Но ведь я буду рядом

      Мальчик вприпрыжку перебежал через дорогу, перепрыгнул лужу и, чуть переведя дух, торопливо понесся дальше. Он был одет в очаровательные коричневые шортики и белые гольфы, а на детских тонких ручках трепыхались во время бега рукава клетчатой рубашки. Он боялся опоздать. Мама ждала его к девяти, но он засиделся на дне рождения Хьюго и вспомнил о своем обещании слишком поздно. У него в запасе было лишь несколько минут, и он, запыхавшись, изо всех сил торопился вернуться домой пораньше.        Наконец рука по привычке вытянулась и пальцы пробежали по белым деревянным столбикам забора, за которым с радостным лаем возникла собака и побежала вслед за хозяином к калитке. Мальчик широко улыбнулся и резко затормозил у невысокой дверцы. Пес заскулил и заскреб лапами по земле, пытаясь дотянуться сквозь щель до ног своего маленького хозяина. Тот рывком распахнул калитку и заключил бросившегося на него пса в объятия. Руки зарылись в мягкую палевую шерсть, по лицу скользнул влажный язык.         — Фу, перестань! — со смехом проговорил мальчик, отбиваясь от слюнявой морды своего четвероногого друга. Он с нетерпением отпихнул пса и взбежал на крыльцо, — Поиграю с тобой с утра, сейчас уже не могу, прости, Флеш.        Рука замерла, прежде чем коснуться прохладной дверной ручки. Мальчик с тоской посмотрел на виляющего хвостом Флеша и вечернюю улицу за забором и, также подумав о Хьюго, вздохнул. Мысленно он пожелал, чтобы мама сейчас встретила его и начала бы болтать с ним о всякой всячине, и он бы рассказал ей о коллекции самолетиков Хьюго и о том, что они ели прекрасный шоколадный торт, а еще они играли с его котенком, таким пушистым и маленьким комочком…        Мальчик тихо открыл дверь и, не дав псу вбежать в дом вслед за ним, затворил ее за собой. В коридоре к его ногам прильнули две кошки, одна белая в рыжих пятнах и с длинной шерстью, а другая серая и гладкошерстная, с огромными зелеными глазами. Обе они, мурча, начали расхаживать вокруг хозяина, который скинул ботинки и напряженно прислушался.         — Привела в дом очередную тварь?! — из гостиной послышался глухой стук и слабый женский вскрик, — А кормить их кто будет, а? Я, что ли? У меня нет денег, чтобы тратиться еще и на этих дряней!        Веки мальчика дрогнули, и он весь как-то сжался, поморщился, словно от пощечины, когда непонятный человек за стеной снова ударил его мать.        Он ровно поставил свою обувь рядом с остальной и, не доходя до арки, соединявшей коридор с гостиной, прислонился к стене.        Непонятный человек, сын которого был как две капли воды похож на него, сильно распалился и рьяно таскал свою жену по комнате, крича и прикладываясь к бутылке. Вечно недовольный, размытый, он обретал четкий контур лишь тогда, когда срывал свои эмоции на тонкой, как натянутый канат, женщине. Мальчик не понимал, кто он. Порой ему казалось, что он существует лишь в его голове. Ведь все вокруг твердят, что его отец — наиприятнейший мужчина.        Ему было все равно как на своего отца, так и на то, что там говорят окружающие. Но видеть тусклые глаза матери, такой худенькой и хрупкой, было невыносимо. Она хорошая, как солнышко, которое становится бесцветным и затухшим, когда приходит с работы этот ужасный человек. Она пытается согреть его, и он впитывает в себя это тепло, однако взамен лишь сдавливает ее, не дает дышать.        Мальчик сжал губы и, зажмурившись от очередного вскрика, на негнущихся ногах вошел в комнату.        «Только не бей ее».        Как и у многих детей, родители которых выпивали или же занимались членовредительством, на ребенка поведение отца не накладывало какой-либо явственной психологической травмы. Все начиналось постепенно, еще когда он был совсем маленький, и потому в его жизни не было той резкой и прямой черты, отделявшей безоблачное семейное детство от помрачнения и боли. Отец был источником страха и унижения, и мальчик ненавидел его, когда тот заставлял страдать его и маму. Ему не нравилось, что из-за отца он не может заниматься теми же вещами, что и другие дети. В обычное время он ничего к нему не испытывал, кроме страха и неприязни. Помеха, вечный раздражитель. Иногда отец решал поиграть в себя старого и становился добрым, и каждый раз в груди мальчика теплилась надежда, что таким он останется навсегда, но, увы, такое еще ни разу не случилось. Один источник любви ушел из его жизни, но у него оставалась мама.       Мать повернула бесцветное лицо к сыну и снова с непонятной смесью отчаяния и смирения посмотрела на мужа. Все сосредоточилось на этой маленькой фигурке, рядом с которой маячил расплывчатый темный силуэт — концентрация из неприятного запаха и криков.        — О, ты вернулся, наконец? — взревел силуэт, — Где шлялся?!        Мальчик опустил взгляд. Он знал, что если молчать, то будет не так больно.        — Я спрашиваю, где ты шлялся?! — грубая рука схватила его за плечо и до боли сжала. В лицо пахнуло смрадом.         — Я был у Хьюго.        — И ты пришел так поздно? Ты, — он обернулся к жене, — Почему не забрала его?        Он с силой ударил ее ногой в бок. Мама вскрикнула, и мальчик испуганно вырвался из рук отца и бросился к ней.         — Мама!        Его плечо вновь сжали будто вылитые из железа пальцы и заставили замереть на месте.        — Ты снова ел у Хьюго? — пощечина, — Снова жрал его еду?        Мальчик поморщился и вновь опустил взгляд. Какая разница, что он говорит, если суть всегда одна и та же. Нет проблемы, но есть скандал.         — Твой сын попрошайка, он унижает нас, когда ест у других. Почему ты позволяешь ему это? — мальчик упал на колени от пинка, — А ты почему жрешь у других?!        Он прекрасно знал, что есть у других дома и пользоваться их вещами, как-либо утруждать — унизительно, потому что не нужно быть попрошайкой. Нельзя, чтобы все думали, что их семья проблемная и не может себя содержать. Но торт у Хьюго был таким вкусным, что он не мог удержаться — свечей на нем было ровно восемь, столько же, сколько лет исполнялось Хьюго. Теперь они были ровесниками.       Мальчик кинулся в объятия матери, которая лишь мельком, трясущимися руками погладила его по голове.         — Иди к себе, солнышко, — тихо сказала она, и мальчик нахмурился. Он хотел было мотнуть головой, потому что не мог оставить ее одну с папой, но она посмотрела на него своим просящим усталым взглядом и тверже произнесла: — Уходи.         — Ты запачкал штаны, гаденыш! — провыло что-то гадкое и омерзительное позади, — Хочешь заставить свою мать их стирать?!        Мальчик поднялся и зло посмотрел на пуговицы мятой рубашки, из-под которой выглядывал покрытый редкими темными волосами живот.         — Ты пнул меня, и я упал.         — Заткнись! Ты вообще понимаешь об ответственности, которую мы несем за тебя?! Новые штаны покупать кто тебе будет, а? Кто?!        Мальчик молча вышел из комнаты, кипя от бессильной злости и отвращения. Тупой козел. Если бы он не ушел, то этот урод еще сильнее стал бы бить маму, специально, им обоим на зло. Нельзя дать ему понять, о чем ты думаешь.        Люди думают, что его отец такой же, как и они, добропорядочный и любящий. Но если он скрывает то, какой он на самом деле, то, возможно, и остальные это скрывают? Стоит только впасть в их зависимость, как и они начнут издеваться над тобой? Хьюго не такой. И мама не такая. Не все такие, но он не может знать этого наверняка. И потому нельзя показывать то, что он чувствует, чтобы не совершить ошибку.       Спустя десять минут крики внизу стихли и в доме воцарилась тишина. До этого мальчик специально шумно двигал ящики в комоде, чтобы не слышать криков, однако теперь в этом не было нужды. Он забрался под одеяло и обнял ждущего его на подушке тряпичного жирафа. Тот встретил его задумчивым и одновременно пустым взглядом круглых глаз-пуговиц. Мальчик крепко прижал его к себе и стиснул зубы. Злость и отчаяние, бушевавшие в его груди минуту назад, сейчас затихли. Он знал, что папа извиняется перед мамой. Просит прощения. Как и каждый раз до этого.        Дверь тихо приоткрылась. Мама делает четыре шага, чтобы дойти от двери до его кровати. Раз, два, три… Четыре. Матрас чуть прогнулся под тяжестью невесомого тела.        — Ты спишь? — она приподняла край одеяла и встретилась с угрюмым взглядом серых глаз, точно таких же, как и у того, кто так жестоко избивал ее всего несколько минут назад. Сейчас волосы матери были причесаны, ссадины обработаны, а губы улыбались, но ничто не могло скрыть усталости, пропитавшей каждую тонкую морщинку на ее лице. Усталость сочилась из уголков глаз и из-за крыльев носа, въедалась в кожу и капала вниз, на одеяло. За это мальчик ненавидел отца. Он молча посмотрел на мать.         — Он любит нас. Прости его, — произнесла она. Мальчик никогда, даже спустя годы, так и не смог понять, верила она себе или нет. Но он знал, он всегда знал, что мать любила отца. Если она любит его, значит, и он должен его любить. Как же иначе? Разве может быть по-другому?        — Меня он не любит, — негромко произнес мальчик, опустив глаза.         — Тебя он тоже любит, солнышко, — мама улыбнулась и коснулась губами его лба.       Всегда, когда она так делала, все его сомнения рассеивались. Он помнил ее чуть подрагивающие губы, кончик носа и тонкую носогубную впадину. Ее глаза расплывались, заполненные усталостью. — И раскаивается в том, что сделал. Ему тоже сложно. Он перестанет, вот увидишь.        Мальчик кивнул, закрыв глаза. Отец никогда перед ним не извинялся. Разве это не значит, что ему все равно?         — Все наладится. Я обещаю.        В три часа ночи мирно спящего Эдварда разбудил звонок мобильника. Мгновенно возненавидев звонящего, Бромшкот сонно нащупал телефон и, не взглянув на экран, приложил его к уху.        -Да, — хрипло буркнул он, приготовившись нажать на «отбой».        — Привееет, котик! — радостно послышалось на том конце сквозь непонятный гул. Эдвард вздрогнул и сразу же пропитался раздражением, к которому, однако, примешивалась доля интереса. Вот черт. Эдвард не испытывал удивления — было ясно, что рано или поздно он снова услышит этот насмешливый голос, при одной мысли о котором у него портилось настроение. Но что ему нужно на этот раз?         — Ты в курсе, который час?         — Я… Т-так… Соскучился по тебе!..- неестественно громко рассмеялся Джей.        Ого, похоже, кто-то здорово набрался. Эдвард усмехнулся.        — Да что ты? Правда? — спросил он с насмешкой, теперь уже совершенно явственно ощущая любопытство.         — Ага, — довольно подтвердил Джей, — Я т-так хочу тебя… Прямо с… Сейчас…        Эдвард рассмеялся, покачав головой. Боже, что не так с этим парнем? Может, он притворяется, и это лишь очередная уловка, чтобы поиздеваться над Бромшкотом? Эдвард быстро отсеял такие мысли. Да этот мальчишка еле язык переставляет, какие уж там издевки.        -Ну неужели. А я-то думал, что наше общение окончено, — произнес он совершенно ясно, окончательно проснувшись. Но парень если и услышал его слова, то не обратил на них внимания или же просто не воспринял. Игривость в его голосе сменилась неподдельным страданием.        — Мне плохо…- простонал он, — Эдвард, заа… забери меня отсюда…        Эдвард удивленно приподнял брови. Забрать его? Серьезно? Да черта с два после того, что натворил этот гаденыш. Это просто смешно. Сейчас он положит трубку, а этот поганец даже не вспомнит о нем.       Но через мгновение губы Эдварда изогнулись в усмешке. В его груди загорелся сладкий огонек предвкушения. Что ж, этот засранец унизил его и решил поиграть? Прекрасно. Ему не хотелось покорно сидеть и сносить все прихоти возжелавшего насладиться местью парня. Если конец все равно неизбежен, то Эдвард тоже вступит в игру. Джей сам идет к нему в руки.        — Где ты? — он сел и натянул штаны.        — В клубе… — страдальчески послышалось из трубки.        — В каком? — вздохнул Эдвард и, нацепив на себя первую попавшуюся одежду, спустился по лестнице со второго этажа вниз. В трубке послышалась какая-то возня, после чего тот же пьяный голос промямлил:        -«Dollhouse». А ты правда… Заберешь меня? — в голосе парня послышалась неприкрытая мольба и даже испуг. Эдвард усмехнулся. Да он просто в хлам. Если раньше у него и возникали сомнения в подлинном состоянии Джея, то сейчас о том, что парень притворяется, не могло идти и речи. Его фразы наполняли такие искренние и наивные интонации, которые присущи только людям во время алкогольного опьянения.        — Конечно, сладкий, — заверил Эдвард и нажал на отбой. Возможно, потому что его разум спросонья был не так властен над ним, как обычно, или же по какой-то другой причине, но Бромшкот без особых колебаний поехал в клуб за пьяным Джеем. Его абсолютно ничего не смущало: ни то, что из всей массы своих знакомых Джей предпочел именно Эдварда, ни то, что ситуация в принципе складывалась довольно абсурдно.        Клуб «Dollhouse» был широко известен, и потому Эдвард без труда нашел его. Однако, когда Бромшкот уже готовился затащить Джея в машину и увезти в свое темное логово, он столкнулся с маленькой проблемой — улица была запружена курящими, пьяными, веселящимися людьми, но среди них не было никого, кто хоть отдаленно напоминал бы Джея. Возле входа в клуб стоял охранник и безжалостно отвергал попытки пробраться внутрь непрошенных гостей.        Эдвард набрал номер парня — но тот, видимо, забыл как о существовании своего телефона, так и об Эдварде. После нескольких попыток дозвониться до Джея Эдвард раздраженно вздохнул и засунул телефон в карман. Свет фонаря освещал его одинокую фигуру, стоящую посреди спящего города, и лишь пьяные крики разбавляли накрывшую улицу пелену спокойствия. Клуб занимал первый и цокольный этажи недешевой новостройки, имел неброскую вывеску в виде заманчиво светящихся букв, и лишь наличие на парковке дорогих машин говорило о том, что это место облюбовали для себя самые что ни на есть золотые детишки из городской элиты.        Эдвард вздохнул и поджал губы. Ничто не дрогнуло в его лице, и раздражение, медленно пропитывающее каждую частичку его тела, не давало знать о себе постороннему взгляду. Он вернулся к машине и устало сел в кресло. Снова этот мальчишка поставил его в нелепое положение. Зачем он вообще сюда приехал? Да Джей уже забыл о его существовании, либо же это его очередная издевка. Он невыносим, и в то же время что-то в нем неуловимо очаровательное. Эдвард, несмотря на привычку не обращать внимания на внешние раздражители, крайне досадовал на этого обворожительного засранца. Он, похоже, возомнил себя вершителем его судьбы и решил максимально продлить свою месть. Что ж, стоит показать ему, каким может быть Эдвард, и отвадить от этой глупой игры.        В голову лезли странные беспорядочные мысли. То он внезапно был поглощен крошкой, лежащей в бардачке и отбрасывающей длинную тонкую тень, то переключался на отраженную в зеркале заднего вида спинку кресла. Пошел снег, снежинки мягко падали на стекло и блестели в свете фонаря. Эдвард бессознательно следил за ними глазами и, постукивая пальцами по рулю, чувствовал себя бесконечно далеким от всего происходящего за окном.       Все эти мелочи он рассматривал рассеянным, ничего не воспринимающим взглядом. Мысли смешались и никак не желали прийти в порядок. Эдвард то тянул руку к ключу зажигания, то внезапно замирал и решал дождаться, пока Джей выйдет на улицу. Рано или поздно он все равно покинет этот клуб. Голова медленно склонилась к рулю, словно устав выносить эту давящую тишину и назойливо кричащее, пытающееся привлечь к себе внимание одиночество. Наедине со своими мыслями оставаться он не любил, и потому злился на Джея еще и по той причине, что по вине парня сейчас его мозг запрудили тщательно спрятанные им в своих темных недрах воспоминания. Когда ты чем-то занят, в сознании нет места для неприятных дум. Но Эдвард еще полчаса назад спал в постели и не успел приготовиться к взаимодействию с реальностью. В его голову лезли, тянулись, стучались обрывочные образы и фразы…       Однако, когда в памяти внезапно всплыло искаженное ужасом бледное лицо со смазанными чертами, Эдвард резко очнулся от своих дум, тряхнул головой и едва заметно нахмурился. Нужно уезжать.        И тут же, словно провидение только и ждало того, чтобы Эдвард завел машину, из клуба с хохотом вывались две в стельку пьяные фигуры. В одной их них Бромшкот узнал своего пепельноволосого мучителя, а в другой разглядел незнакомую девушку в чересчур откровенном темном платье.        Эдвард провел рукой по волосам. Его черты осветились удовлетворением, и он, разом вернувшись к своему обаятельному и невозмутимому спокойствию, граничившим со снисходительностью, вышел из машины.        Завидев его, Джей мгновенно забыл о своей девице и, шатаясь, подбежал к нему.        — Эээдваард! — завопил он, и Бромшкот поморщился, когда его шею обвили руки парня, а в лицо пахнуло спиртным. Да, даже в таком состоянии Джей был красив, как Адонис, но вел себя до жути непристойно. Все в его возрасте время от времени выпивают, но можно хотя бы при девушке постараться сохранить немного трезвости. Впрочем, ее состояние тоже далеко от нормального. И это только на руку Эдварду. Презабавная ситуация.        Эдвард отстранил Джея от себя.        — Сколько ты выпил? — спросил он не без насмешки. Он с любопытством оглядел стоящую перед ним пошатывающуюся фигуру. Волосы еще более растрепаны, чем обычно, в карих глазах пьяный блеск, а на лице неожиданно невинная озорная улыбка. Куртка небрежно расстегнута, из-под нее торчит свободный темно-зеленый свитер с рисунком, стройные ноги облегают черные джинсы. Прелесть.        Эдвард был вынужден прервать созерцание парня — тот неожиданно согнулся и судорожно исторг из себя содержимое своего желудка.        — Мно…го, — выдавил Джей и вновь содрогнулся в приступе тошноты. Эдвард отшатнулся, поморщившись. Этого еще не хватало.        — Я вижу, — произнес он, стараясь не смотреть на расплывающуюся лужу рвоты на снегу. Он отошел на приличное расстояние и начал терпеливо ждать, пока парня отпустят рвотные позывы. Девушку постигла та же участь, что и Джея — она прислонилась к столбу недалеко от них и так же блевала на покрытый снежком газон.       Эдвард вздохнул. Выходит, ты не такой замечательный и обворожительный, каким хочешь казаться, Аллен. Даже ты опустился до таких грязных вещей, да еще и в присутствии него, Эдварда. Как безрассудно. Эдварду было неинтересно, что там скрывает в себе этот наглый гаденыш, но в иных случаях призадуматься об этом действительно стоило. Особенно в таком нелепом положении, как это.        Когда Джея перестало рвать, Эдвард вновь подошел к нему и бросил:        — Вставай.       Джей что-то промычал и поднялся, однако тут же его ноги подогнулись, и он завалился на Бромшкота. Тот пошатнулся.        — Какой идиот, — неслышно выдохнул он, сам не зная, к кому обращается. Эдвард закинул руку Джея к себе на плечо и повел его к машине, морщась от гадкого запаха. Джей же мешком висел на нем и еле переставлял ноги. Когда они добрались до машины, Эдвард с облегчением запихнул парня на заднее сиденье и сел за руль.        Путь до дома Эдварда прошел на удивление благополучно. Бромшкот опасался, как бы парень не заблевал ему весь салон, однако тот уснул сразу же, как только его щека коснулась сиденья машины. Весь он был каким-то беззащитным и даже в чем-то детским. Не верилось, что этот мальчишка возомнил о себе невесть что и так унизительно выставил Эдварда из своего офиса.        Эдвард припарковал машину во дворе дома и распахнул дверцу заднего сидения. Стоило некоторого труда заставить ничего не соображающего Джея вылезти из машины и завести в дом, но вскоре с этим было покончено. Парень мирно спал на диване в гостиной, а Бромшкот, сонно моргая, стоял рядом с ним. Джей выглядел по-ребячески безмятежным. Он чуть слышно сопел во сне, его бледные губы приоткрылись, и даже сейчас Эдвард с трудом поборол желание укусить одну эту губку, потянуть за нее, почувствовать под зубами ее нежную мягкость и облизнуть ее. Его удерживало лишь воспоминание о том, как всего двадцать минут назад этот парень смачно блевал в снег.        Он взглядом ценителя рассматривал представшее перед ним пьяное спящее тело. По привычке думал о том, что и как ему бы хотелось сделать с этим сладким парнем, словно созданным для того, чтобы вводить окружающих в искушение. Внешность Джея вовсе не была идеальной, как в принципе ничто не может быть совершенным. Такие детали, как изящные губы, длинные ресницы, красивая линия скул, скрытый под прядями волос бледный лоб, словно из мрамора выточенные кисти рук — все это рождало довольно привлекательную картину, но эти же черты могли не столь ярко сиять на ком-то другом. Нечто экзотическое во внешность парня привносили его волосы — неровного пепельного цвета, они были, как Эдвард знал от Экли, с рождения седые, при том, что парень не был альбиносом.        Эдвард с удовольствием повеселился бы как следует с этим Алленом, но обстоятельства заставляют его быть начеку и не подпускать к себе паршивца. Сделает тот что-нибудь с ним или нет — неважно. Эдвард снисходительно относился к его во многом юношескому поведению. Хоть он и позволил себе вступить в эту игру, раскрывать свои карты он не собирался. Возможно, Аллен поиграется и бросит свое новое развлечение, покончив с ним, но что-то подсказывало Эдварду, что такой исход событий будет слишком прост.       Эдвард вернулся в спальню и улегся на уже остывшую постель. Пожалуй, если бы утром он понял, что это всего лишь сон, он бы ничуть не удивился. Удовлетворение и томящее предвкушение заглушала сонливость, и он не думал о Джее, отправившись в царство Морфея.