Приступ

Я был бы наглым лжецом, если бы сказал, что не пытался вылечиться от стремной кошачьей зависимости. Мне потребовалось едва ли не сотня половых партнеров и несколько лет для достижения полного, мать его, дзена. Больше мне был никто не нужен. Прекрасное чувство переполняло меня пока я учился, стараясь не вспоминать мерзкие будни военки, общий душ и бесконечный гул казармы. Меня сплавили в это отделение по настоянию дедушки, который прошел войну и умер еще до окончания моего первого курса. Замечательно, чета филологов лопнула, наверное, еще до того, как я возненавидел это дерьмо. Собственно, из этих соображений, я выбрал экономический профиль. Цифры и механизмы движения денег мне давались легко. Я правда этим интересовался. В какие-то моменты мне казалось, что даже больше, чем вопросом: что же там все-таки случилось. Ротный уволился через две недели после того, как исчез Кот. А ведь, собственно говоря, этот сраный Кот и, правда, исчез. Его как будто и не было. О нем говорили, может быть, три дня. А потом – забыли. Решили, что они не поделили что-то с ротным, Кот его отпиздохал, а потом ушел из части, чтобы замять. Все. Его не стало. А я продолжал существовать. Остался, и каждый день наблюдал за его койкой. Аккуратно застеленной кроватью, на которую еще три месяца никого не селили. Кот остался для меня появляющимися седыми волосами, бесконечно сломанными очками и чередой оргазмов. Он стал необходимым дополнением, потребностью и, к моему собачьему горю, воспоминанием. Как... Как мне было не думать об этом? Я боялся представить, что с ним случилось. Боялся, что однажды мы встретимся. Хотя, признаться, я был в этом уверен. Как же это возможно, чтобы беспощадная прелесть жизни не предоставила нам еще одну возможность увидеться. Меня до обморожения всех нервов пугала картинка разжиревшего Кота, с кучей вонючей малышни от какой-нибудь полной необразованной бабы. Я бы хотел… Хотел, чтобы его жена была красавицей, а его пресс всегда твердым. По крайней мере, я убеждал себя, что желаю ему только добра, потому что на тренингах так говорили – желайте добра своим врагам. А я сидел на этой хуйне с одной-единственной целью – определить, насколько Кот глубоко засел во мне. Мне стукнуло 23, когда я отпустил это. Наверное, отпустил, потому что этому сопутствовал мерзкий запой. Я устойчив к алкоголю, поэтому мне так и не довелось упиться вусмерть. Зато довелось нарыдаться, как последней суке. Ты хоть думал обо мне за это время? Сколько мне нужно выстрадать, чтобы заслужить место в твоих воспоминаниях? Я не испытывал и тени любви к этому ублюдку. К насильнику, садисту и просто моральному уроду. Но каждое воспоминание строилось на абсолютном понимании. Самое страшное для меня оказалось в том, что, пусть мы практически не разговаривали (куда уж там искренне), но за все это время так и не нашлось другого такого Кота. Вот почему я балансировал на грани ненависти и желания увидеть. Порой я неистово желал ему смерти. Представлял свою боль от его похорон и мне так, блять, хорошо было – представить сложно. Но чаще... Чаще мне требовался его профиль в своей кровати, его руки на собственной заднице и хриплый низкий голос: «Двигайся». Я перманентно представлял это: вот мы встречаемся, и я ни единой мышцей лица не трепещу. Мне срать. Знаешь ли, Кот, ты вообще-то не центр вселенной. Ты просто убитый отморозок, до которого мне нет дела. И еще мне очень жаль, что ты до сих пор жив. А он поймет это все без слов – жирный и многодетный – и охренеет от моей модификации. Но. Мои надежды на это были ложью. Я хотел быть другим человеком, и поэтому старательно убеждал себя – я на тебя и нерва не потрачу за всю свою оставшуюся сраную жизнь. *** – Ты меня подменишь? Ее белые волосы закручены в увесистую прическу с вкраплениями каких-то блестящих заколок. Она затягивается так, что прорезаются скулы, и потом умоляюще смотрит, что я прям: – Ладно, но это будет единственный раз. Затем мой бычок входит в тот же след от пепла, что и ее, и мы возвращаемся в «Викторию». Я работаю администратором только третий месяц, но зарплата меня радует. На обеде она играет с моими волосами, шутит про очки, и я внезапно осознаю: она реально ко мне клеится? Прости, подруга, но я инакопрофильный. Когда она тащит меня в зал ближе к ночи, я устало закатываю глаза. – Там военные, – говорит она. – Ты когда-то говорил, что в кадетском учился. Отдашь пару раз честь, поулыбаешься, напросишься на чаевые своим поведением, хватит быть таким снобом. Сегодня ни то погода, ни то моя ненависть к осени – но тревога разрастается в жерле груди. Как будто я забыл сделать очень важное дело. А оно нависает мрачной мукой и головной болью над самой моей макушкой. Сердце трепещет, ладошки потеют. Я становлюсь обтекаемой субстанцией. И все-таки говорю: – Конечно. Конечно, вам можно оформить шоу-балет на полчаса позже. Вопрос мне задает ослепительная молодая женщина с красивой улыбкой и ярким макияжем. Я смотрю только на нее, но в ее лице что-то несет беду. Что-то необратимое. Что-то кошачье. Я получаю от коллеги блокнот с расписанием блюд и номеров – что и когда подавать. Но замечаю, что номер столика проставлен неверно. Поэтому уточняю: – Простите, на чью фамилию оформлен столик? И тогда женщина, со всем своим шармом и обаянием, произносит: – Кот. Тревога накрывает меня поступательно. Сначала по позвоночнику проходит сибирский мороз, затем взгляд перекатывается влево, на соседний стул. Громадная спина, пиджак, скрывающий широкий плечи, затылок – один в один. Тот самый он, которого я хватал за плечи и спину, от которого прятался, и к которому бежал, как податливая шавка на выдане. Он – моя непережитая трагедия, персонализация сучьей выправки. Кот. В горле пересыхает. Я думал… Думал, что буду вести себя как тварь и наслаждался этой мыслью. Думал, что разделаюсь с ним одним мрачным взглядом. А сейчас стою с трясущимися руками и обтекая восемью потами. – Простите. Из рук вываливается блокнот, ручка, мое самообладание. Под кадыком стучит неконтролируемая злость и страх. Я боюсь тебя увидеть. Я боюсь с тобой заговорить. Ноги сами несут меня. Биты громыхают по развлекательному комплексу. Дрожащие колени, сухая глотка, наворачивающиеся слезы – я стремительно несусь через танцпол. Оборачиваясь в три четверти, я вдруг сам для себя осознаю, что за моей спиной маячит его фигура. Нет, он не разжирел. Не стал многодетным папашкой. Он все также, сука, красив. Подтянут. Мощен. Теперь он военный. Статный и сильный. Бескомпромиссный. Преследующий меня. Я заворачиваю в коридор со служебными помещениями. Пульс бьется в самом моем дыхании. Нет, нет, нет, не смотри на меня. Я опять расклеюсь. Опять прогнусь. Опять стану твоим трофеем, добычей, заморенной дичью. Только на этот раз заморит меня ожидание и желание, а не твоя чертова сила. – Рыжий! Его пьяный – все оттенки этого дерьма выучил – голос раздается за моей спиной, когда я добегаю до конца серого коридора. Тупик. Впереди – закрытая дверь бухгалтерии, сзади – Кот, его взгляд, и наше прошлое. Я медленно поворачиваюсь. Взгляд скользит по черным дорогущим туфлям, серому костюму, расстегнутой рубашке. Сил не хватает подняться выше. Все органы приклеиваются к позвоночнику от задержки дыхания. Я даже не дышу – так ты меня напрягаешь. – Сбегаешь? – я знаю, что он смотрит прямо в меня. А я ненавижу эти взгляды – раздевающие, жрущие, провоцирующие. Я молча мотаю головой. Как будто мне следует перед ним отчитываться за это. Но блять. Мне следовало отреагировать по-другому. Из-за этого сраного жеста, он решает: – Что, все также хочешь меня? На этих словах взгляд сам поднимается вверх. Он тяжело дышит, облизывая пересохшие полные губы. Смотрит на меня, как будто дуло в лицо направлено. Что же, не останавливайся. – Не ожидал, – мой голос подводит и я замолкаю на секунду. На ту секунду, когда он усмехается моему состоянию. – Не ожидал, что встречу тебя… Так. – Думал, буду тебя искать, как обсосанный? Я хмурюсь. Да, блять, думал. Надеялся, что ты не кусок картона. Вероятно, ошибся. – Чего тебе надо? – стараюсь сообщить это как можно яростнее. – Чего тебе еще от меня надо? У тебя жена есть. Или ты на всех набрасываешься, с кем когда-то трахался? – Только на тебя. Кот отвечает в своей привычной манере. Манере конченной гниды, которая думает, что может управлять другими людьми. Но все-таки он оказывается прав – он может. Потому что в самом животе собирается удовольствием от этой фразы. Только на тебя. – Что, – интересуется он, – даже с днем рождения меня не поздравишь? – С чего бы? – Как бывшего, например. Мне вместо первой любви достался кусок бесчувственного мяса, и теперь ты хочешь поздравлений. Я горько усмехаюсь. Между нами не только зубодробительная хватка его руки, тянущаяся через каждый прожитый год. Между нами все дерьмо, что произошло в военке, его грубость, мой яд. Удары, синяки, реки крови и спермы, царапины, продавленные кровати, чья-то почти смерть. Ты знаешь, я так и не научился прощать. Так что можешь подавиться своей охуенностью. – Мне нужно идти, – я говорю это намерено. Чтобы – останови меня, скажи, что завис на мне хотя бы так же, как я на тебе. До ебучих курсов психоанализа, пьяной рвоты, бесконечного сидения в темных комнатах и визуализации твоего лица перед самым оргазмом. Но он молчит. Молчит, потому что – это только моя проблема. Все остальное – его желание поиметь все вокруг, фанатизм от собственной силы, тяга давить и уничтожать. Я прохожу мимо него, не задевая даже плечом. Вот так он меня не останавливает. А затем администратор столика, оформленного на фамилию Кот, проводит все оставшееся до утра время на заднем дворе, пачками скуривая сигареты. У него трясутся руки, он прокручивает каждую сказанную строчку, и до ебливого одурения не понимает: почему же ты меня не остановил?