В ритме мегаполиса

– ...пожалуйста, дай мне второй шанс! Я смотрел на Хинату и видел слёзы в её глазах. Ей больше не хотелось слышать обо всех этих "вторых шансах", когда она уже успела предоставить мне их тысячами. Она — слабая физически и сломленная морально, стояла передо мной, надеясь, что всё это скоро закончится и я просто сдамся. Наверное, в какой-то момент мне всё-таки нужно было заткнуться и перестать умолять её. Тогда, возможно, я бы не причинил ей в перспективе ещё больший вред. Но, как говорится, знал бы, куда упаду — соломки бы подстелил. На мою тираду Хината ответила молчанием. Тем вполне определённым, неодобрительным молчанием. – Пожалуйста... – устало выдохнул я, когда воздух в моих лёгких почти закончился. Я всё ещё держал её за прохладную, белую, как мрамор, руку и если бы Хината отняла её у меня, я бы окончательно потерял точку опоры в этом мире. Меня бы просто унесло куда-нибудь вместе с тем хаосом, который творился в моей голове. – Скажи... Ты... Ты жалеешь, что забеременела от меня? – почувствовав, что битва почти проиграна, внезапно спросил я. Не знаю, почему именно этот вопрос. Он ведь до жути глупый и ответ на него вполне для меня очевидный — конечно же она жалеет. Как ни крути, но тот человек, который у неё внутри, это почти я. Маленький требовательный тиран. А на ещё одного мучителя у Хинаты вряд ли хватит любви и терпения. – Я ни о чём не жалею, – взгляд её больших аметистовых глаз вдруг оказался прикованным ко мне. Она не всматривалась в меня, пытаясь что-то для себя выяснить. Она просто не могла иначе говорить со мной. Через несколько секунд я обессиленно отпустил свою точку опоры с ясным осознанием того, что больше никогда в жизни не почувствую холод или тепло её рук. – Хината... Пожалуйста... Позволь мне дотронуться до него... Я сам не понял что попросил. Мне хотелось просто коснуться её ещё раз, в последний раз. Я бы мог сказать: "Можно я ещё чуть-чуть подержу тебя за руку?", но вышло почему-то совсем иначе. Возможно, я и хотел впервые в жизни почувствовать, как шевелится наш ребёнок, но в моей голове была такая каша, что мне едва удавалось различать контуры окружающего ландшафта и понимать, кто я такой. "Она больше не моя, она больше не будет моей... Господи, что же я наделал?!" — диалог в моей голове казался мне нескончаемым. Как заевшая в потасканном магнитофоне кассета, эти несколько фраз повторялись, делая каждое прожитое мгновение невыносимым. И вот, всё внезапно прекратилось, остановилось, безнадёжно завязло в пространстве и времени — мои мысли, моя боль и, видимо, моё сердце... Кто-то резким, отрывистым движением дотронулся до моей ладони. Нет, это была не Хината. Она лишь придерживала мою руку на том месте, куда пришлось это странное касание. "Неужели... Он?" – было первой мыслью, которая привела меня в чувства. Мой мир словно перевернулся. Я чувствовал, как Он двигается снова и снова; я чувствовал, что Он существует, что Он живой и Он — отныне смысл моей жизни... У Него будут такие же соломенные волосы, как у меня, такой же несносный характер, а ещё, Его первым словом будет "папа"... – О, Боже... – одной рукой всё ещё чувствуя шевеления, другой я безуспешно пытался вытереть слёзы со своих щёк. – Он... Он всегда так?.. Он всегда так сильно толкается? Я не видел лица Хинаты, не представлял себе реакцию на мой вопрос. Лишь её дрожащий, слабый голос отдавался у меня в голове: – Только когда папа рядом. Я Его папа. Даже не знаю, каково это... Мне просто ужасно страшно и меня одновременно распирает от гордости. Целый маленький человек — микрокосм эмоций, и переживаний, со своим собственным прошлым, настоящим и будущим получился благодаря мне... Нет! Благодаря нам! Я приложил обе свои лапы к животу Хинаты. Улыбаюсь и плачу, как дурак — слёзы катятся по лицу градом и я больше не вижу и не слышу ничего. На всём земном шаре для меня существуют только два человека — моя Хината и наш ребёнок. – У тебя... У тебя, наверное, сердце сильно колотится... А он чувствует, что мама волнуется и начинает двигаться там, внутри... – Наруто... – ладони моей супруги оказались вдруг прижатыми к моим. И снова я обрёл свою точку опоры. Мне казалось, что Хината больше никогда не прикоснётся ко мне, и сейчас, чувствуя тепло её маленьких, детских ладошек, я был не в состоянии оторвать от неё свой взгляд. Она у меня просто красавица. И наш ребёнок унаследует её ангельское лицо. Пусть только волосы будут моими, а глаза, губы, нос — всё пусть достанется от матери. – Наверное, я дура и ещё пожалею об этом... – её пухлые малиновые уста двигаются, но я не различаю, ни слова. Я просто в трансе. – Я люблю тебя, Узумаки Наруто... В её глазах стоят слёзы, и она преодолевает что-то внутри себя, говоря мне эти слова. В последний раз, сказав их, Хината чуть не лишилась жизни... Это опасное "я люблю тебя" едва не убило нашего ребёнка... Но она не боится сейчас, утопая в моих глазах, снова совершать ту же ошибку. Тогда я эгоистично радовался этому; моё сердце вылетало из груди и мне не хотелось думать о причинах такого благополучного исхода. Хината пожалела меня — ущербного нытика, который после развода повесился бы на собственном галстуке или из-за мягкости характера, усиленной материнским инстинктом, посчитала, что ребёнок должен рости в полной семье... Мне было неважно. Самое главное — она согласилась начать всё с начала. Ещё пара секунд и я бы заключил её в объятия, я бы схватил её на руки и целовал бы бледные, мокрые от слёз щёки. Она снова моя. Всё снова будет, как раньше. Мы снова будем счастливы! – ...только, пожалуйста, давай не будем сейчас, как обычно... Мне нужно время... – она захлёбывалась собственными словами, удерживая меня на расстоянии за запястья. – И... Я хочу побыть одна сейчас... Ладно?.. Но ведь... Но она ведь согласилась, а сейчас "хочет побыть одна"?.. Неужели сожалеет о своих словах? Радость всё ещё расходилась по моему телу горячими волнами, но где-то, в покинутых дурманом областях души со всей ясностью зрело понимание того, что время нельзя повернуть вспять и всё уже не будет "как раньше". Я только судорожно кивнул головой, в ответ на просьбу жены. Я больше не имею права запрещать ей что-либо, как и не имел его раньше. Она медленно отдалялась от меня, шагая по тёплому белому песку. Начать всё с начала? Это, увы, не означает вернуться назад. Здесь, на этом безликом маленьком пляже начинается новая история. И она не будет похожей на ту, которая началась когда-то с тихого, робкого "Я согласна"... К ужину Хината появилась с покрасневшими глазами и немного припухшим лицом. Даже наше воссоединение принесло ей больше вреда, чем пользы. Я, теперь уже не желая мучать её, всё равно продолжаю делать ей больно. Моя рука накрывает её ладонь под столом. Я всё надеюсь, что внимание с моей стороны поможет ей справиться со своим решением, поможет поверить в то, что мы ещё будем счастливы. Но она только измождённо ухмыляется в ответ, даже не удостаивая меня взглядом. Совсем не так, как я себе представлял. В моих планах у нас всё тут же возвращалось на круги своя: Хината снова становилась маленькой наивной девочкой, а я —мужчина, который в буквальном смысле растоптал её, теперь трансформировался в заботливого, нежного мужа и отца. Жаль, просто до ужаса как жаль, что замыслы и планы всегда остаются у меня замыслами и планами. Оторванными от реальности и погребёнными под тяжелым, удушающим слоем реальности. Словами ничего не докажешь. Пришло время дел. Я решил это в тот самый момент, когда сжал в руке её безвольно повисшую кисть. Хината больше не будет сопротивляться и если её что-то не устроит, то она просто уйдет от меня. Возьмет и навсегда исчезнет из моей жизни... После обеда она скрылась в своей комнате и не выходила оттуда до самого вечера. Один лишь раз я заметил Хинату на кухне, услышав, как она отказывается от ужина: – Цунаде-сама, простите, пожалуйста, но я не голодна. Если Вы не будете против, я посижу у себя? – Ох, деточка, ты плохо себя чувствуешь? Может что-то случилось? – Нет, я просто... Просто очень плотно пообедала. Она всё ещё не хотела видеть меня или ей стало плохо от всей этой эмоциональной бури, которую я устроил — я не желал вдаваться в подробности. Как бы там ни было, но причиной её проблем был я и только мне предстояло их решить. – Можно? – страх разрастался в моей груди с каждым стуком, сделанным в дверь её спальни. А если она ответит "Нельзя" или "Я занята", или "Прости, я устала"?! Да я ведь сожру себя изнутри! – Да, входи, – мне даже в голову прийти не могло, что её голос будет звучать так спокойно и доброжелательно. – Привет... Э-э... – открыв дверь, я, неуклюже удерживая в руках маленький поднос, замер на пороге. – Привет... Забавный разговор вышел. Она уже готовилась ко сну, а я пришёл и такой: "Привет!". Вот как можно ответить на эту тупую фразу? Только такой же тупой фразой. И всё. Молчание. Неловкое, недоумевающее, подростковое молчание. У Хинаты, наверняка, мелькнула в какой-то момент мысль о том, что её муж редкостный имбицил, раз уж ворвался в её личное пространство и не может связать два слова. – Я... Я тут тебе какао принёс... – трижды облившись потом, протарахтел я. – Ты не ужинала и я подумал, что ты, наверное, проголодаешься скоро... Преодолевая расстояние от двери до постели своей супруги, я думал лишь об одном — как бы донести до неё какао в целости и сохранности и не опозориться, опрокинув его вместе с печеньем на себя. Благо, всё обошлось. Ну не такой же я осел! – Спасибо... – тихо ответила Хината, взяв с подноса чашку. – Наруто, это... Это очень мило с твоей стороны... Мило? Ну, это было просто предлогом, чтобы прийти к ней в спальню. Может подобные фокусы и выглядят мило, но для меня это лишь элемент стратегии по окончательному примирению. – А... Можно я присяду рядом с тобой? – с надеждой переводя взгляд со своей жены на край постели, спросил я. – Конечно, – она впервые за много дней улыбнулась мне искренне и без страдания. Раскрасневшиеся от горячего напитка щёчки, блестящие сонные глаза и эта прекрасная детская улыбка. Я растаял. Мало того, я совершенно забыл обо всём, что произошло и даже о цели своего визита. – У тебя усы от какао, – улыбаясь ей в ответ, я большим пальцем коснулся её верхней губы. И в этот самый момент до меня дошло — я просто заигрался. Это раньше можно было вот так просто прикасаться к ней, когда хочешь. Даже после наших вечных ссор я мог взять и дотронуться до неё, обнять, грубо чмокнуть в щёку или чувственно поцеловать в губы... Сейчас же, несмотря на кратковременное забвение, мои действия были ограничены. Однако, пробуждение наступило очень быстро и мне в считанные минуты удалось заметить, что её улыбка куда-то испарилась, оставив после себя лишь озабоченность (если не отвращение). – Прости... Прости, пожалуйста... Я не хотел... – даже мои лихорадочные извинения не могли исправить эту оплошность. Она расстроилась. Расстроилась потому что я слишком рано вжился в новую роль, веду себя слишком развязно. И выглядит это чуждо, неправдоподобно, противно... – Тебе... Тебе не холодно под этим одеялом? Я могу принести плед, – чтобы отвлечь Хинату от размышлений, я решил сакцентировать внимание на чём-нибудь второстепенном. – На улице похолодало сейчас... – Нет-нет, мне не холодно, – сделав ещё один глоток какао, запротестовала она. – Ну, ты подумай хорошенько. Мне ничего не стоит сгонять на первый этаж и принести тебе плед, – почёсывая затылок в надежде простимулировать мозговую активность, брякнул я. – Тебе может и не холодно, а вот малышу... Аккуратно, чтобы не вызвать какой-либо резкой реакции на свои действия, я уложил свою ладонь ей на бок. Но, наверное, даже это было уже слишком. – А... Он ночью тоже толкается?.. – неуверенный, едва различимый шёпот должен был хотя бы немного разрядить обстановку. – Наруто... – Хината, судя по интонации, не собиралась отвечать на мой вопрос. Я окончательно разочаровал её. Что ни слово или действие, то маленькое фиаско... – Или он вместе с тобой засыпает?.. – в страхе, что моя жена сейчас выпроводит меня из спальни, лихорадочно спросил я. – Наруто, пожалуйста, не нужно... – её полный сострадания взгляд впился в меня, заставив тут же опустить глаза. – Не нужно делать над собой усилия и говорить всё это, интересоваться ребёнком, заботиться обо мне. Я... Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня и чувствовал себя виноватым передо мной. Пожалуйста, если ты делаешь всё это только из чувства вины... То не нужно... Я простила тебя и... В конце концов, виноват не только ты... Мне хотелось уткнуться ей в грудь и плакать. Одна лишь просьба не делать над собой усилий только из чувства вины породила в моей душе тайфун невиданной силы. С самого начала я не хотел становиться "идеальным мужем" только потому что чувствовал себя виноватым. Мне просто хотелось все исправить, а не заискивать, в надежде услышать заветное: "Ты прощён". Наверное, я никогда не пойму, что же творится в этом маленьком девичьем сердечке... – Но... Я делаю всё это не потому что чувствую вину... Я действительно виноват перед вами обоими... Однако, мне бы просто хотелось заботиться о тебе, сделать твою жизнь чуточку легче... Без надежды на то, что ты когда-нибудь полностью меня простишь. Я знаю, что это невозможно. Я сам себя никогда не прощу, – я протянул ладонь к руке своей жены, но потом, опомнившись, отдёрнул её. – Просто пообещай мне, что ты не будешь мучать себя? – поймав меня за запястье, прошептала она. – Обещаю, – я рассмеялся, теперь уже расслабленно поглаживая её руку, лежащую поверх моей. Мы сидели у неё на кровати и болтали. Просто болтали о каких-то глупостях, пока она пила свой какао. Но, когда Хината уже готова была пожелать мне спокойной ночи, я решился-таки сказать то, ради чего затеял всю эпопею с визитом к ней в спальню: – Послушай... Это, конечно, до ужаса нагло, но я вообще ни на что не претендую... Только в плане немного согреть тебя ночью и... Ну, если тебе вдруг станет плохо или понадобится что-нибудь... Я э-э... Можно я снова буду спать с тобой? То есть, спать в прямом смысле, а не в том... В смысле, спать в одной постели, как раньше... О, Боже! Она подумала, что я идиот! Она точно так подумала! Нужно было предложить перебраться к ней в спальню на кушетку, так было бы куда менее тупо. Мы не спали в одной постели почти пол года, а теперь я прихожу и внезапно заявляю, что хочу вернуть старые порядки. "Если тебе станет плохо ночью или что-нибудь понадобится"... Такое мог сморозить только я. Хинате за всё то время, пока я отсыпался у себя в кабинете, могло сотню раз стать плохо... – Наруто, помнишь, я говорила, что мне нужно время?.. – несмотря на то что это неуверенное, едва слышное напоминание было сказано очень деликатно, я всё равно почувствовал, как она оттолкнула меня. – Д-да... Прости... То есть, я всё понимаю. И я... Я вообще-то дурак, что сразу вот так вот начал... – мне хотелось убежать из её комнаты сломя голову, настолько неловко мне было в тот момент. – Ладно, тебе, наверное, уже спать хочется, а я тут с болтовнёй... – я поднялся со своего места, прихватив пустую кружку. – Спокойной ночи, милая. Вот зачем я ляпнул "милая"?! Хината ведь прямым текстом сказала, что ей все эти кардинальные перемены к лучшему не по душе. Возможно, она боится, что это со мной ненадолго и я скоро вернусь "в норму"... – Спокойной ночи, – тихо прошелестела она, укрываясь своим тонким одеяльцем. – А... Послушай... – холод металлической дверной ручки заставил меня вздрогнуть и непонятным образом преподнес одну забавную идею.. – Ты завтра снова собираешься на прогулку? – Ага. Утром, как обычно, в пол восьмого... – её голос, казалось, уже проваливался в сон. – Можно мне с тобой? Она только едва заметно кивнула. Я её окончательно утомил за сегодня. "Эх, моя хрупкая, маленькая девочка! Ты, наверное, уже никогда не будешь прежней. Тебе всё так же страшно. И что самое ужасное — ты боишься меня. Ты боишься, что я внезапно вспылю, что снова скажу какую-то колкость или... Или возьму и ударю... Я чудовище? Это ведь так?". Я просто не в состоянии сказать это вслух, не в состоянии спросить... Этой ночью мне не хотелось спать. Я всё думал о том, какой она будет завтра, как мы будем говорить, о чём... Утро наступило почему-то внезапно — сквозь щель в шторах пробился первый, требовательный и немного назойливый луч солнца. Я зажмурился и растянувшись во весь свой "исполинский" рост, полной грудью вдохнул в себя воздух. По всей видимости, мне всё-таки удалось задремать, потому как ещё пару минут назад часы на моём телефоне показывали 2:50, а сейчас я, в надежде обнаружить оптическую иллюзию, вглядывался в совершенно другие цифры — 7:12... "Хината выходит на прогулку в 7:30!" — эта мысль заставила меня чуть ли не мгновенно подорваться с места и рвануть на первый этаж. В кухне её не оказалось, в гостиной тоже... О, нет! Похоже, я опоздал... Дурья башка! Надо же, взять и проспать! Я уже хотел было начать традиционное самобичевание, как вдруг обнаружил в одном из сусеков своего сознания одну забавную мысль — а что если моя жена ещё просто не проснулась? Вчера я определённо замучил её и своими признаниями, и избыточным вниманием, и бесполезной болтовнёй вечером... Вот она и устала. Или... Или ей стало плохо и она не может выйти из комнаты?! О, Господи! Через пару секунд я без стука ворвался в её крохотную комнатушку на втором этаже. Ну и что же я, в панике, ожидал увидеть? Да всё что угодно, кроме сладко спящей девочки с разбросанными по подушке угольно-черными волосами. Во сне Хината выглядит не старше десяти-одиннадцати лет отроду... И вот, уже в который раз за сегодняшнее утро я теряю способность мыслить логически — такую себе своеобразную нить повествования. Мне просто хочется усесться на пол рядом с её кроватью, прислушиваться к её дыханию и смотреть на то, как она периодически жмурится во сне. Интересно, ей снится что-нибудь не очень приятное? Или, может быть, это наш спортсмен пытается разбудить свою мамочку? Если честно, я бы всё отдал, лишь бы обнимать их обоих сейчас и чувствовать, как он шевелится... Моё отцовство или, вернее, этот самый отцовский инстинкт (если таковой вообще существует), немного напоминает собой катарсическую, похожую на вспышку молнии, подростковую "любовь с первого взгляда". А любовь эта — наивная, глупая, граничащая с поверхностной увлечённостью и одновременно грозящая перерасти в одержимость. В моём случае, болезненную одержимость на всю жизнь. Мало кто поверит, что после откровенной ненависти и неприятия возможно нечто подобное. Но я действительно чувствую это. Я волнуюсь за Хинату и за ребёнка, я хочу постоянно держать их в поле зрения и я сделаю всё, чтобы они были счастливы. Одно единственное касание изнутри и... Бум! Твой мир переворачивается с ног на голову и вещи, не имевшие ранее смысла, внезапно его приобретают... – Н-наруто... Ой... А что ты здесь делаешь? – сонный голосок жены уже звучит в ушах, но я всё ещё не могу отвести от неё свой взгляд и прийти в себя. Моя... Она моя. Только моя! Я готов повторять это как мантру, изо дня в день, каждую минуту, каждое мгновение. Чёртов собственник! – Я... Э-э... Я хотел... М-м... Нечленораздельное мычание — вот уж чего моя Хината точно не заслуживает с самого утра. "Я хотел посмотреть, как ты спишь", "Я хотел, удостовериться, что с тобой и нашим малышом всё в порядке", "Я волновался, что уже почти половина восьмого, а ты всё ещё не вышла из комнаты", "Я немного залип, глядя на тебя"... О, Боже... – Эм-м... Я хотел позвать тебя на завтрак... Вот... – даже не знаю, откуда взялась именно эта фраза. Конечно же, никакого завтрака и в помине не было. Мало того, если бы я, в силу своей развитой фантазии, всё-таки додумался приготовить для неё завтрак, то это стопроцентно был бы завтрак в постель. Теперь же мне предстояло долго и мучительно выкручиваться, а потом, отправив её в ванную, молниеносно нарезать булочки, нагревать их и обильно смазывать джемом. Какое убожество... После всего этого, Хината точно будет считать меня дуралеем. К завтраку она появилась в своём любимом персиковом сарафанчике — сонная и, вероятно, оттого задумчивая. Взгляд её аметистовых, немного влажных глаз блуждал по всей кухне, так и не осмеливаясь остановиться на мне. – Пахнет очень аппетитно... — как-то бесцветно заметила она, по привычке закусив пухлую нижнюю губу. – Ну, я... Я не очень хорошо подготовился, на самом-то деле... Тебе, наверное, с утра не стоит есть всякую сладкую гадость, вроде булок с джемом. Да и мне ты всегда готовила разные вкусности... В общем... Прости меня, пожалуйста. Завтра обещаю приготовить что-нибудь получше и пооригинальней... – я вдруг замялся, как самый настоящий мальчишка. – Н-но... Если у тебя есть время... И... Ну... Если ты готова подождать ещё пол часика, то я могу сделать омлет с салатом... Это ведь гораздо питательнее и для здоровья лучше... – Булочки с джемом, в общем-то, не такая плохая альтернатива, – улыбнувшись в ответ, Хината уселась за стол. Мы ели молча. Каждый глядя в свою тарелку и, очевидно, размышляя о том, сколько ещё неловкостей предстоит пережить нам в течение этого дня. Как будто мы совсем-совсем чужие. Как будто моё стремительное, горячее чувство не может преодолеть барьер формальной неуклюжей заботы, а за её спокойной доброжелательностью прячется что-то невысказанное, удушающе гнетущее... – Как ты спала? – запивая до одури сладкий вишнёвый джем чаем, спросил я. И снова моя рафинированная вежливость... Я должен был поинтересоваться, не беспокоит ли её что-нибудь, но ведь куда проще снова спороть глупость, чем концентрироваться на существующей проблеме. – Ну-у, неплохо... – был ответ. – Хината... – я вдруг отвёл взгляд, будучи не в силах продолжать. Ох, если бы она сейчас помогла мне хотя бы немного! Достаточно лишь посмотреть на меня своими прекрасными, грустными глазами и прошептать: "Я слушаю тебя"... Но это мой бой и я должен разрушить свой барьер самостоятельно. – Хината, я... Я пропустил почти восемь месяцев жизни с тобой. Как будто их и вовсе не было... – я взял её ладонь в свои руки. Такая нежная, хрупкая и едва тёплая ладошка с маленькими худыми пальчиками. На одном из них — обручальное кольцо — вечный символ того что она моя, а я её. Эта крохотная ручка когда-то гладила меня по заросшему подбородку, ощупывала мой обнажённый торс, покоилась на моей груди... Через пару недель она же будет укачивать в колыбельке маленького капризного человечка с редкими белёсыми волосами на голове... А ещё... Ещё я тушил об эту ладошку свою сигарету. Безжалостно и даже не задумываясь о последствиях... Как же больно Хинате было тогда! Одновременно больно и страшно за малыша... Наверняка, после каждой нашей ссоры, после каждого эмоционального всплеска, она чувствовала себя виноватой перед ним. В порыве чувств я резким движением поднёс её ладонь к своим губам. Плевать, если она сейчас вздрогнет и испуганно отшатнётся от меня. Отныне я не стану возводить себе барьеров в общении с ней! – Я люблю тебя... – пару раз жадно вдохнув воздух ртом, я снова впился в её ладонь поцелуем. – Люблю... Как будто мои сухие, грубые губы способны исцелить шрам, оставшийся от сигареты... Или куда хуже — душевную травму, неразрывно связанную со шрамом. – Прости меня за всё это. Я больше не буду, если тебе неприятны мои прикосновения, – я противоречу сам себе, продолжая удерживать её руку "в заложниках" своего всеобъемлющего чувства вины. Она ничего не отвечает. Только смотрит мне прямо в глаза с каким-то отсутствующим, несколько недоумевающим видом. – Расскажи мне, каково это вообще — вынашивать малыша? Мне не просто интересно... Я... Я действительно хочу знать, с чем ты сталкиваешься каждый день, чем ты живёшь и.. Что занимает твои мысли... – запинаясь на каждом слове, тихо начал я. Наконец-то! Наконец-то я говорю именно то, что хочу сказать! Пусть это всё просто набор угловатых фраз, смысл и значение которых Хината вряд ли улавливает, но я отчётливо чувствую облегчение, говоря их ей. К моему удивлению, она понимает! Возможно, даже больше, чем я могу сказать... – С чего бы начать... – на её устах играет задумчивая полуулыбка и взгляд снова устремляется на меня. – Начни с того, как ты себя чувствуешь? – я лучезарно улыбаюсь в ответ. – Ну... Это сложно описать... В целом, вполне терпимо. Если бы мне каждые пятнадцать минут не хотелось в туалет, – ироничный смешок вдруг сменяется серьёзностью, я бы даже сказал настороженностью. – Знаешь, мне... Мне как-то неловко говорить с тобой обо всём этом... Я легонько сжимаю её руку, чтобы немного подбодрить: – А ты попробуй! Я помню, тебя раньше мутило по утрам. Это ж ведь просто жуть! Я бы чокнулся, если бы у меня каждое утро такое было! – Ну... Сейчас уже не мутит... Но вместо этого я... Я двигаюсь, как медведь... От драматизма, с которым была сказана эта реплика, мне захотелось рассмеяться, что я и незамедлительно сделал. Хината никогда не "двигалась как медведь". В последнее время, её грации, конечно же, поубавилось —движения стали более осторожными и размеренными, но столь искрометное сравнение было явным преувеличением. – Э-эй, не смейся! – в конце концов, и на её лице заиграла улыбка. Что было потом? Потом мы ещё долго сидели на кухне и я слушал её поначалу короткие, скомканные рассказы о визитах к врачам и о курсах для молодых родителей, на которые все, кроме неё, ходят парами. Она рассказывала мне всё, что ей пришлось пережить за последнее время. Прямо как в кино, восемь месяцев проносились передо мной в считанные секунды. Я держал её за обе руки и только слушал, слушал, слушал... – Я знаю, что моя беременность... Что всё это никогда тебя не интересовало... – в какой-то момент её тихие слова, подобно электрическому разряду, прошли через всё моё тело. – Мне же казалось, что ты просто не в настроении, что все пройдёт и ты снова будешь таким... Таким, как раньше. И, знаешь, это невероятно глупо! Я хотела невозможного. Вот как можно требовать от тебя "быть таким, как раньше", если я сама изменилась до неузнаваемости?.. И тут я действительно заметил — она уже далеко не та девочка, которую я вёл под венец. Не стеснительная девушка, чьё кимоно я готов был разорвать на мелкие кусочки в нашу первую ночь... И даже не безжизненный, измученный силуэт, наблюдать который мне приходилось в последнее время... Сейчас передо мной сидела взрослая женщина со своими собственными взглядами на жизнь, с грузом совершенных ошибок и вполне сформировавшимся мировоззрением. Она была гораздо старше меня. Моя взрослая Хината-чан. Если бы я с самого начала обращался с ней по-человечески, если бы хоть иногда "носил на руках" (а она этого всегда заслуживала)! Ей бы не пришлось взрослеть так рано... – Ох... – моё сердце внезапно сжалось, когда из её груди вырвалось это глухое восклицание. – У меня что-то ноги затекли... Может всё-таки пойдём, прогуляемся? Всего лишь затекли ноги... А я то подумал... А что я, собственно, подумал? Когда она вот так берётся рукой за живот и на выдохе произносит короткое, тихое "ох", я впадаю в какую-то инстинктивную кратковременную панику. А что, если "ох" — это первый знак, и у неё прямо сейчас начнутся схватки или ей просто почему-то стало плохо и нужно срочно вызывать скорую?! Боже, Узумаки, ты редкостный псих... – О! Ноги... Да! Конечно! Извини, я как-то совсем об этом не подумал! – с облегчением выпалил я, молниеносно вскочив со своего места. Мы шли по широкой тропе, ведущей вглубь лесопосадки. В последний раз, когда мы были здесь, я, в порыве мальчишеской любви, нёс Хинату на руках (в буквальном смысле). Она, сбегая вместе со мной с нашей помолвки, сняла свои неудобные туфли и имела все шансы простудиться тем июньским вечером. – Тебе уже легче? – просыпаясь от нахлынувших воспоминаний, я легонько обнимаю её за плечи. – Да, – отзывается она, слава Богу, не сопротивляясь моим объятиям. Мы продвигаемся всё дальше. Небо — этот голубой лоскуток меж верхушек елей становится всё меньше и меньше, застилаемый ветвями, протянутыми в стороны подобно рукам просящих. – Послушай, а... Твой отец... Он вообще как ко всему этому относится? Всмысле, его отношение к тебе как-то изменилось после того как он узнал, что у нас будет ребёнок? Хината только разочарованно усмехается в ответ: – Он всегда хотел внуков. Даже провёл со мной воспитательную беседу перед первой брачной ночью. Но... Знаешь, мне кажется, ему всё равно. По крайней мере, что касается меня. Я ему интересна только как своего рода "инкубатор"... Ну а что можно было ожидать от этого старого корпоративного сухаря? Ему всегда было плевать на собственную дочь. Стоп. А кому же тогда было на неё "не плевать"? Я был занят собой и своими проблемами, её сестра учится заграницей, Неджи, держу пари, не сильно заинтересован во всех тех сентиментальностях, которыми Хината живёт, а моим предкам уже тяжеловато поддерживать тесный контакт с молодой невесткой... Остаётся только... Киба... Я до сих пор с трудом мысленно произношу его имя... Он был единственным человеком, которому, очевидно, было не всё равно и который, увы (а для меня, к счастью), не мог видеться с Хинатой постоянно... – Наруто, можно я попрошу тебя кое о чём? – слегка приподняв голову, чтобы видеть моё лицо, вдруг начала она. – О чём угодно, – улыбнувшись, пробормотал я, всё ещё размышляя о том, была ли моя супруга хоть когда-нибудь кем-либо любима. – Только не злись, пожалуйста, – на мгновение мне показалось, что Хината снова стала той маленькой неуверенной в себе девчушкой, которая боялась лишний раз меня побеспокоить. – Конохамару пригласил нас на свой выпускной и... Я пообещала ему, что я прийду. Если ты не хочешь, то можешь не идти... Просто мне... Мне сейчас тяжеловато выбираться из дома и я всего лишь хотела попросить тебя... – Мы поедем туда вместе и это не обсуждается, – решительно ответил я. Господи, да как у неё вообще хватает сил любить? Меня, нашего ребёнка, своих родственников, Конохамару... Держу пари, все мы вместе взятые не даём ей столько, сколько она даёт нам. Наша маленькая, бесконечно светлая Хинаточка-чан. – А ещё знаешь... Я тут подумал... Может нам стоит вместе походить на эти курсы для родителей? Времени, конечно, уже не так много осталось, но я бы... Я бы очень хотел! Теоретическая подготовка — это же основа всего! – Думаю, ещё разок ты всё-таки успеешь. А потом сразу практика! – весело заметила она. – Но... Знаешь... Мне здесь так нравится... Я бы пока не хотела возвращаться домой... У меня внутри всё вдруг перевернулось: – Тебе страшно? Страшно возвращаться, потому что ты боишься, что я... – Нет, – внезапно остановившись, Хината взяла меня за запястье. – Я верю тебе, Наруто. И я не боюсь воспоминаний. Несмотря на то что это "верю" относилось к моим обещаниям стать нормальным человеком, я вдруг почему-то вспомнил о своей интрижке с Мэй... "Интрижка" звучит слишком поверхностно и намекает на элементарные чувства с обеих сторон. Этого, однако, не наблюдалось. Для меня Мэй была способом побега от реальности, своеобразной LSD... Какой-то обезличенный, животный секс, примитивное утоление похоти, прямо как голода или жажды, только куда менее связанное с экзистенциальными потребностями и лишённое какой-либо эстетики. Я мог представлять на её месте любую. Как правило, Сакуру или Хинату... Это было жёстко, грубо... Мне самому было иногда больно... Теперь же меня тошнит от одной мысли об этом. Липкое, противное чувство вины, перемешанное со стыдом разливается по организму горячими волнами. Мне хочется сейчас же сорваться с места и убежать, так и не услышав: "Я верю тебе, Наруто"... Заниматься любовью с Хинатой было совсем иначе, чем трахать Мэй. Две крайности — высокие чувства и приземлённая похоть. Видимо, я не способен ни на то, ни на другое, раз уж со слезами вспоминаю о первом и откровенно презираю второе. Её густые чёрные волосы откинуты назад, но пара прядей всё-таки ниспадает на грудь. Мы любим друг друга при тусклом свете одной единственной свечи. Она считает, что это романтично, а я бы включил сейчас светильник, чтобы разглядеть всё её тело в мельчайших подробностях, чтобы увидеть, как соблазнительно колышутся её груди, когда она медленно приподнимается на мне и всё также неспешно присаживается. Мы абсолютно нагие. Как Адам и Ева. Она всё ещё стесняется меня, несмотря на то что мы делали это уже много раз. Мои руки скользят по её бёдрам и я пытаюсь задать ритм побыстрее, но она, кажется, наслаждается сплетением наших тел и хочет растянуть удовольствие. Но я слишком нетерпелив. Глуп и нетерпелив. Я приподнимаюсь на локтях, а потом притягиваю её рывком к себе. Теперь мы соприкасаемся грудными клетками. – Милый... Ах! Так быстро! Я... Ах!.. – она больше не может сказать ни слова и в течение этих нескольких безумных минут, пока наши мокрые от пота тела трутся друг об друга, несколько раз обмякает в моих руках. Эти воспоминания заставляют меня тяжело выдохнуть. Во-первых, потому что одна лишь мысль о нашей близости возбуждает меня до предела, а во-вторых, потому что я всё ещё не понимаю, как смогу снова заниматься любовью с Хинатой, глядя ей в глаза. Я ведь просто похотливое животное, которому, наверное, всё равно с кем... Даже сейчас я невольно пожираю её своими глазами. Вот как можно было испытывать к ней отвращение?! Как можно было смотреть на все эти бесконечные округлости и не видеть ничего: ни чётких очертаний бёдер, ни маленьких аккуратных ягодиц... А груди! Её груди в последнее время налились, стали значительно больше, готовясь исполнять ту функцию, о которой я совершенно не задумываюсь, глядя на них. А ведь наш маленький Узумаки будет также жадно припадать к ним, как это когда-то делал его отец... – Наруто? – похоже, Хината заметила, как я пялюсь на неё. Сейчас бы медленно так провалиться под землю. Я всё равно не найду подходящей отговорки. – Ты, наверное, думаешь сейчас, как можно быть такой безобразно толстой? – слава Богу, она, хоть и ошибочно, но нашла её сама. – Вовсе нет. Ты... Ты сегодня очень красивая, милая. Правда. Интересно, ей всё ещё неприятно, когда я говорю "милая"?.. Не дожидаясь ответной реакции, я обвиваю одной рукой её талию. Боже, да она абсолютно такая же, какой была раньше! Теперь мне кажется, что ничего не изменилось! Даже поднимающийся откуда-то изнутри трепет, когда я касаюсь её. Всё это просто какой-то сумбур, бесконечный горячечный бред. Знала бы Хината, о чём я думаю — дала бы мне сейчас хорошую оплеуху. Вот что действительно взбодрило бы меня! Мы идём дальше. Я абсолютно точно знаю куда. Хината, видимо, тоже догадывается. Ещё пара мгновений и перед нами возникает полянка, недостроенный домик на дереве, качели и старый граб с раскидистыми ветвями... – Наше место, – едва слышно отзывается моя жена. – Я приходила сюда пару дней назад, чтобы... Чтобы решить... Задыхаясь от нахлынувших эмоций, она, похоже, уже не в силах произнести: "Чтобы решить, стоит ли уходить от тебя". Но я понимаю и без слов. – А теперь мы снова вместе... Здесь... Она плачет. Потому что изменила своё нелёгкое, но абсолютно верное решение? Потому что сомневается в том, что на меня можно положиться? Потому что доверилась мне? И вот, я чувствую на своих губах её слёзы. Не знаю, как это вышло и кто был инициатором. Мы просто стоим посреди леса, держась за руки, и целуемся. Солнце пробивается сквозь молодую зелёную листву и просветы между листьями становятся визуально больше, утренняя роса всё ещё заманивает своим блеском робкие лучи и даже закрыв глаза, я вижу, нет, — чувствую всю эту красоту. Никто ничем не жертвует и ничему не сопротивляется. Мы снова едины и между нами всё то же простое, безусловное и чистое чувство, которое мы оба питали друг к другу в самом начале. Это однозначно любовь... Всё ещё пребывая в состоянии эйфории, я абсолютно уверен, что всё делаю верно. Все мои слова, все движения, все прикосновения — всё будет расценено именно так, как я хочу. – Выходи за меня, – шепчу, благостно улыбаясь и покачивая свою супругу на качельке. – Я замужем, – немного погодя, она улыбается в ответ. – И мой муж чертовски хорошо целуется! У меня даже голова закружилась. – У меня тоже... Я не могу оторвать взгляд от её бледной кожи, прямо-таки просвечивающей на фоне зелёного моря из листьев; от её губ, которые, даже будучи солёными от слёз, сохраняют для меня свою сладость... Когда-нибудь я расскажу ей обо всем — о том, почему вёл себя как дурак, о том, что изменял ей с Мэй, о том, сколько она для меня значит и самое главное, о том, как сильно я её люблю. И она всё поймёт. Она обязательно поймёт! Но всё это не сейчас. Сейчас я просто хочу видеть счастье в её глазах и самое главное — быть его непосредственной причиной. Мы решили пожить у моих предков ещё пару дней. И, должен признаться, это было незабываемое время. Утренние прогулки, совместные завтраки, обеды и ужины, беседы до полуночи, звёздное небо, созерцаемое нами с балкона, книги, которые я глотал целиком в надежде понять, как же это Хината выдерживает, когда прямо в ней растёт и развивается ещё один абсолютно полноценный человек. Я касался её теперь уже абсолютно спонтанно, не задумываясь ни о чём, говорил всё, что я думаю и целовал так нежно, как только мог. Мы проводили вместе каждую секунду, каждое мгновение, расставаясь лишь на ночь. Ей было гораздо комфортнее спать без меня и я должен был это понять. Мои руки смыкались у неё на пояснице, она становилась на носочки, чтобы дотянуться до моих губ, затем следовал короткий, сонный поцелуй и на этом заканчивался, собственно, наш вечерний ритуал. – Иногда я просто завидую себе, милый... И почему ты не был со мной таким раньше?.. – однажды, лёжа на кушетке во дворе и пролистывая одну из своих книг по педагогике, сосредоточенно пробормотала Хината. Я в этот момент массировал ей ноги. Просто неуклюже, уж точно по-медвежьи разминал её дюймовочные, немного припухшие ступни. – Наверное, я был в отключке, – на секунду замерев, тяжело выдохнул я. – Жил в одном большом страшном сне. Она ничего не ответила, очевидно, с головой погрузившись в чтение или же просто наслаждаясь нашей маленькой идиллией. – Эй... Скажи, чего бы ты сейчас хотела? – через пару мгновений я оказываюсь стоящим перед ней на коленях. Лащусь, как старый кот, пытаясь привлечь внимание Хинаты. Она уже, наверное, устала от моего постоянного присутствия, а с недавних пор и от моего отеческого контроля за каждым её действием. – Ммм... Ничего, мой хороший... – томно, задумчиво моя супруга прикладывает указательный пальчик к своим губам, даже не отрываясь от чтения. Ей в голову не приходит, насколько соблазнительно всё это выглядит. Если бы я был художником, а не бизнесменом-неудачником, то сейчас, вместо того, чтобы бесстыже отвлекать Хинату, я бы рисовал её — свою беременную Венеру в свободном джинсовом комбинезоне, беззаботно закинувшую ногу на ногу и пытающуюся, несмотря на все мои попытки, не обращать на меня внимания. Ну почему нельзя просто оставить её в покое и наблюдать? Нет! Я обязательно должен что-нибудь учудить. Скрывшись на некоторое время из поля зрения (так что она уж точно с облегчением подумала: "наконец-то он ушёл!"), я вернулся с тазиком спелой клубники. Ох и надавала бы мне бабка Цунаде люлей за эту инициативу, если бы не знала, для кого я собирал её драгоценную клубнику... – Ой, милый! Не нужно было! Это же твоя бабушка выращивала, а ты взял и... – отбросив книгу в сторону, Хината, придерживая себя за живот, медленно поднялась с кушетки. Ха! Миссия выполнена. Её внимание теперь целиком и полностью принадлежит мне. – Так, будь послушной девочкой, – я деловито поднёс к ней самую вкусную на вид клубнику. – Открыла ротик, и ам! – Но... – она зажмурилась, пытаясь сказать мне ещё что-то о моей бабушке и её выхоленной, вылелеянной клубнике. – Ну что мне с тобой, как с маленькой? – рассмеялся я, прямо таки уткнувшись ягодой в пухлые губы супруги. – Давай-ка за Узумаки-младшенького... Во-от! Правильно! А теперь за старшенького!.. В эти солнечные летние дни между нами было ещё много того, что я до сих пор вспоминаю с невероятной теплотой. Я храню эти моменты в сердце, как сентиментальные, древние старики хранят фотографии своих давно умерших детей. Вот, выцветшее фото, на котором мы оба впервые за долгое время счастливы в обществе друг друга — Хината просто светится, а я обнимаю её, заботливо уложив свои ладони на её округлый животик. Мне и сейчас кажется, будто я чувствую, как кто-то толкает меня оттуда крохотными ручками и ножками... Одним из самых ярких воспоминаний лета было конечно же то, о чём я бы предпочёл никому не рассказывать... Как можно логично заключить из всего пёстрого ассорти чувств, которые я испытывал к супруге, мы снова были по уши влюблены друг в друга и этот факт, вне всяких сомнений, кружил голову ей, а мне отрывал её вместе с шейными позвонками. Мы не спали в одной постели и я, после неудачной попытки вернуться, оставил любую надежду воссоединиться с Хинатой до нашего "Великого и ужасного дня Х". Воссоединиться, при этом, не значило ничего более, чем просто совместный сон. Естественно, я хотел её, но мы оба должны были, в первую очередь, думать о нашем ребёнке... Хината, как мне всегда казалось, была гораздо благоразумнее меня и когда я, "нечаянно" спускаясь рукой к её ягодицам, чувствовал, что моя крыша нещадно едет, она всегда приходила мне на помощь, острезвляюще перемещая мою ладонь к пояснице. Со времени нашего воссоединения мы делились друг с другом сотнями воспоминаний, но только одна сфера жизни по прежнему оставалась слепым пятном — та маленькая коллекция моментов, когда за нами закрывалась дверь спальни. Думает ли Хината по ночам обо мне? Представляет ли меня обнажённым, как это делаю с ней я? Хочет ли она меня, также как её хочу я? Иногда я был просто не в силах отогнать эти мысли и меня успокаивала лишь зыбкая, шовинистская надежда на то, что в её положении ей вообще мало что хочется. Подниматься по лестнице, идти чуть быстрее чем обычно, вставать с постели или со стула, да что уж тут — иногда даже лежать ей было тяжело. Постоянная отдышка, боли в спине и шее, отекающие ноги. Когда она рассказывала мне об этом, иронично называя себе "развалюхой", мне хотелось уткнуться ей в колени головой и реветь. Это ведь я виноват в том, что моя Хината-чан в свои двадцать готовится стать мамой... Самое забавное, что истеричкой, при таком раскладе дел, стоило быть ей, а не мне и я бы вполне стерпел, если бы она каждые пять минут посылала меня на кухню или в супермаркет и днями напролёт разводила нюни, как это делала моя горячо любимая сестрица. Но Хината ни разу меня ни о чём не попросила. Даже когда я сидел рядом. Даже когда просил её попросить меня о чём-нибудь. Если ей нужно было перекусить или хотелось воды, она, не говоря ни слова, спокойно вставала и, сопровождаемая моими причитаниями: "А я здесь зачем?" или "Ну неужели нельзя было сказать мне?!", направлялась на кухню. Такая уж она — сильная, независимая, самостоятельная Хьюга. – Я не хочу напрягать тебя, Наруто. Ты и так нянькаешься здесь со мной, – сконфуженно улыбаясь, отвечала она. – Я не нянькаюсь... – разочарованно мямлил я. – Вам с маленьким просто не сильно удобно вскакивать каждые пять минут и вообще, позволь мне хотя бы раз поухаживать за вами, а? – О-о, милый... – Хината тут же принималась чесать мне за ухом или гладить по идеально выбритым щекам (стараюсь специально для неё). – Ты у меня такой зайка! Но я же всего лишь беременна, а не смертельно больна. Мне полезно двигаться! Я только обиженно закатывал глаза. – Люблю тебя, мой хороший, – очевидно, наблюдать надутого меня ей было невмоготу и она сама брала меня за руки, укладывая их себе на талию. От этого мне приходилось терять всякое ощущение реальности. Когда я по собственной инициативе касаюсь её — это одно, но когда она требует моих прикосновений — это уже совершенно другое. – Ха-ха! А я вас и не заметил, голубки! – хриплый голос простуженного Джирайи отдаётся в ушах и я замечаю, что каким-то волшебным образом усадил свою жену на столешницу и мы с ней просто бесстыже обжимаемся на кухне моих предков. – Нет-нет, вы продолжайте, не останавливайтесь! Это ведь и для ребёночка тоже полезно!.. Я уже не слышу, какие сальности дед говорит дальше, но мы с Хинатой — пунцовые от стыда в мгновение отлипаем друг от друга и оказываемся в разных уголках комнаты. – По-моему, нам пора домой? – под конец вечера, заговорщически поймав супругу за локоть, шепчу я. Она продолжает упорно делать вид, что не услышала меня и вообще: "Молодой человек, Вы кто такой? Я Вас не знаю!". Ночью, лёжа в своей постели и бездумно щёлкая пультом от телевизора, я представляю себе, как могла бы развернуться та история с кухней и столешницей. Ах, чем бы дитя не тешилось... По ТВ показывают какую-то сопливую мелодрамку и я уже сонно прикрываю глаза, как вдруг... – Ты не спишь, милый? – тонкий, тихий-претихий голосочек раздаётся из-за полуприкрытой двери. – Нет! Господи, нет, конечно же! Что-то случилось? Тебе плохо? Нужно что-то принести? Нужно... – я, уже совсем не сонный, с безобразным ёжиком на голове, мгновенно подрываюсь с постели. – Тс-с! Тише, Наруто! Успокойся! Со мной всё в порядке! – шепчет она, прерывая мой визг. – А... Н-но... Э-э... Тогда что случилось, детка? – мне тоже приходится перейти на неловкий, несколько недоумённый шёпот. Хината проскальзывает в мою спальню и закрывает за собой дверь. Теперь я недоумеваю ещё больше. – Я не могу уснуть, – объявляет она, хлюпая носом. – Можно к тебе? Девчушка в коротенькой ночной рубашке на манер безразмерных мужских футболок с бутафорными пуговицами. Она прижимает к груди свою подушку и смотрит на меня влажными от слёз глазами. Ей приснился кошмар? Или полуночные мысли не дают покоя? Или может быть, это у неё вместо стервозности и вечного "принеси-подай", которым страдает Карин? Я их, беременных, ни черта не понимаю! – Иди сюда, мышонок... – улыбаюсь и конечно же приглашаю её к себе в постель. Вот и исполнилась моя мечта. Мы лежим, обнявшись — её голова на моей груди, нога заброшена на меня (чтобы, не дай Бог, не убежал куда-нибудь ночью!). – А можно поцелуйчик? Я уже совсем обнаглела, милый... Я легонько касаюсь её губ, но она притягивает меня к себе, заставляя поцеловать всё-таки "по-взрослому". Губы и щёки, почти всё лицо мокрое от слёз. Тут два варианта — либо я действительно слишком круто целуюсь, либо она пришла ко мне, чтобы я её снова успокоил. – Если мы всё будем решать поцелуями, то так не пойдёт... – шепчу ей прямо в полураскрытые губы. – Расскажи мне, что произошло, почему ты плачешь... – У меня перепады настроения. Ты же знаешь... – она снова тянется ко мне. Но я не в силах смотреть в эти огромные аметистовые глазища, вот-вот готовые снова разрыдаться. Мне всё кажется, что это из-за меня... Я не хочу мучать свою девочку, но мне приходится на мгновение приложить указательный палец к её устам. Это своего рода ультиматум — "Расскажи же мне, что у тебя на душе!" – Боже, Наруто... Пожалуйста, только не ругай меня... Я прошу тебя... "Неужели, у нас будут близнецы и она только сейчас решила признаться мне в этом?" – покатываясь от смеха, на мгновение подумал я. И откуда у меня такие мысли?! Нужно, наверное, читать поменьше литературы с книжной полки Хинаты. – У меня от гормонов уже совсем помутнился рассудок... – глядя на меня снизу вверх, она поглаживает рукой мой подбородок. – Но я... Я так сильно... Мне так сильно хочется заняться с тобой этим... Больше всего на свете хочется... Я только смеюсь в ответ. Такое ощущение, будто она просит о чём-то криминальном, запрещённом, мол "Давай ограбим банк!" вместо "Давай займёмся любовью!". – Но я такая толстая сейчас и некрасивая, что тебе, наверное, будет противно... – и тут её монолог прерывается и она, спрятав лицо, принимается тихонечко так хныкать на моей груди. – О, Боже... Вот прекрати это... Я считаю тебя самой красивой девушкой на свете и мне не противно... Я бы... Я бы сейчас тоже хотел... Я ещё на кухне думал, что вряд ли сдержусь... Но... Знаешь... Тебе ведь нельзя... Ещё и со всеми этими стрессами... – Ну хотя бы чуть-чуть... – Чуть-чуть не получится, – вот теперь я уже не сдерживаю смех и моя супруга, изо всех сил прижимаясь к моей груди, смеется со мной в унисон. Её бессонница исчезла сама собой буквально через минут десять. Я же не мог уснуть ещё долго. И как только моё бешеное сердцебиение не разбудило это маленькое черноволосое чудо?! Она спала в буквальном смысле лёжа на мне и я мог свободно блуждать рукой по её пояснице или дотянувшись, аккуратно поглаживать её по бедру. Но! Несмотря на то что под утро тело ныло от недостатка движения, а руки немного затекли, это было самым прекрасным утром в моей жизни... Через несколько дней мы всё-таки решили вернуться домой. На работу, ввиду того что надо мной больше не нависал дамоклов меч в виде Ягуры, я больше не ходил, придумав для Хинаты забавную легенду с отпуском для молодых отцов. Итак, мы снова проводили практически всё время вместе. Поначалу я ужасно боялся, что она, каждый раз заходя в коридор, будет вспоминать о той мерзкой ночи, да и вообще постепенно впадёт в тихую депрессию, находясь дома. Но, видимо, я слишком плохо знал свою жену. Мой маленький энерджайзер — она редко сидела на месте, постоянно находя для себя и заодно для меня какие-то занятия. Гимнастика, йога, лекции на открытом воздухе, кино, парки... Однако, время от времени меня всё же посещала мысль, а не делает ли Хината всё это только из-за меня в надежде показать, что она не одна из тех вечно ноющих мамочек и может всё также, как и до беременности, весь день скакать без перерыва. Благо, после нашего совместного визита к врачу, а потом и из-за наступления жары, её гиперактивности поубавилось. Я даже (О, Боги!) удостоился чести принести ей однажды с кухни стаканчик лимонада. Как я и обещал, на курсы для молодых родителей мы впервые пошли вместе. Хината, естественно, светилась от счастья, когда я — весь такой статный, голубоглазый блондин в самостоятельно (и, должен заметить, достаточно криво) выглаженной футболке-поло заходил с ней в маленькое зданьице, где проходили эти самые курсы. Я мог бы сказать, что у меня изначально было плохое предчувствие насчёт всего этого, но, увы, моя интуиция в какой-то момент дала жёсткий сбой. Настроение было по-прежнему отличным, даже когда, я, улыбаясь во все тридцать два, увидел столпившуюся в сторонке от своих беременных жён группу явно нервничающих мужчин: кто-то взволнованно почёсывал плешь на макушке, кто-то постоянно поглаживал подбородок, а кому-то хотелось бесконечно поправлять несуществующие часы на запястьях. – Сегодня, похоже, запланировано что-то важное? – наклонившись к супруге, тихо спросил я. – Не знаю, милый. Я пропустила последние несколько занятий, – Хинату, как и остальных женщин, похоже, не затрагивала атмосфера всеобщей нервозности. – Нужно пойти, поздороваться с девочками... Оставив меня одного "здороваться" с изрядно перепуганными "мальчиками", моя супруга нырнула в беспрерывно смеющуюся женскую компанию, которая тут же встретила её ещё большим шумом. – Э-э... Ну... Привет, так сказать, – кинул я в гробовую тишину мужского круга. Поначалу мне никто не ответил. Лишь через несколько секунд какой-то коротышка жалостливо протянул руку для рукопожатия. На этом всё. Занавес. Что было дальше, я бы хотел навсегда вытеснить из своей памяти и отчасти у меня это даже получилось. Самое забавное, что "что-то не то" я почувствовал только когда Хината, улыбнувшись мне, легонько сжала мою ладонь: – Скажи мне, если тебе вдруг станет плохо, и мы сразу же уйдём... Я хотел спросить, почему же мне должно стать плохо, но после вступительной речи коуча, это желание мгновенно отпало: – ...А сегодня мы с вами посмотрим небольшой фильм о том моменте, к которому все мы с вами готовились и продолжаем готовиться! Момент какой-то там... Готовиться... Чёрт возьми! Я просто стоял на подкашивающихся ногах, дрожащей рукой сжимая стакан с апельсиновым соком и, наверное, если бы не Хината, этот самый сок в одну прекрасную секунду оказался бы на моей футболке. – Милый, всё в порядке? Зтот вопрос был задан с такой забавной артикуляцией, что до меня наконец дошло — Хината задавала его не впервые и была явно взволнована тем фактом, что я просто стою и пялюсь на донышко стакана вместо того чтобы ответить. – Ах, ну... Д-да, да! Всё в полном порядке, – протараторил я, делая над собой усилие, чтобы поднести к пересохшим губам химозный ярко-оранжевый напиток. – Давай-ка мы выйдем и подышим свежим воздухом. Ты бледный какой-то... – схватив меня под руку наподобие дамского ридикюля, Хината со всей доступной ей на тот момент бодростью зашагала по направлению к просторному балкону. Я был непротив. Ну, или же я был просто не в состоянии сопротивляться. – А я ещё хотела, чтобы ты был в операционной рядом со мной! – прыснула Хьюга, заботливо накрыв мою влажную ладонь своей. Поначалу я издал только протяжное, неконтролируемое "уф-ф-ф", поднимавшееся откуда-то, из самых недр меня. Ещё несколько секунд мы стояли молча. – Ну-у... Так я и буду, – наконец мученически промычал я, втягивая ноздрями прохладный вечерний воздух. – О, нет, ты не будешь! Ну, или будешь, но только в комплекте с бригадой скорой помощи, – вот теперь моя супруга явно рассмеялась. Чего смешного-то? После документалки о родах, снятой во всех душераздирающих подробностях, я, как и большая часть мужской аудитории, был готов свалиться в обморок. Честно говоря, даже не знаю, что меня тогда от этого удерживало. – Ты сама как вообще после всего..? Мне в голову только сейчас пришла эта ужасающая и одновременно отрезвляющая мысль: раз уж некоторые крепкие особи мужского пола едва не лишились чувств, как последние институтки, что же сейчас происходит с этой хиленькой, хрупкой девочкой, которой предстоит вживую сыграть все показанные в документалке сцены?! – О, Господи! Милая, тебе не плохо? – я склонился над её крохотным тельцем, присматриваясь не бьёт ли её дрожь и не изменился ли цвет лица. В тот момент, когда я хотел ухватить её за запястье, чтобы прощупать пульс, она просто-таки взорвалась своим звонким девчачьим хохотом. – Нет, конечно же. С чего мне должно быть сейчас плохо?! – Хотя бы с того что это... Как бы... Достаточно пугающе... Тебе что, не страшно всё это? – я подошёл к ней со спины, по-хозяйски уложив руки на живот и прижавшись своей щекой к её маленькой пухлой шёчке. Она на мгновение умолкла и повернув немного голову, чтобы встретиться со мной взглядом, продолжила: – Хочешь честно? – Хочу, – я смотрел на её посерьёзневшее и, казалось бы, постаревшее за прошедшие несколько минут лицо. – Мне очень страшно, – одними губами произнесла она. "...страшно" — эхом отдалось у меня в ушах. Когда я буду смотреть на её искажённое болью лицо, когда буду сидеть в коридоре, вперив невидящий взгляд в кафель, когда буду прижимать к сломанному носу бутылку с холодной водой, когда буду слышать усталое шарканье бахил, громовым раскатом раздающееся в тишине приёмного покоя, я буду вспоминать сказанное ею: "Мне очень страшно". И отныне, в любой ситуации, особенно когда мне посчастливится впервые в жизни увидеть собственную маленькую копию — семилетнего мальчугана с копной ещё более непослушных пшеничных волос, я буду оживлять в памяти это почти безмолвное: "Мне очень страшно"... А пока мне не страшно. Мой страх испарился, исчез также быстро, как и возник. Когда страшно Хинате, мне просто нельзя бояться. Мне запрещено давать слабину. Я должен её успокоить: – Я буду с тобой. Обещаю. – Господи... Как же я люблю тебя, На... – она не успевает договорить, будучи прерванной моим неуклюжим поцелуем в губы. Раньше её бесило, когда я от незнания что делать и что говорить, просто брал и до головокружения целовал её. А когда-то мы даже решали мелкие перепалки этим нехитрым способом. Но сейчас... Сейчас этот поцелуй был как нельзя кстати. Успокаивающий, анестезирующий, заставляющий нас обоих ненадолго забыться... По дороге домой мы решили перекусить где-нибудь. Просто так, абсолютно спонтанно. Без предварительного бронирования столика и без особого повода. Хотя, нет! Повод лично для меня будет всегда — Хината простила меня, я понял, что люблю её, нашего ребёнка, и все мы определённо будем счастливы. На этой ноте можно было бы завершить симфонию (или же какофонию) под названием "Жизнь Наруто Узумаки", но это так нетипично для меня — прерываться на полуслове, мало того, на достаточно обнадёживающем "полуслове". Наверное, если бы историю писала Хината, на этом бы она и закончила. На этой прекрасной фразе — "и все мы определённо будем счастливы". Она бы не упомянула о судьбе "Кьюби", не рассказала бы о нашей с Саске дружбе (которую я бы сейчас назвал "открытой враждой"), она бы и слова больше не сказала о наших общих друзьях, моих предках, подонках из "Akatsuki" и конечно же не стала бы вдаваться в дальнейшие подробности нашей совместной жизни. Но я расскажу всё. Вкратце, возможно немного смято, но расскажу. Сразу после ресторана мы в одночасье почувствовали облегчающую усталость. Я держал Хинату за руку на светофорах, а она... Она только улыбалась — сонно, утомлённо, но только так, как она умеет — от всего своего крохотного сердечка, от всей души. И лёжа в нашей спальне этой душной, тропически влажной ночью, мы всё ещё держались за руки, не говоря друг другу ни слова... Не помню, когда я уснул. Помню лишь тот момент, когда проснулся. Проснулся, вероятно, оттого, что Хината включила свет или же оттого, что вспотел как чёрт. В жизни никогда так сильно не потел. Постель подо мной была абсолютно точно мокрой. Тёплой и мокрой. А может я... Не вспотел? Или Хината... Кстати, а что это с Хинатой? Почему она недоуменно оглядывается, потирает глаза и начинает по нарастающей хныкать, как девочка, потерявшая любимую игрушку. – Э-эй... Ч-что... – открыв глаза, я даже не успеваю договорить. Моя жена сидит на постели, поджав ноги и делая глубокие, истеричные вдохи, – О, Господи! Милая, что произошло? Что-то случилось? Т-тебе... – Мне что-то не по себе, мой хороший... Мне... Мне... Кажется, что у меня отошли воды... – она беспомощно смотрит на меня полными слёз глазами и в ту же минуту нашу комнату и заодно мои ушные перепонки пронзает её крик. – Ааа! Как же бо-ольно! Это не пот! Я не вспотел и не вспомнил детство! Это они! Роды! Чёрт возьми... Что делать? Почему я ничего не знаю? Почему метаюсь из одного угла комнаты в другой, пока Хината не прекращает кричать от боли. Да я уже почти не разбираю её слова... – О, Боги! Что делать? Мне вызывать скорую? Или... О, нет! Пока они приедут, ты уже родишь! Постой! Погоди! Не тужься. Я где-то читал, что это можно делать в определённое время! Господи, Хината, что мне делать? – Аааай! Как же больно, чёрт побери! Ааа! – она встаёт с постели в насквозь мокрой ночнушке. – Мы сами в больницу поедем! Я сейчас! Я сейчас! Минутку! Я только машину из гаража выведу... А ты... Ты дыши и не тужься пока! Боже, я не готов к этому! Только не рожай здесь, пожалуйста! Я ничего не знаю! И мне чертовски страшно! Детка, только спокойно! Не забывай дышать, как там показывали... В ответ меня берут за ворот рубашки и начинают трясти, перемежая это истошным "Ааа!". – Мне бо-ольно, Наруто! И я тебя ненавижу! Вот знал бы я чем заканчиваются некоторые страстные ночи, так даже и не лез бы к ней тогда с поцелуями. По-моему, платонические отношения — это не так уж плохо. Я пытаюсь отцепить от себя жену, продолжая рыскать по дому в поисках ключей от машины. Но их нигде нет. Они просто испарились. – Детка, никуда не уходи! Я сейчас найду ключи и мы тут же поедем! Интересно, и куда же она может "уйти" в таком-то состоянии?! Впрочем, я уже давно не соображаю, что говорю. Лихорадочно ощупываю все свои брюки, выпотрошиваю содержимое портмоне и сумок... Да где они, Господи?! Как же глупо, непродуманно получается! Снова влетаю в спальню и попутно поскальзываясь на мокром лакированном полу, сбиваю рукой хрустальную вазу со столешницы. – Ааах! Это же моя любимая ваза! – Хината теперь уже вроде как абсолютно спокойно стоит над распростершимся мной, но не тут-то было... Я вижу, как она внезапно хватается за живот и снова кричит: – Наруто, миленький, пожалуйста, поскорее! Я сейчас, чёрт возьми, рожу! Я же барахтаюсь на полу в попытках встать, прямо как толстый майский жук, но этого, увы, недостаточно. Нужно встать на четвереньки и уперевшись ладонями прямиком в осколки, превратить комнату в кровавую баню, а собственные ладони и белую футболку в аксессуары мясника. Самое забавное, я абсолютно не чувствую боли! И можно было бы вполне позабавиться этим ещё часок-другой, но моя рожающая жена, несмотря на всю вовлечённость в процесс создания новой жизни, с каждой секундой почему-то бледнеет в лице... – Наруто... Наруто... – её голос звучит как в тумане. Такой отдаляющийся, слабеющий голос. Я подрываюсь с пола в надежде поймать Хинату прежде чем она упадёт без чувств, но, кажется, не успеваю... – Детка, пожалуйста, не надо! – как будто этот отчаянный крик спасёт её от падения на кафельный пол. – Наруто, милый... – голос Хинаты звенит в моих ушах. – Что случилось? Перед глазами всё плывёт. Я машу головой. Как вдруг, мир вокруг меня внезапно приобретает прежние очертания. Хината — до смерти перепуганная, такая же бледная, какой я её видел перед "падением", склонилась надо мной, приложив свою прохладную ладошку к моему лбу. – Ты рожаешь... Боже мой... Тебе же плохо! Нам нужно ехать в больницу! Где ключи? Мои ключи? – я пытаюсь поднять себя с места, но моё неподатливое тело как будто превратилось в один сплошной мешок. Сердце колотится как бешеное и я нервно смахиваю руку супруги со своего лба. – Наруто, я не рожаю. Со мной всё в порядке, – Хината всё также взволнована, но теперь пытается улыбаться мне. – Нет, ты рожаешь! – настаиваю на своём. – Постель же была мокрой и ты кричала, что тебе больно... – Милый, тебе просто приснился страшный сон. Кроме того, если бы... Если бы у меня действительно начались роды, я бы не стала кричать, – взяв меня за руку, она приложила её к своему животу. – Мы в полном порядке. Вот видишь. И правда... Её сонная, такая по-матерински нежная улыбка перед глазами... И постель сухая! И я в постели! Значит, всего лишь сон. Просто глупый сон. Но как же я испугался, чёрт возьми! – А... А ты чего проснулась вообще? – мне ужасно стыдно, но я, вперив взгляд в простыню, всё-таки задаю ей вопрос, ответ на который и так очевиден. – Ты стонал во сне. Я подумала, что что-то случилось... Что тебе стало плохо... – С чего мне должно стать плохо?! Единственный, кто в праве стонать здесь и кому действительно может стать плохо, так это ты... – я аккуратно притягиваю жену к себе, уткнувшись лицом в её волосы. – Боже, мне так неудобно, что я разбудил вас обоих. Я здесь вообще чтобы охранять твой сон, но как-то совсем наоборот получается. Прости меня, пожалуйста. – Наруто, не извиняйся. Я только очень отдаленно могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь... – Слушай... А... Оно всё прямо так и будет? Ну... Мокрая постель и ты будешь кричать, да? Я в какой-то момент почувствовал себя самым настоящим ребёнком. Вот правда. Дети обычно спрашивают, будут ли прививки болючими. А я спрашиваю, к какому градусу паники готовить себя в связи с родами жены. Ну что в этом такого? – Обещаю не кричать. Ну или кричать, но не сильно, – издав едва слышный смешок, шепчет она. – А честно? Сам знаю, что тупее вопроса не придумать, но меня, судя по всему, уже понесло. – Милый, послушай, – вот теперь Хината восприняла мой ночной бред всерьёз и приподнявшись на локтях, заглянула прямо мне в глаза. – Я постараюсь тебя сильно не пугать. Когда всё начнётся, я просто тихонечко разбужу тебя и спокойно скажу, что нам пора ехать в больницу. Ну а если это будет не ночью, то даже лучше... В любом случае, вместе мы со всем справимся. И правда — вместе мы со всем справимся. Но только вместе. Иначе никак. Если я потеряю её хоть когда-нибудь, даже если в этом не будет моей вины, я не прощу себе никогда. Я слышал биение её маленького сердечка, чувствовал её тёплое дыхание, ощущал каждое лёгкое поглаживание, каждое её движение и в те моменты я понимал — вот оно — счастье. Моё глупое, слепое, простое как пять копеек, так долго искомое и наконец найденное счастье. – Милая, я... Я не хочу вспоминать обо всём том, что мы с тобой пережили... Знаешь, я... Я так счастлив сейчас. Просто когда ты рядом. Я счастлив оттого, что ты есть в моей жизни... Наверное, она уже спит и не слышит этого. Может оно и лучше... Я не хочу, чтобы она слышала весь тот бред, на который меня вдруг потянуло. – Я всё ещё думаю над тем, куда ты ехала тогда... После нашей последней ссоры... Мне всё ещё интересно, как ты могла продолжать любить меня? Я всё ещё не могу понять, почему я для тебя "Наруто-кун", "Оранжевое Солнце" и почему ты, несмотря ни на что, связала мне шарф? Я ведь... Я совсем не заслужил всё это... Хм... У меня настроение скачет прямо как у беременных... Может это какой-то мужской синдром?! В любом случае, мне нужно заткнуться... И почему я сказал всё это вслух? Это ведь обыкновенный поток мыслей! Если бы Хината сейчас такое выдала, я бы только снисходительно улыбнулся и уложил бы её спать дальше. – Это синдром "будущего папули". Ты ведь у нас скоро им станешь... О, Боже... Она всё слышала и одной сонной снисходительной улыбкой здесь уже вряд ли обойдёшься. – Хочешь обо всём по порядку? О, как же неловко мне было смотреть ей в глаза! Два спокойных аметистовых моря. Моих моря. О чём она думает сейчас? Злится из-за того, что я мешаю спать? Всё ещё хочет доказать мне, что беременность её ни капли не изменила? Или просто отвечает на мои глупые полуночные вопросы? – Честно, я не знаю, почему всё так, как оно есть. Ты не поверишь мне, но ещё год назад, когда отец показал нам с Ханаби твоё фото, я... Я что-то почувствовала... Только не смейся, пожалуйста... – застенчиво улыбаясь, начала она. – И тогда я решила прийти к тебе в офис. Не для того, чтобы познакомиться, а просто... Взглянуть на тебя в живую. Но у меня это так и не получилось. Ты сам случайно наткнулся на меня там, в парке. И только потом... Потом я, наверное, влюбилась. Точно не знаю когда. И понятия не имею почему. Ты просто казался мне "Тем Самым". Ну... Ты понимаешь... – А теперь? Теперь всё иначе, я уже не тот..? – я не хотел перебивать её, но вопрос непроизвольно слетел с моего языка. – Нет, ты всё тот же. Тот же мужчина, в которого я влюбилась и которого люблю до сих пор. Всем сердцем, – неспешно очерчивая мой подбородок пальцем, прошептала она. – Были моменты... Когда я... Я боялась тебя... Но это был не ты. Ты как будто заболел, как будто стал другим человеком. Это был не ты. Я знаю... Я не перестану убеждать себя в этом. От её слов мне на глаза наворачиваются слёзы и я, дабы спрятать их от жены, прижимаю её сильнее к себе: – Тебе нелегко пришлось, Мышка... – Пожалуйста, не чувствуй себя виноватым сейчас. Я сама была редкостной дурочкой. Наруто, только, прошу тебя, не смей винить себя сейчас, хорошо? – и всё-таки Хинате удалось, несмотря на все мои усилия, снова заглянуть мне в глаза. Ей больно. Всё ещё больно, но она хочет говорить. И, возможно, это правильное решение, хоть и в груди у меня разрастается с каждым вдохом немыслимый пожар. – Мне несколько раз рекомендовали лечь на сохранение в связи с угрозой выкидыша. Сначала в ноябре, но мне тогда казалось, что я должна быть рядом с тобой, чтобы помочь справиться с новой ролью. Потом несколько раз зимой, но ты... Ты тогда был так сильно обижен на меня и всё ещё раздражён... Я нужна была тебе... И мне не хотелось создавать дополнительные проблемы. Не хотелось, чтобы ты говорил, что твоя непутёвая жена постоянно лежит в больнице, что она даже не в состоянии выносить твоего ребёнка... Как же глупо это всё было... Я сейчас просто поражаюсь своим решениям, Наруто... И... Я... Я очень сожалею, милый... – Послушай... – преодолевая пламя в горле, едва слышно говорю я. – Неважно, что было... Неважно, о чём ты сожалеешь... Но ты... Ты будешь самой лучшей на свете мамой. Я это вижу. Ты знаешь, что у меня не было родителей... Так вот, я бы всё отдал, лишь бы у меня была такая мать, как ты. Тупо звучит, согласен. Но это как будто твоё призвание — быть матерью. Не экономистом, не фотомоделью, а мамой. Ты любишь нас обоих. Бесконечно. Безвозмездно. Ты заботишься о нас, забывая о себе самой... Это конечно же плохо... Но у тебя теперь есть я. И я позабочусь о тебе. Обещаю. На этом слове я вынужден закончить свой неспешный монолог. Хината тихонечко уснула в моих объятиях. Она устала. То ли я утомил её, то ли наш маленький. Это не суть важно. Мы оба для неё тяжёлая ноша. Я, мечтательно положив голову на руки, смотрю, как Хината крутится перед зеркалом. Её воздушно-лёгкое белое платье, подчёркивая все округлые прелести, колышется от дуновения ветра. Она прекрасна. С лёгким дневным макияжем и пусть даже с недовольно надутыми пухлыми щёчками. Полные, малиновые уста свёрнуты в трубочку, что можно было бы посчитать очень кокетливым, забавным жестом, но она, судя по всему, злится. Я не слышу и не желаю слышать ни слова. Мог бы вечность просто смотреть на неё... – Наруто, милый... Ну скажи, я ведь выгляжу нелепо во всём этом, да? – она так сильно нахохлилась, что даже эта фраза была произнесена каким-то абсолютно нехарактерным ей обиженным детским тоном. – Платье ужасно сидит... И всё бы ничего. Я бы мог и дальше блаженно улыбаться и делать вид, что не слышу её, но она уже едва не плачет. А это допустить ни в коем случае нельзя! Никаких стрессов! Мало того, никаких стрессов по пустякам! – Я просто огромная... Господи, такая толстая и абсолютно не... – Что ты такое говоришь, милая?! Да ты... Ты великолепна. Тебе очень идёт. Сама видишь, что я глаз от тебя оторвать не могу. Ты очень женственная, нежная... – Ох, Наруто, ты просто успокаиваешь меня сейчас. Я выгляжу ужасно, но ты ни за что, не скажешь мне правду! – слёзы уже стоят в глазах и вот-вот первые слезинки упадут на её щёки. – Та-ак... – деловито протягиваю я, поднимаясь со своего места. – Мышонок, помнишь, ты говорила, чтобы я обязательно подмечал те моменты, когда ты капризничаешь и сообщал тебе о них. Так вот, я официально доношу до твоего сведения, что сейчас именно такой момент. Я подхожу к ней со спины, чтобы видеть её отражение в зеркале и мои ладони медленно ложатся ей на животик. – Наша мамочка сегодня не в настроении, да? А ведь она у нас самая красивая и папочка часто ревнует её, даже если мы просто идём вместе с ней по улице... Да, она у нас чуть-чуть полненькая. Ну, может самую малость! Но это только из-за тебя, крепыш. Вообще, стройнее нашей мамули, наверное, никого нет... Удивительно, но диалог с малышом получается очень даже продуктивным. Наверняка, он со мной согласен и подтверждает это несколькими сильными пинками. – Гляди, не я один думаю, что ты у меня самая настоящая красавица! Где её слёзы? Где губы трубочкой и хомячьи щёки? От них не осталось и следа. Мы вместе смеёмся перед зеркалом, целуемся, говорим друг другу какие-то глупости. Сегодня у Конохамару выпускной и нам скоро выезжать, но как же мы увлечены! Тем не менее, хорошо, что у Хинаты встроенный таймер в голове и она всегда знает, когда чему время. Вот и сейчас она, легонько отстраняясь, намекает мне, что нам пора. На улице невыносимо жарко. Хоть бы в зале был кондиционер. Если его не будет, то я сразу же отправлю Хинату домой на такси... О, Бог мой, уже представляю себе, как долго я буду её уговаривать... Если надо, то я готов даже слегка поругаться с ней. Она ведь бывает иногда такой по-хьюговски упёртой! Эти два дня определённо будут нервотрёпкой. Асума хотел "устроить" Конохамару летние каникулы у меня дома и отправить его сюда на две недели, но мне всё-таки удалось отвоевать право принять любимого крестника только на два дня. Ох, что бы было, если бы Хината узнала об этом! Я бы непременно получил от неё выговор по всем правилам. Но я думаю в первую очередь о ней. О ней и нашем малыше. Для них обоих даже эти два несчастных дня станут испытанием... – Знаешь, я так рада и так сильно волнуюсь сейчас! Как будто... Ну... Как будто Конохамару наш сын... Её глаза светятся, на лице играет та самая улыбка, благодаря которой я влюбляюсь в неё с каждым разом всё больше и она уже почти готова выпорхнуть из машины, чтобы заключить в объятия мальчугана, которому, по сути, никем не приходится... Но я благоразумнее. Ну, или изредка пытаюсь быть благоразумнее: – Хината, пожалуйста, сразу же говори мне, если тебе вдруг станет плохо или чего-то захочется. Это важно. И, как мы договаривались, если там не будет кондиционера, ты едешь домой и это не обсуждается... – Конечно, папуля, – видно, что она ёрничает, хоть и знает, что я прав. – Я люблю тебя, милая, и очень дорожу тобой. Поэтому, пожалуйста, береги себя и не забывай, что ты не одна, – но стоит мне только поцеловать ей руку, как только любое раздражение от моей "гиперопеки" проходит. Какой же она сама ещё ребенок... Первым делом нам нужно зайти за кулисы, чтобы поприветствовать Конохамару и подбодрить мальчугана перед выступлением. Хинату естественно уже трясёт от волнения, но я крепко держу её за руку, говорю что-то успокаивающее и до ужаса наивное. – Моя Хинаточка-чаааан! Ты пришла! – как только в ушах звенит голос крестника, я понимаю, что можно расслабиться. Моя жена не будет больше нервничать. Когда в ней просыпается материнский инстинкт, она становится как никогда спокойной. – Ну я же обещала, мой хороший, – прижимая к себе маленького непоседу, смеётся она. А я в стороне. Просто наблюдаю за всем этим. О, нет! Мне ни в коем случае не противно. Я бы даже обрадовался, если бы Конохамару накинулся на меня с объятиями. Даже не знаю, что со мной стряслось. Хината повязывает ему галстук-бабочку, а я бегаю, как курица-наседка вокруг, постоянно причитая, чтобы она не напрягалась и что мы — мужчины, сами бы прекрасно справились. – Так ровно, вы оба, мальчики, ни за что бы её не повязали! – удовлетворённо сложив руки на груди, восклицает моя супруга. – А моя Хинаточка-чан всё умеет, – обнимая Хинату за шею, как-то совсем уж тихо бормочет стушевавшийся Клоп. – Ну а теперь нашей Хинаточке-чан нужен отдых. У тебя скоро выступление, так что готовься, а мы пойдём, – я по-хозяйски беру жену за руку, чтобы отвести в зал. – Наруто, – она нетерпеливо высвобождает ладонь. – Ты иди, а я тебя там уже найду, хорошо? В чём дело? Что происходит? Почему у неё снова такой озабоченный вид? Они с Конохамару шепчутся о чём-то, но до меня доносятся только обрывки фраз: – Если тебе страшно, Зайка, то я останусь.... Давай я посижу здесь, пока ты будешь выступать?.. Многие детки здесь с мамами... – Наруто сказал, что ты не моя мама... Я стою, положив руки в карманы. Со стороны кажется, будто я обижен, но я всего лишь прислушиваюсь. Мне не хочется прерывать их диалог. Пусть Хината решает сама. В конце концов, я могу просто остаться с ней за кулисами. – А я думала, что у Конохамару нет родителей... – откуда-то доносится тонкий детский голосок. – Он же сам говорил, что у него есть мама и братик... – а вот и ещё один. – Так это его мама... А там его папа стоит, что ли?.. Странно, но этот вопрос побуждает меня подойти к Конохамару и, потрепав его по густым угольно-чёрным волосам, с улыбкой сказать: – Мы подождём тебя здесь, если тебе так хочется. Решай сам, ты ведь мужчина. В маленьких карих глазках блестит воодушевление. Нет, не потому что я назвал его мужчиной, а потому что паренёк на пару мгновений действительно обрёл родителей... – Не-ет, я взрослый и сам справлюсь! – теперь уже уверенно отвечает он. – Молодец, парень. Так и надо! – я хлопаю его по щупленькому плечу и получаю в замен взгляд, полный благодарности и вообще такой, который я никогда не ожидал получить в свою сторону. – Конохамару, Солнышко, и всё-таки подумай... – нежно шепчет моя супруга, касаясь его щеки рукой. – Мамочка-чан, ты же слышала, что сказал наш мужчина? Мужское слово — оно как кремень, – я приобнимаю супругу за талию, в надежде всё-таки проводить её в зал. И у меня это получается. Теперь я иду под руку с самой красивой женщиной на Планете. Пусть даже она стыдливо опустила взгляд и ужасно стесняется быть маленькой пышкой... В зале, несмотря на работающий кондиционер, до чертиков жарко. Я, например, обливаюсь потом и даже умудряюсь смахивать со лба капли размером с мячики для мини-бильярда. Даже не знаю почему, но сердце просто вылетает из груди... Хотя... Стоп... Может это потому что я заметил в соседнем ряду до боли, до ужаса знакомую рыжую шевелюру? Что она здесь делает? Какого чёрта пришла? Может мне мерещится? Я ёрзаю и в конце концов, вытягиваю шею, чтобы посмотреть на неё. Она или не она? Слава Богу, мне мерещится. Это всего лишь очередная игра воображения. Но почему именно сегодня и именно сейчас? Может... Может это знак? Может нужно рассказать обо всём Хинате? Глядя на то, как она протирает лицо бумажным платочком, устало улыбается и слабенько сжимает мою ладонь, я всё-таки решаю — нет. Только после рождения ребёнка. Сейчас она просто не выдержит этого ужаса... И почему я подумал об этом только сейчас? Почему мысль о том, что внезапное появление Мэй может навредить моей жене, появилась именно в эту конкретную секунду, именно здесь? Ответа я не знал. Смотреть концерт мне больше не хотелось, а всё происходящее вокруг отдавалось эхом в голове. "Ты поставил под удар себя и свою семью" — эти слова с нелепой записки моего таинственного доброжелателя всё вертятся и вертятся в голове. А что если Мэй заявится к нам на порог и расскажет обо всём Хинате? Или ещё лучше — снова попытается убить её?.. – Милый... Наруто! Ты меня слышишь? – и снова озабоченный взгляд моей супруги. Как будто она уже в сотый, если не в тысячный раз повторяет мне что-то, а я настойчиво не слышу. По-моему, она уже давно укрепилась во мнении, что я стал просто-таки непроходимым тормозом. – Можно я пройду? Мне нужно в туалет, – она делает попытку приподняться со своего места, чтобы я уже наконец встал и пропустил её. – А! О, Господи! Прости, пожалуйста! Здесь так громко, я... Я просто... Неважно... – я в мгновение взлетел, попутно помогая супруге подняться. – Можно с тобой? – В этом нет необходимости. Со мной всё нормально, – она улыбнулась мне, наверняка, при этом подумав, какой я у неё паникёр. – Нет-нет, я пойду. Подожду тебя у двери, – решительно взяв Хинату за руку, отрезал я. Ну и пусть смеётся с меня, пусть считает параноиком. Но я один знаю, какой опасности она подвергается каждый раз, выходя куда-то в одиночку. Иди знай, что может случиться — Мэй, обморок, роды... Вечер прошёл просто великолепно. Очень по-семейному. Я наконец-то был допущен до кухни и имел честь помогать Хинате тушить мясо и мыть посуду. Клоп, к моему сожалению, получил в подарок не менее десятка поцелуев от своей Хинаточки-чан. А в самый разгар застолья нам вдруг позвонил наш обожаемый папаша-сама, сообщив радостную весть о своём возвращении в Коноху и тут же манифестировав желание навестить любимую дочь с её непутёвым супругом. Мне казалось, что я успокоился. Формула предельно ясна — когда Хината где-нибудь со мной или просто дома, я спокоен. Следовательно, нужно исключить любую возможность её одиночного визита куда-либо. А это не так уж и сложно... На следующий день я уже даже не задумывался о своих опасениях. На уме было лишь одно — подготовка комнаты для будущего малыша. А именно — небольшой сюрприз для приготовления которого, я привлёк настоящего эксперта в области всякого рода креативщины — Конохамару. В планах у меня было встать рано утром (пока Хината ещё спит) и покрасить комнатушку на первом этаже за полтора-два часа. По-моему, задача вполне выполнимая для двух мужчин. При условии, если один из них не шестилетний мальчишка и они оба не балбесы. – А почему Хинаточка-чан нам не помогает? – Девочкам вредно дышать краской. А ей так вообще... – А почему? – Ну... Потому что! – улыбаюсь, думая о том, как Хината радостно хлопнет в ладоши, увидев, какую работу мы выполнили. – Ей с маленьким нельзя. – Мы успеем, пока она не проснётся? – Если ты будешь меньше болтать, то мы всё успеем. – А братику понравится цвет? – моя рекомендация оказывается успешно пропущенной мимо ушей. – Ну естественно братику всё понравится... – задумчиво отвечаю я. – А сестрёнке? – в комнате радостно звенит голос моей супруги. Эх-х... Всё-таки не успели докрасить! Хината стоит, прислонившись к косяку в своём банном халатике и улыбается нам обоим. – Какой ещё сестрёнке?! – до меня доносится вопрос прямо-таки ошеломлённого Конохамару. В какое-то мгновения и я оказываюсь настолько удивлённым, что едва ли не падаю с лестницы. И правда... "Какой ещё сестрёнке?"... В принципе, в свои тридцать вполне можно было предположить, что дети по неким объективным причинам делятся на мальчиков и девочек, вероятности рождения которых абсолютно одинаковые. Мне же это поначалу было как-то до лампочки, ну а потом я почему-то вбил себе, что это обязательно будет мальчик... – Ну... Это может быть братик или сестрёнка. Разве вы об этом не задумывались, мальчики? – Хината теперь уже заливается смехом, глядя на наши лица. – Т-тоесть... Голубой цвет для детской не подходит? – в безрезультатных попытках приобрести умный вид, я отчего-то задаю самый тупой вопрос из всех имеющихся в арсенале. – Хмм... Раз уж голубой, значит она точно будет папиной дочуркой, – и даже в этой ситуации моя супруга не выходит из себя. Я бы, если честно, на её месте не удержался бы и сказал бы пару "ласковых" за такой тупизм. – А вообще вы у меня, мальчики, большие молодцы! Уже почти всё покрасили. За это я вам... – Уходи-и! Уходи-и быстрее! – что было мочи вопит Клоп, перебивая мою жену. – Вам с братиком или сестренкой нельзя дышать краской! – А Кло... Конохамару прав, между прочим. Ну-ка, марш из комнаты! Здесь мужская территория, – пусть и немного сбитый с толку собственной дуростью, я берусь за валик с новыми силами. Мы семья. Вот правда — самая настоящая семья. Мы сидим за столом все вместе, смеёмся даже самым глупым шуткам Конохамару, обсуждаем будущее... Каким оно будет? Светлым или не очень? Этим вопросом задаюсь лишь я один. Для Хинаты оно в данный момент времени представляется уж точно безоблачным. Она улыбается... Подолгу и самое важное — искренне. Не так, как это было раньше. Она берёт меня за руку, когда видит, что я в своих размышлениях о будущем ухожу куда-та слишком далеко. Туда, где образуется много рисков, туда, где Мэй снова толкает её с лестницы, где беспомощная Хината лежит на операционном столе и я не могу сделать ровным счётом ничего... Чего бы я хотел от этой жизни? Я бы хотел, чтобы у меня больше не было секретов от своей жены, я бы хотел ещё раз поговорить с Мэй и усмирить эту сумасшедшую, я бы хотел продать или же отдать свой бизнес к чертям собачьим, пусть даже его заберут на растерзание Акацки. Мне не нужен груз отца. "Кьюби" мне больше не нужен. Я бы избавился от него и открыл бы что-нибудь своё. Эдакую маленькую конторку с большими амбициями. А потом я бы передал её своему сыну... Или дочери... Или... Нет! Детям... Интересно, сколько детей хотела бы иметь Хината? Я ещё никогда не задавал ей этот вопрос. А надо бы. Но сейчас на повестке дня кое-что более важное: – Ох, наш Наруто-младшенький что-то разбушевался... – невзначай подмечает Хината, положив свою ручку на живот. – Так братика тоже зовут Наруто? Фууу! – вопрос вылетает из Конохамару, прямо как ядро из пушки. И тут же прилетает обратно в виде дружеского подзатыльника от меня: – Наруто — прекрасное имя. Было бы "фууу", если бы Хината назвала его Конохамару-младший. – А я вообще думал, что его так и зовут — братик, – в ответ Клоп обиженно надувает щёки. И снова шквал хохота. Я смеюсь потому что смеётся Хината. Я счастлив, когда вижу радость на её лице, когда слышу её смех-звоночек... – Но... Детка... Если серьёзно, то мы ведь не собираемся назвать его Наруто? Я буду постоянно путаться, когда ты будешь звать одного из нас. Да и... Конохамару, в принципе, прав. Это имя... Ну... Не "фууу", конечно, но... Как бы это сказать... Не очень подходит, – сложив руки на груди, начинаю я. – Милый, конечно же я пошутила. Мне очень нравится твоё имя и я какое-то время действительно называла так малыша, но, наверное, нужно придумать что-то пооригинальней. Я уже давно перебираю имена... И... У меня есть два интересных предложения, – Хината переводит дыхание, собираясь с мыслями. – Для мальчика — Минато, как твоего отца. И для девочки... – Стоп. В таком случае, предложение твоего папы тоже принимается к рассмотрению. Хизаши, верно? Поэтому я категорически против "имени в честь". Пусть у ребёнка будет какое-то новое, оригинальное имя, – накрыв ладонь супруги своей, ответил я. – А Хизаши, по-моему, прикольное! – из-за дивана раздаётся голос Клопа. Ух, так бы и дал ему леща за это... Вот всю жизнь ощущал себя его старшим братом, а теперь приходится примерять роль его папаши. Так что, никаких лещей. Максимум подзатыльник. И то, Хината мне потом делает выговор. Хизаши... Ужас какой. Оно созвучно с Хиаши и точно в той же степени заставляет мои поджилки дрожать. Не буду же я всю жизнь бояться имени собственного сына?! – Хмм... Тогда нам ещё нужно подумать над этим... Но для девочки я бы очень хотела имя Химавари. Ещё с детства мечтала об этом, – взгляд Хинаты выжидающе останавливается на моих глазах. – Что думаешь? – Подсолнух... По-моему, очень красиво и нежно. Идеально для нашей дочери. Узумаки Химавари... Узу-ма-ки Хи-ма-ва-ри, – перекатываю каждую букву на языке, смакую новое слово и выдаю вердикт. – Ха! Необычно-то как звучит! Мне нравится... И вот, перед глазами у меня подсолнуховое поле. Голубое небо сливается с жёлтым полотном цветов — так контрастно, но, при этом, не конфликтно. Натруженная земля гудит под ногами. Тепло поначалу расходится волнами по телу, постепенно перерастая в жар, который я в какой-то момент просто отказываюсь переносить. Оттягиваю то и дело воротник, нервно запихиваю руки в карманы, поправляю ремень, прикрываю рот ладонью, тру лоб... – Мама! Мама! – разносится по полю чей-то тонкий голосок. Он звенит в пространстве или у меня в голове? Я уже не знаю... – Мама... Мама... – повторяю на автомате, бессознательно, как робот. Я хочу замолчать, но это слово рвётся из меня подобно дикому зверю. И стиснутые зубы, мерзкий зубовный скрежет оказываются бессильны перед этим словом. Кошмар? Всего лишь ночной кошмар? Я хотел бы, что бы это было так. Но, увы, моя жизнь действительно приняла такую фантасмагорическую форму. Мне свойственно забывать о том, как то или иное событие началось. Но об этом я не забуду до конца своих дней. Обыкновенный телефонный звонок. Прямо как те два, которые сообщали о том, что моя жена попала в больницу. Но на этот раз Хината была со мной и поводов для волнения как будто бы не было. – Господин Узумаки... Я... Я... Честно не знаю, что произошло! Пожалуйста, приезжайте быстрее... Какого чёрта?! Я бы не приехал. Для меня в приоритете было провести время с Хинатой, а не мотаться на работу, что бы там не произошло. Новые выходки Ягуры? Пожар? Убийство? Да хоть Aрмагеддон! Мне было всё равно. Но звонки не прекращались в течение часа, и Хината, узнав о том, что я их игнорирую, тут же принялась убеждать меня приехать. И я приехал. Не знаю, есть ли смысл жалеть об этом решении... Оглядываясь назад, я могу сколько угодно кормить себя отрезвляющими и абсолютно верными доводами о том, что в тот вечер я, возможно, спас свою семью от себя самого. Но глядя вперед, в будущее, в котором нет никакой опоры, никакого якоря, которое стелется передо мной подобно туману, я впадаю в бесконечную апатию... Перед моим офисом стояла пара машин частной охраны, полиции, BMW Итачи... Первое о чём я тогда подумал — обыск. Почему? Зачем? Кто устроил? Я, конечно же, волновался, но от паники был ещё очень-очень далёк. С глянцевых дверей лифта на меня смотрит мужчина — сосредоточенный и как никогда собранный. Впервые вижу себя таким. Я, кажется, даже заинтригован, но вовсе не боюсь. Ощущение как перед прыжком с парашютом. Выхожу на своём этаже. В коридоре слышен только ритмичный скрип моих туфель. Останавливаюсь перед пустой стойкой регистрации посетителей. Теперь слышны лишь голоса в самом конце, там, где мой кабинет, моё псевдоцарство. Псевдоцарям только такие и положены. Вдох-выдох. Что ж, принимаю судьбу. – Видеокамеры что-нибудь зарегистрировали? Мне нужны записи со всех видеокамер. Со всех! Срочно, – я слышу голос Итачи. Он дрожит в накалённом, наэлектризованном воздухе прямо как струна под пальцами неумелого гитариста. – Вы или, может быть, другие сотрудники видели кого-нибудь подозрительного или просто незнакомого в офисе? – Когда вы обнаружили, что кабинет Вашего начальника оказался вскрыт? – Вы сразу же вызвали полицию? – Были ли у ночного охранника ключи от этой части офиса? Я слышу, как вопросы сыпятся и сыпятся, ударяются о металлические стенки страха и непонимания, исчезают в круговороте других вопросов и в конце концов, упираются в моё бесцеремонное: – Что произошло? Пять офицеров полиции, двое мужчин в гражданском, трое охранников, моя секретарь-практикантка и Итачи — все поворачивают головы в изумлении. Вот он я — главный герой на сцене. Наконец вырвался из своего домашнего Рая, чтобы навсегда сгореть в этом жутком депрессивном Аду, который я, как ни странно, уже давно выбрал для себя сам. Мой вопрос потерял свою релевантность и больше не звучит так тяжеловесно и драматично, как вначале. Я вижу всё сам — мой кабинет перевёрнут вверх дном. Все бумаги разбросаны по полу, сейф, в котором и так не лежало ничего ценного, вывернут наизнанку... Не хватает только трупа. Чей-то трупец, подвешенный за шею в самом центре этого Хаоса, был бы в самую пору. Очень неплохо смотрелось бы вместе с одиннадцатью насмерть перепуганными и одним через чур серьезным лицом. Я прыскаю. Опускаюсь на колени, чтобы поднять какую-то бумажку и заглушить подкатывающую волну хохота и тут же встаю. – Ах! Ну... Хахах! Ну вы серьёзно, что ли?! Меня сюда вызвали, чтобы... Чтобы я посмотрел на бардак в собственном кабинете?! Ну обчистили, ну и что! Да любой охранник мог пробраться сюда! – я наконец взрываюсь смехом. – Тут ведь ничего ценного нет! Смех странно резонирует в моих связках. Мне до колик смешно, но я чувствую, что постепенно прихожу в какое-то латентное, абсолютно мне неведомое бешенство. Двенадцать пар глаз смотрят на меня, как на потенциального пациента психбольницы. – У меня беременная жена дома. На сносях. В любой момент может родить, а меня вызвали сюда?! Да какого... – я не успеваю договорить фразу, как вдруг на моё плечо ложится тяжёлая ладонь Итачи. – Наруто, у тебя ничего не украли, – его глаза смотрят прямо мне в душу. В теперь уже испуганную кроличью душонку. Я хмурюсь. Мне не остаётся ничего делать, кроме как хмуриться и хвататься ладонью за лоб. Вместо логичного вопроса "почему?", я выдаю какую-то непонятную пантомиму. – Пропала только фигурка нефритового короля... Вор? Просто обычный вор? Воровитый охранник? Воровитая секретарша? Я хотел так думать. Я силился так думать, но ко мне постепенно приходило понимание, что именно сейчас, в эту самую секунду происходит нечто действительно ужасное. – Я знаю, что это они, – шёпот Итачи парит где-то над моим ухом. – Расскажи мне всё, что знаешь. Ты давал им повод? Они снова приходили к тебе? Может проиходило что-то странное? – Нет... Нет... Нет... – я говорю как болванчик, у которого скоро кончится завод. – Этого не может быть... Не может быть... Зачем... Зачем они это сделали? В моей пустой голове больше нет ничего, кроме страха. Страха, который я ещё до конца не осознал и не прочувствовал. Мы с Итачи теперь уже абсолютно одни в кабинете и я наконец получаю ответ на свой вопрос. – Я не знаю. Может, китайское предупреждение, может снова запугивание, а может... – старший Учиха сидит в кресле напротив меня, закинув ногу на ногу. На лице ничего, кроме напряжения. Прямо как при решении сложной арифметической задачки. – ...может отвлекающий манёвр... Наверное, я ожидал это услышать. Прямо как контрольный выстрел в голову. Я — абсолютно аморфный, задумчиво развалившийся в кресле, внезапно вскакиваю с него, как ужаленный: – Дома Хината! У меня дома Хината! Она одна дома! Я должен! Я должен бежать! Больше для меня не существует ничего — ни Итачи, убеждающего меня, что с Хинатой всё будет в порядке, потому что наш дом под круглосуточным наблюдением, ни секретарши, дрожащей у стойки регистрации, ни офиса, в который я, быть может, больше уже и не войду... – Хината! Хината-а! Милая! – входная дверь захлопывается за мной так, что одно из декоративных стеклышек вылетает и разбивается на сотни, тысячи мелких осколков. Но мне плевать. Если её здесь сейчас не окажется, я нажимаю на пульт вызова полиции. – Хината-а! Детка! Ты дома? – она не отзывается. Я слышу только свист и звон, как будто кто-то резко развернул полный цикл производства чугунных изделий прямо у меня в голове. Но в какой-то момент в этом гуле прорезается мой собственный голос: – Хьюга... Как же ненавижу тебя... Ты грязная девчонка... Хочешь, чтобы папочка защитил тебя?.. Да в том-то и дело, что я уже не люблю её!.. Когда я вижу её, меня тошнит от того, какая она правильная, от того, что она постоянно называет меня "милым", даже от её внешнего вида мутит. До беременности мне нравилась, наверное, только её внешность, а сейчас... Что это? Я ещё не настолько сошёл с ума, чтобы впадать в персеверации и говорить словами, которые я когда-то уже произносил... Но они всё же снова звучат у меня в голове. Как будто кто-то поставил кассету или диск на бесконечный повтор. Сначала на перемотку, а потом на повтор. – Хината... – губы только двигаются, произнося это слово. Голос определённо не плод моего воображения. Он абсолютно реален и доносится прямиком из нашей спальни. – Хината... – когда я открываю дверь, всё уже оказывается потерянным. Потерянным, потопленным и захороненным где-то глубоко-глубоко, так что не откопать. Сейчас я радуюсь, что Хината не додумалась сделать себе что-нибудь, но тогда я всё-таки испугался до смерти. Моя жена сидела на полу, без единого движения, глядя в мерцающий экран своего ноутбука. Остекленевшие глаза и отсутствующее выражение лица. – Знала бы ты, как я её ненавижу... Только с тобой я могу чуть-чуть расслабиться, а она со своим чёртовым ребёнком... Только ноет и постоянно просит меня о чём-то. Задрала... – снова мой голос разрывает динамики и на экране появляемся мы с Мэй. – Детка... Нет... Господи... Нет... – я подлетаю к Хинате в надежде схватить её за руку и оторвать от просмотра этого мерзкого сюжета. – Ты же знаешь... Ты знаешь, что я не хотел... Я люблю тебя... И нашего малыша тоже люблю... Я не хотел... Господи... Как же я не хотел... Мне кажется, что я сижу у неё в ногах и рыдаю, но это происходит лишь в моей параллельной реальности. В той реальности, куда я ещё много раз буду возвращаться. На деле, я просто стою перед женщиной, которую люблю больше жизни и судорожно, на последнем издыхании шепчу свои оправдания. – Хината... Милая... Пожалуйста... Прости меня... Прости, пожалуйста... Пожалуйста... Я не хотел... Мне кажется, что я говорю это в пустоту, с каждым словом сгущающуюся в комнате. Хинаты здесь больше нет. Моя Хината бы сейчас плакала. Всхлипывала бы не переставая, позволила бы мне дотронуться до себя, попробовала бы выслушать... Но та женщина, которая сидела на полу, не была ею... Она не плачет. Кажется, даже не дышит. Лишь смотрит на экран. – Я... Я всё хотел рассказать тебе... Поверь мне, это в прошлом... Я был скотиной... Но ты... Ты ведь знаешь, что... – Пожалуйста, оставь меня одну, – её просьба пронзает меня насквозь, как клинок из самой лучшей стали. Голос всё ещё принадлежит Хинате, однако я ни разу не слышал, чтобы она так говорила — бескомпромиссно, искусственно, мертво. Люди не умирают два раза. В первый раз, когда я видел её погасший взгляд, лиловое пятно на щеке, когда изо дня в день сталкивался с её молчанием, она всё ещё была жива для меня. Сегодня же, моя Хината умерла. Но я не верю. Я всё надеюсь на какое-то чудо, на что-то в её характере или в душе, что всё-таки услышит меня. Она не плачет. Наверное, уже разучилась плакать рядом с таким как я. А может она просто размышляет о чём-то? Может думает — простить или не простить? И уж точно склоняется к варианту "простить"... Я метаюсь в своём кабинете, как животное в клетке. Из угла в угол, от довода к доводу, от предположения к предположению. Вот сейчас Хината тихонечко постучится ко мне в дверь и скажет: "Милый, давай поговорим?". В ту же секунду раздается стук и я воодушевленно открываю дверь, готовый сейчас же упасть перед женой на колени. – Детка, я виноват, я так виноват перед тобой... Я просто дурак... Я дурак, правда? – Наруто... – она делает усилие над собой, произнося моё имя. – Прости, что я тебя беспокою... Это в последний раз. Пожалуйста, отвези меня в госпиталь... – В г-госпиталь? Неужели... – я спохватываюсь. Уже неважно, простила она меня или нет. Я не слышу её слов. Впрочем, она больше ничего и не говорит. И по-прежнему не плачет. Только жмурится от боли, когда я делаю вид, что не смотрю на неё. Никогда не представлял себе день "Х" именно так. Как угодно я вертел в голове эту ситуацию, но просто подумать не мог о том, что мы будем в ссоре (о да, для меня всё произошедшее пока просто "ссора"). Хината обиделась на меня. Как же может быть иначе?! Я изменял ей. Много раз. Я говорил о ней ужасные вещи. Обсуждал её со своей любовницей... Это удар. Естественно, это самый большой удар, который ей когда-либо приходилось пережить и она конечно же уже успела пожалеть о том, что простила меня в первый раз. Но сейчас в нашей жизни такой момент! У нас родится ребёнок и мы благополучно забудем обо всём. Я извинюсь. Я буду извиняться столько, сколько она будет требовать. Я... Я... Я просто наивный дурак. Сейчас, в этот самый момент, моя жизнь рушится. Меня охватывает животный страх. Вокруг происходит явно что-то не то. А пока я помогаю Хинате сесть в машину, пока прихожу в себя за рулём, пока жму изо всех сил на газ... В это время что-то беспрерывно и бесповоротно рвётся, исчезая навсегда. Вместе с ветром, влетающим в салон моей машины через открытое стекло, вместе с сердцем, щемящим в моей груди и вместе со слезами Хинаты. Её щёки блестят в свете уличных фонарей. Только так я определяю, что она плачет... – У нас будет маленький. Ты рад? – её рука нежно касается моей. Милая, конечно же я рад. Это ведь наш с тобой карапуз. И несмотря на то, что его не было в наших планах, я всё равно люблю его. Также сильно как и тебя. А ещё... Ещё я хочу быть первым, кто почувствует, как он толкается... – Э-э... Правда? – несколько растерянно спрашиваю я, поглаживая её пальчики свободной рукой. – Хочешь, покажу его? – она пытается вскочить с места, чтобы достать снимок УЗИ, но я легонько её удерживаю. – Постой... То есть... Это... Это значит, что ты будешь мамой, а я... Я буду папой! Хината, я буду папой! Юху-у! Я буду отцом! У нас будет ребёнок! Даже не знаю, откуда во мне берутся силы, чтобы схватить своё сокровище на руки и кружить её, целовать её, орать на весь кабинет "Ура!"... А она светится. Просто светится от счастья, как огромная такая луна. Я — её Солнце, а она — моя Луна. – Ох... Милый, я... Ты знаешь, я даже представить не могла, что ты так сильно обрадуешься... – сидя у меня на коленях, Хината кормит меня же пончиками. – А как ты думала?! – бормочу я, пытаясь поцеловать её в сладкие от малинового джема губы. – У нас будет крохотный Узумаки. Разве это не повод для радости?! А давай мы сейчас деду с бабкой позвоним, а потом твоему старику и всем нашим друзьям? Вот Саске обзавидуется! Он мне постоянно тут про наследников бубнит. А у меня уже есть один. Самый любимый наследник!.. Я поглаживаю рукой её пока совсем плоский животик. – Он ещё маленький-маленький. Как горошинка, – Хината улыбается, а потом как-то грустно вздыхает. – А я боюсь вообще-то... Знаешь, вот прямо очень-очень боюсь... Радуюсь и боюсь. – Боишься чего? – как самый что ни на есть неопытный отец, удивлённо спрашиваю я. – Ну... Что я не справлюсь... – Ты? Не говори так, родная... Мы! Мы вместе со всем справимся. Ты всегда можешь рассчитывать на меня... Может вот она — реальность? Мы с Хинатой радуемся новости о её беременности... Мы не едем сейчас молча в машине навстречу неизвестности... Не думаем каждый о своём... Не сожалеем... Сожаление — пожалуй, самое мерзкое, что может быть в жизни. Оно приходит лишь с осознанием ошибки и всегда есть производной ответственности. Мне жаль, я сожалею, я хочу вернуть всё назад, я хочу перемотать свою жизнь к тому самому вопросу: "Ты рад?". – Давай я помогу... – я подаю обе руки Хинате, высаживая её из машины. Она не произносит ни слова, только тихий протяжный стон срывается с её уст. И в момент, когда она покидает автомобиль, я замечаю то, что заставляет меня прекратить философствовать. Нет параллельной реальности, нет даже нашей ссоры, нет надежд на совместные роды, нет родов как таковых... На светлом кожаном сидении пестреет ярко-красное пятно — кровь. А я погружаюсь в туман, в котором обнимаю Хинату за плечи, пытаясь пройти хотя бы несколько шагов до рецепции, в котором нечеловечески кричу: "На помощь!", в котором её перекладывают на каталки, в котором я где-то отдалённо слышу: – ...открылось кровотечение! Немедленно в операционную! Это туман, в котором я пытаюсь прорваться к своей Хинате, отчетливо понимая, что мне этого делать нельзя: – Но она моя жена! Я должен быть с ней! Она рожает! Я должен быть рядом! – Ни в коем случае. У вашей жены отслоение плаценты. Есть риски, как для неё, так и для плода. Мы приложим все усилия, чтобы спасти обоих... – Н-но... Ей больно... Я должен быть с ней... Я... Я чувствую, что оседаю на пол. Ноги больше не держат меня. Вокруг только темнота. И вот, туман закончился. Его больше нет и он никогда не вернётся. Я сижу под дверью операционной. Даже предположить сложно, сколько времени — час, два, неделю, год... Мне кажется, не меньше года. Время тянется, как резиновые медицинские перчатки. Время без Хинаты, время в осознании того, что я её потерял или теряю в данный момент... Если они оба ушли из моей жизни, то это я виноват. Я убил их обоих. А потом я убью себя. Я просто выйду на крышу и прямо как в собственных мечтах, полечу вниз головой. Честно, сделал бы это прямо сейчас. Останавливает лишь надежда на то, что Хината жива. Но даже если это и так, то я ей больше не нужен. Она мне нужна. А ей нет... Не время... Сейчас не время думать об этой чепухе! Плевать, что произошло и что будет потом. Самое главное — она и ребёнок должны выжить. Я не двигаюсь. Втягиваю носом медикаментозный воздух, вытираю пот и слёзы с лица. – Милый, ты будешь кофе или чай? – и вдруг, её голос. Я бы мог по меньшей мере вежливее отвечать ей, мог бы любить её сильнее, ведь она как никто другой заслуживала это. Влюбиться в меня, старого холостяка, который носится со своими отмершими чувствами — уже колоссальный подвиг... Когда я начинаю думать о Хинате, слёзы катятся из глаз градом. Я виноват... Я виноват... Я виноват... Я могу сколько угодно говорить о том, каким идиотом был, когда решил переспать с Мэй, могу утверждать, что жил во сне или, как говорит Хината, это был вовсе не я. Но существует один неотвратимый факт или даже закон — за всё в жизни надо платить. Я и подумать не мог, что когда-нибудь заплачу за свою супружескую неверность, за какую-то мелкую интрижку жизнью собственной жены и нашего ребенка. Как Акацуки были связаны с Мэй? Почему они нанесли именно такой удар? Чего хотели добиться? Кто был этим таинственным "доброжелателем"? Конкретика сейчас не была мне нужна. Хватало лишь осознания того, что каждое действие Мэй было продиктовано Кабуто и его шайкой. А целью было — поставить меня на колени, заставив умолять забрать "Кьюби" бесплатно. Открытые выпады в сторону моей семьи, шантаж и похищения были бы мгновенно предотвращены кланом Хьюга или моим дедом. А вот то, что я сделаю собственными руками (с небольшой посторонней помощью) и в дальнейшем с абсолютно чётким пониманием того, кто за этим стоит, было бы идеальным вариантом. Сейчас я не могу обратиться в полицию, поскольку преступления, как такового, не было и не могу рассказать обо всём Итачи, потому что... Наверное, потому что я самый обыкновенный трус. Вот она — рокировка нефритового короля. Как только я отдам "Кьюби", мои мучения вполне вероятно закончатся... Ну и пёс с ним. Хоть сейчас бы взял и подписал контракт. Сижу, опустив голову и оперевшись руками об колени. Меня тошнит. То ли от этой ситуации, то ли от себя самого. Хината может умереть, я могу её больше не увидеть, она не станет даже разговаривать со мной... Если бы мои мысли звучали сейчас в этом пустом коридоре, то это был бы ужасный балаган из самых разномастных интонаций и голосов. Но я слышу только приближающиеся шаги. Наверное, кто-то из пациентов или докторов... Ан-нет... Чувствую, как этот кто-то просто-таки прожигает меня своим взглядом. – Неджи... – я вскакиваю с места, то ли испуганно, то ли растерянно. – Что ты... Логично, что я хотел спросить: "Что ты здесь делаешь?", но в ответ получил вполне ожидаемый хук с правой. На моей белой футболке кровь. Красное-белое... Я вспоминаю о крови на сидении нашей машины... Хината... Одна в операционной... О, Боже... Она совсем одна там. Она там, а я здесь — вытираю рукой юшку из сломанного носа. Боль? Да какую физическую боль можно чувствовать, если корчишься изнутри от агонии? – Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Но чтобы настолько... – Неджи захлёбывается своим гневом. Честно, я бы не отказался от ещё одного удара, а потом от ещё одного и ещё. Я бы хотел, чтобы он меня хорошенько отметелил. Может быть, тогда бы ко мне, наконец. вернулась способность жить. А так, я как будто умер. Снаружи и изнутри. – Как ты узнал? – спрашиваю, всё ещё прижимая руку к лицу. Судя по тому, что рядом нет старика Хьюги и целой когорты моих родственников, Неджи пока единственный, кто в курсе дела. – Я бы тебя убил прямо здесь и сейчас, – его зубы скрипят, кулаки ритмично сжимаются и разжимаются. Хината ему всё рассказала. Опять же, подробностей не надо. Наверняка, позвонила, чтобы он отвёз её в больницу, попутно объяснив ситуацию, но он, увы, не смог так быстро приехать. Как я уже говорил, мне было абсолютно всё равно, ударит ли меня Неджи ещё раз или нет. Я не сопротивлялся. Просто стоял перед ним, немного скособочившись, пытаясь остановить кровь. Когда он занёс кулак для ещё одного удара, из операционной вышел доктор. – Что с ней? Она жива? Не помню кто задал этот вопрос. Кажется, это был я. – Мы перевели госпожу Узумаки в реанимацию. Она в тяжёлом состоянии, но, думаю, вернётся в норму. Слишком большая потеря крови... Ребёнок выжил. С ним всё в порядке... – доктор, несмотря на усталость, удивлённо уставился на мою расквашенную физиономию. Он несколько секунд пытался сфокусироваться на окровавленных костяшках Неджи и месиве, в которое превратилось моё лицо, прежде чем выдать: – Если вы оба не уберётесь из здания сейчас же, я вызываю охрану. Приходите, когда остынете. И мы вышли. Оба уже давно остывшие. Хината и наш малыш живы — это самое главное. Остальное не имеет значения. Неджи протянул мне сигарету: – Радуйся. Твой ублюдок выжил. Я бы на его месте хотел побыстрее подохнуть, чем быть сыном такого отца. – Это и её ребёнок тоже... – я зажал сигарету между пальцами, так и не прикурив. – Не думай, что она вернётся. Я сделаю всё, приложу все возможные усилия, чтобы ты держался от неё подальше, – выпустив поток сладковатого дыма, прошипел Неджи. – Поверь мне, она ненавидит тебя сейчас больше, чем когда-то любила. Вот и всё. Всё закончилось. Наверное, когда-нибудь я смогу сказать и выразить больше. Но не сейчас... Они выходят из отделения все такие счастливые, смеющиеся, со светящимися глазами и с надеждами на будущее; иногда, конечно, они выходят только вдвоём — с поникшими головами, отсутствующими взглядами и непередаваемой скорбью в каждом движении... Но это уже совсем другое... Впрочем, я бы не отказался и от последнего. О, да! Это звучит чудовищно! Особенно когда знаешь, что твой ребёнок выжил и с ним всё в порядке. Но Хинаты нет рядом, и это сводит меня с ума. Она больше не желает видеть меня и я даже толком не знаю, куда она, вместе с нашим сыном, уехала. Пару месяцев назад я как обычно пришёл в госпиталь и просто не обнаружил её в списке пациентов — единственной связывающей меня с ней нити. Хината исчезла из моей жизни. Тогда я понял — навсегда. Видимо, она считала, что оставила мне хороший подарок в виде незапятнанной репутации, поскольку сразу после её исчезновения я ожидал гневных звонков от предков и старика Хьюги, а что получил? Получил только недоумение, слёзы, сожаления, глупые надежды и, что очень странно, извинения: – Мне сложно в это поверить... Да как она могла?! С ребёнком... Просто взять и сбежать! Глупая, взбаламошная девка! Она мне только записку оставила! Собственному отцу — записку!.. Найду — придушу голыми руками! Позор для всего клана!.. – Господи... Наруто, мы и подумать не могли, что она... Что она на такое способна... Хинаточка ведь такой спокойной девочкой была... Она вернется! Ещё обязательно вернётся. Мы приложим все усилия, чтобы найти её... Дед сейчас этим занимается... – О-о... Мон ами... Я слышал об этом... Она что, чокнулась? У неё, наверное, послеродовая депрессия! Бросить тебя ни за что, ни про что... Ужас! – Наруто, мне очень жаль, что у вас всё так вышло... Я не знаю, что с ней случилось. Она в последнее время была такой жизнерадостной, такой... Такой живой и тут... Мне жаль, правда, очень жаль. И... Мне невероятно стыдно за сестру перед тобой и твоей семьёй... Как только она выйдет со мной на связь, я сообщу тебе... И только с двух номеров мне не пришло ничего — ни звонка, ни СМС. Саске и Сакура может и ошибочно, но догадывались, что произошло с Хинатой и почему. Они были единственными свидетелями, которым приоткрылась завеса нашей "семейной жизни"... Хината, даже исчезнув, продолжала меня защищать. Я бы мог отрицать всё, что говорили мне о ней родственники, мог бы спокойно рассказать о причинах её исчезновения — всё это уже давно не было для меня проблемой. Но она хотела сделать иначе. И я должен был уважать хотя бы такой её выбор. Может, это было трусостью; может, исполнением её последнего желания. Откровенно говоря, мне было всё равно. Я уже четыре месяца выходил из дома только для того, чтобы поехать в госпиталь и постоять на стоянке, наблюдая за людьми, которыми вполне могли быть мы с Хинатой... А после того, как в моём почтовом ящике обнаружился увесистый конверт с документами на развод, даже эти изначально бессмысленные поездки потеряли для меня свою значимость. Документы я, конечно же, сжёг. И ездить в госпиталь продолжил. Мне казалось, что если я их подпишу и отправлю, что-то в моей жизни поменяется и я больше не смогу тихо страдать в одиночестве. Это было бы для меня всё равно что содрать корку с огромной раны... Всегда делал так в детстве... А потом ревел и бежал к бабке с дедом... Глупый ребёнок... Надеюсь, наш сын не будет похожим на меня. А я ведь даже не знаю его имени... Я не знаю, как она его назвала... Мы так и не успели придумать... Я сижу в машине, сворачивая дрожащими пальцами самокрутку. Ничего не получается, потому что одна лишь мысль о том, что я не знаю имени собственного сына приводит меня в состояние, которого я заслуживаю. Вечная мука — вот на что я обречён. Казалось бы, меня никто не осуждает, вокруг всё прекрасно, меня уважают и жалеют, но как только я остаюсь наедине сам с собой, всё это наносное благополучие роли брошенного мужа улетучивается. Меня радовало лишь одно — правду знаем не только мы с Хинатой. Факт осознания того, что ещё несколько людей считают меня чудовищем, приносил какое-то откровенно садомазохистское удовольствие. Я решился рассказать обо всём Итачи. Вот просто взял и позвонил ему одним осенним вечером. Я нуждался в этом. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то знал. Он, конечно же, мало что понял. Но главное — на некоторое время самостоятельно занялся делами "Кьюби", спихнув моё состояние на депрессию. Возможно, у меня и была эта пресловутая депрессия. Я без понятия. Несмотря на все звонки и визиты бабки с дедом в духе: "Мы пришли посмотреть, не наложил ли ты на себя руки" и "Ой, а тут у тебя верёвочка какая-то на лестнице висит...", я чувствовал себя до чёртиков одиноко. И, к сожалению, это было единственным, что я чувствовал. После нашей первой большой ссоры у меня был полнейший разнос со слезами и бессонными ночами. А сейчас... Сейчас я даже толком не могу ответить на вопрос, жив ли я. У меня в голове без устали роятся самые разные вопросы: "Где она сейчас? Что она делает? Как назвала нашего сына? Насколько ей сейчас тяжело? Любит ли она меня хоть на тысячную долю того, как любила раньше?.. Я слышу, как кто-то дёргает ручку двери в моей машине. Через запотевшие стёкла — не разобрать кто. Может парковщик, может ворюга, а может киллер. Пришёл, чтобы пустить мне пулю в лоб. Я открываю дверь. – Ну ты и забарикадировался здесь, – в салон вместе с влажным холодным воздухом ловко ныряет фигура в чёрном. Знакомый, немного простуженный голос, угольно-чёрная копна волос на голове... Я не ожидал, что мы еще хоть когда-нибудь увидимся, что он снова заговорит со мной. Но он здесь. Саске здесь. И мне впервые не так дерьмово, как обычно: – Откуда ты узнал, что я... – Что ты каждый день ездишь на парковку, чтобы позалипать на пациентов госпиталя? Мне даже кажется, будто он в своей обыкновенной манере подтрунивает надо мной, но его взгляд говорит о другом. Он думает, не помешался ли я. Честно, сам затрудняюсь ответить. – Я решил понаблюдать за тобой пару дней... Мы молчим. И мне от этого хорошо. Вот просто хорошо, когда кто-то, кто в перспективе сможет понять, сидит рядом. – Ну... – после нескольких минут гробовой тишины начинает Учиха. – Не хочешь мне ничего рассказать? – Нет, – выдыхаю, уставившись в рулевое колесо. – Ну и не надо. Я и так всё знаю, – он копается в своём мокром до нитки дипломате, пока не выуживает оттуда какую-то папку. – Мне Хината всё рассказала... – В-вы... Виделись?! Она приходила к тебе? Когда? – мне кажется, что я говорю спокойно, но выходит какая-то истерика. – Она звонила мне три дня назад. И нет, я не знаю, где она сейчас. Можешь не упорствовать в расспросах, – чёрные глаза-угли смотрят на меня с дружеской жалостью. – Я знаю, каково тебе сейчас. И я пришёл не для того, чтобы битый час болтать о том, какой ты придурок, Узумаки. Скажу лучше один раз: ты редкостный дебил. А ещё... Ещё... Ты мой друг... – Всё ещё? Даже... Даже после тех случаев? – я отвожу вгляд. – После всего что угодно. Дружба... Она... Только укрепляется с препятствиями и годами. И я... Я не хочу тебя терять. А ещё не хочу видеть, как ты скатываешься. Слышишь? Так жить нельзя. Нельзя приезжать сюда каждый божий день и тупо пялиться в лобовое стекло, нельзя постоянно думать о Хинате. Она не умерла и ей не нужны эти глупые сентиментальные ритуалы с ежедневной поездкой в госпиталь. Единственное, что ей сейчас нужно... Это свобода. – То есть? – Отпусти её. Дай ей свободу больше не думать о тебе. Дай свободу от боли, которую ты ей причинил. Это возможно. И даже не говори, что ты не знаешь, как это работает... Саске выудил из внутреннего кармана авторучку и с усилием нажав на стержень (прямо как на курок), протянул её мне. – Как человек, который методично сжигает уже четвёртый экземпляр, ты должен наизусть знать каждый параграф, – его обычно ироничная усмешка получается вдруг невероятно горькой. – Хината попросила меня передать тебе документы на развод. – Свобода, говоришь... – я беру холодный металлический стержень в руки. – Для тебя это тоже будет свободой. А дальше, кто знает... Для каждого свобода разная. Для меня свободой было бы продолжить страдать; для Хинаты — забыть меня, как страшный сон... Но я люблю её, потому и выбираю свободу лишь для неё одной. Я вывожу на желтоватой бумаге свою заурядную подпись. Как же долго выходят из под пера все эти глупые петли и закорлючки... Потом ещё раз... И ещё раз... И ещё... Я думал, что оттяну этот момент, но сегодня почему-то понял — вот он, конец. – Пойдём выпьем, а? – Учиха хлопает меня по плечу. – У меня есть хорошие новости... Похоже, ты во второй раз станешь отцом. Только вот на этот раз крёстным... Мы резво шагаем по тротуару, усыпанному жёлто-оранжево-красным ковром, мимо людей, перебегающих через дорогу с зонтиками и без, мимо машин, нетерпеливо сигналящих друг другу, мимо жизни, бурлящей в ульях-офисах. Ветер поднимает в воздух влажные листья и горы картонных стаканчиков. Кто-то рождается, попадает в аварию, кто-то умирает, кто-то влюбляется, кто-то подписывает контракт. Меняется всё. Только мегаполис почему-то остаётся прежним...