все это уже прошло. Эмма лишь выхватывает куски, которые могут только повториться. Мертвые куски чьей-то живой жизни. Воспоминания. Что им делать? Зачем они все это планируют? Реджина глянула на исписанный листок. Не хуже ли они делают? Реджина обещала себе не задумываться о таком далеком будущем, а жить только этими двумя неделями, но разве так можно? Вот оно: две недели жизни расписаны почти по часам. А что дальше? Реджина вернется через три месяца, а сколько не будет Эммы? Эмма грызла кисточку. Скоро захочет покурить. — Я на перерыв, — поднялась Эмма. — Только не подглядывай в рисунок. Еще не готов! — разминала она затекшие руки — Я бы предложила тебе массаж, но боюсь, ты не дорисуешь, — заметила Реджина, и Эмма, вместо того, чтобы выйти из комнаты, подсела к Реджине, улыбаясь губами в чернильных отметинах. — О чем ты тут думала? — Про наши планы, — махнула Реджина листком. — Не ври. Я видела твой лоб. Пальцем Эмма прошлась по лбу Реджины, спускаясь по переносице, останавливаясь на кончике носа. Реджина закрыла глаза. — Сейчас твой большой начальник придет и наругает меня, что я тебя отвлекаю. — Мэрлин мне не начальник. Мы — напарники. И не переводи тему. О чем ты думала? Реджина открыла глаза, перехватив руку Эммы, и сжала ее в своей ладони. — Ты должна ехать. — Реджина, ты опять… — Ты спросила, о чем я думала. Я тебе отвечаю. Эмма вздохнула, с тоской поглядывая на расписанный Реджиной листок. — Начальник отпустил меня на выходные. Я смогу поехать с тобой на твой выпускной. — Что же, свою руководительницу я уже оповестила. — Что тут у нас еще? — забрала Эмма листок, вглядываясь в графы и строки. — Гей-бар? — засмеялась она. — Наверстаем упущенное. Мост внесла? Хочу погулять с тобой там. Ночью. Наверстаем. Все успеем. За две недели. Время, ты просто сволочь!