Но ведь я буду рядом

      Мистер Бромшкот с наисерьезнейшим выражением лица кивал на деловые и, несомненно, очень важные слова миссис Джефферсон, которая предлагала ему новый план внеклассной работы и — это он чувствовал, даже не глядя на ее порозовевшее от энтузиазма лицо — безостановочно причмокивала губами, активно жестикулируя. Сам он в это время сосредоточенно и с удовольствием складывал пополам лежащий перед ним на столе лист бумаги, стремясь, чтобы сгиб прошел прямо между полукружиями буквы «В», оказавшейся посреди листа. Мистер Бромшкот считал совсем неприличным и безответственным так халатно относиться к выступлению сотрудников и никогда себе этого не позволял, однако то ли по рассеянности, то ли еще непонятно из-за чего был больше заинтересован листом бумаги и даже временами едва заметно морщился, когда сгиб ложился не так, как ему было надо.       Воодушевление миссис Джефферсон постепенно угасало, а взгляды преподавателей, вечно равнодушно-прохладные, автоматически следили за расчленением буквы «В». Когда лист наконец сложился вдвое, а от несчастных букв остались только их половинки, Эдвард удовлетворенно провел по бумаге ладонью и степенно кивнул.        — Да, миссис Джефферсон, — вздохнул он и скользнул рассеянным взглядом по лицам учителей, попытавшись на мгновение припомнить, о чем же ему твердила словоохотливая женщина, — Конечно.        Лица преподавателей все, как одно, отражали сдержанное недовольство. Эдвард прекрасно их понимал — он не любил свою работу, однако всегда относился к ней со всеми мерами ответственности. Заметить, что человек не любит свою работу, совсем не сложно, даже когда он это скрывает. Разве могут укрыться от окружающих недостаточное проявление энтузиазма, оброненные невзначай излишне равнодушные фразы, безучастный взгляд и интонации? А в случае с Эдвардом еще и нежелание сблизиться с коллективом. Он тщательно скрывал свое равнодушие от сотрудников и только благодаря этому равнодушию продолжал работать. Коллеги уважали его, но большинство испытывало скрытую неприязнь к директору, чувствуя его отстраненность. А тут, виданное ли дело — пропустить мимо ушей изложение учебного плана, да еще и на глазах у всех заниматься какой-то ерундой!        Одна из преподавательниц, бодрая и сметливая женщина преклонного возраста, оценила обстановку и предприняла попытку направить дело на нужный лад.         — Погода какая за окном, вы поглядите! — она вздохнула и угнетенно покачала головой, улыбнувшись всем присутствующим, — Все пасмурно и пасмурно, ни одного лучика. У всех сегодня голова кругом, да, мистер Бромшкот? Я вот сегодня весь день спотыкаюсь и витаю в облаках. Как ваше самочувствие? Вы, я смотрю, тоже такой рассеянный, такой задумчивый!       Она обернулась к коллегам, ища поддержки. Кое-кто улыбнулся. Эдвард на это лишь кивнул и, мысленно досадуя назойливости коллег, словно они его от чего-то отвлекают, коротко сказал:         — Продолжайте.        Обсуждение возобновилось вновь, а Эдвард медленно и неумолимо оторвался от земли и улетел со своими мыслями туда, куда вряд ли забредало когда-либо большинство присутствующих. Он был полон не меньшего энтузиазма, чем вновь воспламенившаяся миссис Джефферсон. Его возбуждение было настолько сильным, что он готов был вскочить из-за стола, крикнуть: «Да ну вас к черту!» и сбежать подальше отсюда, туда, где обитал предмет его мыслей. Собственно, именно с этой фразой он и обратился мысленно к собравшимся за столом работникам школы и окончательно унесся в сферы, доступные только ему.        С тем же усердием, с каким он складывал пополам листок бумаги, Эдвард принялся чертить на его уголке кривоватые линии. Он совсем расслабился и распустился. Собственное состояние смешило его: он напоминал себе подростка в пубертатный период. Ну что поделать, если его скудными мыслишками завладел слетевший с катушек Джейсон Аллен? За время педсовета Эдвард продумал бесконечное число вариаций того, что он сделает с попавшим в его руки прелестным, пульсирующим юностью телом. Он разложил Аллена прямо на столе перед всеми коллегами и так, и эдак, связал его, заткнул всем, чем только можно, его наглый ротик и полностью, окончательно подчинил его себе.        Жить Эдварду стало проще. Казалось, и сделал-то он всего-ничего — пустил все на самотек, — а существование стало куда более приятным. Поразмыслив, он решил, что терпеть мальчишку со всеми его метаниями ему придется неизвестное количество времени, а значит, скорее всего, долго. Горькие и гнетущие мысли, разбуженные Алленом, терзали его ежесекундно, и он успел невероятно от них устать. Пусть Джей делает, что хочет, и сам разбирается со своими проблемами, Эдвард же махнул рукой и просто поплыл по течению. Так получилось, что у него и не было-то больше ничего, кроме этого парня и собственного гноящегося сознания. Когда же перед мистером Бромшкотом встал вопрос, какую выбрать из двух этих зол, он прислушался к своему до смешного жалкому инстинкту самосохранения. Хоть Эдвард и отдавал себе отчет в происходящем, он не мог не испытывать удивления от той сумасшедшей силы желания отдаться и овладеть друг другом, которой он, даже если бы и хотел, не смог бы противостоять. Его чем-то влекло к этому парню, и, возможно, встреться они лет на пять раньше, они бы с первого знакомства были связаны друг с другом неудержимой, дурманящей сознание страстью. Они имели бы возможность наслаждаться обществом друг друга иначе, чем сейчас, и чувства их могли бы быть совсем другими — более тонкими, более возвышенными.        Эдвард ощущал себя совсем дико, когда думал о том, что не хочет прерывать их аморального общения, но ему было настолько хорошо в своем маленьком и тесном, сокрытом от всех мирке, что он не брезговал ухватить эти мысли за их непокорный хлещущий хвост и откинуть куда подальше. Перед тем, как окончательно отдаться своей соблазнительной позиции и захлопнуть двери перед совестью, он так же решил и то, что уж явно не ему учить молодого парня жизни и помогать ему выбираться из проблем. Когда он думал о том, в какой ловушке оказался, он непременно содрогался от непроизвольного испуга и в то же время надеялся, что и ему тоже, может быть, будет даровано прощение.        Из мыслей его на мгновение вырвало какое-то особенно громкое восклицание миссис Джефферсон, и Эдвард с неудовольствием нахмурил брови. Прежде вполне сносная работа казалась ему теперь невыносимой по сравнению с тем, что ждало его в объятиях Джея. «Хватит, достаточно! С этого дня я больше не буду терпеть ваши кислые лица и заниматься этим бессмысленным трудом!» — так, наверное, можно было бы сказать? Встать, гордо развернуться и, будучи довольным собственной глупостью, удалиться. Эти мысли порой просачивались в порочный омут фантазий Эдварда и вызывали в нем легкую рябь усмешки. Как жаль, что ему уже не двадцать лет, и он не может позволить себе подобную роскошь.         — В туалетах снова выбили ручки из дверей, ну что такое! Как еще отучить этих несносных мальчишек!        Эдвард лениво выглянул из-под застлавшей его взор пелены и снова под нее спрятался. Несносные мальчишки, несносные мальчишки… Он вспомнил о том, что приготовил для одного такого мальчишки, и все в нем встрепенулось, лихорадочно заблестели глаза. Мистер Бромшкот со страшной досадой взглянул на сложенный пополам листок бумаги и мрачно поставил на его краешке жирную черную точку. От безудержного, совсем юношеского нетерпения захватило дух. Он представил обнаженного, связанного так, что веревки впивались в кожу при малейшем движении, такого чистого и беззащитного, покорного до дрожи в коленях, Джея и тяжело вздохнул. Совесть в нем все еще жила, и она пустилась в противоборство с большим и тяжелым, сметающим все преграды искушением. Он видел светившееся в глазах Аллена влечение, и совесть будила в нем тревогу, когда в этом влечении он различал что-то отличное от его собственного понятия о связавшем их «чувстве». Но падкая на соблазны иссушенная душа жаждала сполна ощутить на себе эту искру, этот мимолетный проблеск безумия. Он желал чувствовать зависимость Джейсона от него.        Эдвард все понимал. Этим мыслям он посвятил ни один вечер и ни одну ночь, проведенную рядом с загадочным и совершенно неземным существом. Он глядел на трепещущие ресницы и наивно приоткрытый нежный рот, целовал детские губы и со вздохом понимал, что не хочет об этом думать. Что-то изначально сорвалось и пошло не так, а у него, у Эдварда, ничего больше не было.         — Мистер Бромшкот, так как вы считаете? — сладко и сердито спросила молодая преподавательница физики, стараясь придать своему лицу выражение серьезности. Ее волосы были легкомысленно небрежны, а на носу сидели очки, которые, вероятно, должны были придать ей солидности. Эдвард словно сквозь разделявшие их годы вспомнил, что эта его коллега весьма темпераментная, и потому неохотно всплыл на поверхность. Почему-то именно этой девушке, такой еще активной и порой смешной в своем упорстве, ему таки захотелось сказать пару слов. По правде говоря, и педсовет он сам созвал уже во второй раз, так как первый совсем не удался по тем же причинам.        — Не сомневаюсь, мисс Кинкл, что все, что вы сейчас сказали, абсолютно верно, — начал он неторопливо и спокойно, в сладкой тоске глядя на таившиеся за очками карие глаза и видя в них мысли абсолютно отличные от него, — К вам, как к подающему надежды начинающему сотруднику, я обязательно прислушаюсь.        Он что-то еще сказал на автомате и с трудом вырвался из тисков обязанностей, наговорив преподавателям кучу всего неразборчивого и уклончивого. Он сухо и четко пришел к выводу, что пора увольняться и, решив дать этим мыслям прорасти и утвердиться в его сознании, отложил это решение на потом. Но, в конце концов, чему он может научить детей, когда сам-то ничему не научился?        Школа мало его занимала. Уйдя с работы раньше времени, он залетел домой, проверил, не написал ли Джей что-нибудь после сообщения о приходе и, убедившись в обратном, принялся колдовать над ужином. Джей не связывался с ним уже несколько дней, ссылаясь на занятость, и Эдвард успел порядком соскучиться. Еще со вчерашнего вечера он приготовил в спальне пару занимательных вещиц, и они нетерпеливо лежали на своих местах, назойливо крутясь в мыслях Эдварда. Ужин он готовил автоматически — Джей всегда был голоден, как волк, и в каждую их встречу сметал все, что Эдвард из вежливости предлагал ему поесть. Даже в отелях Джей предпочитал лишний раз заказать еду в номер и перекусить. В конце концов это вошло в привычку — иметь на всякий случай полноценный ужин про запас, дабы насытить усталого мистера Аллена, приезжавшего к нему прямо с работы. Однажды он был настолько вымотан, что лишь поел, полежал неподвижно под Эдвардом, пока тот изо всех сил старался доставить им обоим удовольствие, и чудом не уснул до конца сего процесса. Эдвард тогда был сбит с толку и впервые заметил, что не испытывает разочарования оттого, что не смог в полной мере насладиться Джеем. Ему было хорошо просто потому, что Аллен пришел к нему и лежит рядом, сонно дышит на ухо, и можно осторожно подвинуться и прижать его вечно напряженное тело к себе, наблюдая за тем, как оно медленно расслабляется.        Это было началом безумия. Эдвард думал так и мог лишь улыбаться грустно и удовлетворенно. Когда они расстанутся, его ничто не будет ждать за страшной чертой, ему не о чем будет жалеть. Больше не существовало ни прошлого, ни будущего — только настоящее. И Эдвард упивался им как мог.       За полчаса до прихода Джея он уже был взбудоражен так, словно парень стоял прямо перед ним. Эдвард нуждался в нем и томился в нетерпении, снедаемый влекущим его к Аллену притяжением. Ужин был готов, спальня в пятый раз прибрана, вещички проверены, мысли разложены по полочкам и снова разбросаны. Эдвард медленно прохаживался по коридору и пил чай, настраивая себя на спокойный лад. В том, что Джей придет, он никогда не сомневался.       В 21:58 — Эдвард зафиксировал в памяти это время и сравнил с прошлой их встречей, состоявшейся в 22:05 — тишину разорвал дверной звонок, голосивший пронзительно и нервно. Эдвард наслаждался этим звуком, он казался ему сладким, и уже с первых мгновений после него обстановка в доме неуловимо менялась, все отходило на второй план перед этим брызжущим юношеской энергией парнем.       Эдвард открыл дверь и шагнул назад, ежась то ли от холода с улицы, то ли от жара, которым его обдавало всякий раз при встрече с Алленом.       — Добрый вечер, — сказал он, уверенно управляя интонациями своего голоса и скрывая нетерпение. Джей был, как и всегда, невероятно хорош: костюм, пахнущий проведенным за работой днем, растрепавшиеся под вечер волосы с каждой встречей казались еще более очаровательными. Эдвард вдохнул разом изменившийся, полный жгучего нетерпения воздух, молча и тяжело взглянул на Джея, и тот сам отдался в его руки. Как и всегда, он жадно приник губами к губам Эдварда и испробовал на вкус его полное томления и страсти настроение. Джей скоро тяжело отстранился, коротко взглянул в глаза Эдварда и ткнулся носом в его ухо, щекотя порозовевшую кожу дыханием. Эдвард прикрыл глаза, вдыхая исходящий от пепельных волос запах улицы и на мгновение попытался представить, восстановить по запаху день этого удивительного и непонятного юноши. Джей льнул к нему, и Бромшкот прижимал к себе его не лишенное мужества, но все же хрупкое тело. Эдварду нравилось ощущать под ладонями его трепет и сладостное волнение, пронизывающее насквозь их обоих. Он всегда с удовольствием впитывал в себя даже боль, когда пальцы парня впивались в его кожу, словно боясь отпускать, и после с чувством глубокого умиротворения рассматривал на своем теле припухшие красноватые следы. Их тела сливались друг с другом уже сейчас, желая окончательно воссоединиться.       В темноте под веками Эдварда было невероятно хорошо. Он не глядя чувствовал все, что происходило в душе Джея, и наслаждался его смятением, влечением, восторгом и ненавистью. Все было близко и доступно, очевидно без всяких слов.       Но что-то не так было в дыхании Джея, страсть в нем была разбавлена чем-то еще, напряжением, которое, вопреки обыкновению, не рассеялось в объятиях Эдварда.       — Что такое, котенок? — спросил он негромко, проходясь поцелуями по подставленной прямо для него белоснежной шейке, — Голоден?       Сознание помутилось от безудержной, животной жажды, и Эдвард ощутимо укусил парня в фарфоровое плечо, с которого уже была спущена рубашка, и огромным усилием воли не позволил себе сильнее впиться зубами в кожу Джея. Ему было его чудовищно мало, он испытывал в нем острый недостаток, даже целиком владея им. На плече Аллена уже синел старый укус, который Эдвард неосторожно оставил на нем в прошлый раз, поддавшись сумасшедшему порыву страсти.       Джей глухо и протяжно застонал от боли и наслаждения, сжался и снова подался навстречу губам Эдварда, желая ощущать его. Он тяжело дышал от желания и чего-то еще, занимавшего его мысли. Каждый волосок на его нежной коже был в восхитительном напряжении поднят вверх, и Эдвард одну за другой слизывал с шеи парня мурашки. Джей был напряжен, что-то мешало ему с прежним самозабвением отдаваться Бромшкоту. По правде говоря, Эдварда пугали перемены, и он с неловкой от поспешности лаской начал гладить Аллена по спине, пытаясь его успокоить. Все было одето в сладостную поволоку, и Эдвард, выглядывая из-под ее полупрозрачного края, испытывал лишь спазмы испуга. Он отчаянно кутался в эту невесомую вуаль и выбираться не хотел, боясь того, что опять взбрело во вздорную пепельноволосую голову.       — Нет, — выдохнул Джей спустя, наверное, минуту, и попытался отстраниться, даже несмотря на то, что его пальцы самовольно бродили в волосах Эдварда. Эдвард на мгновение замер, однако не смог вспомнить, какой задал Джею вопрос, и властно притянул его к себе.       — Где ты был? — зашептал Эдвард ему на ухо и тут же прикусил тонкий хрящик, отчего Джей со стоном зашипел, — Я соскучился. Просто ужасно соскучился, — Джей склонил голову к плечу в попытке спастись ото рта Эдварда, но тот извернулся и снова поймал губами белоснежное ушко. — Что такое? — продолжал шептать он тревожно, мгновенно забывая каждое свое слово, — Расскажи мне.       Джей неожиданно выпутался из его рук, оставив Эдварда растерянно-опустошенным, и, тяжело дышавший и покрасневший, судорожно отвернулся. Борясь с чудовищной силой магнетизма, с коим его тянуло к Эдварду, он обхватил руками плечи и какое-то время молча стоял, прикрыв глаза. Когда Эдвард вновь шагнул к нему, Джей проворно отошел и наконец поднял на него полный затравленного беспокойства взгляд, тускло отражавший свет лампы.       — Кто-нибудь знает о нас? — спросил он спокойно, но его глаза, под которыми наложили отпечатки тревожные мысли, выдавали его напряжение. Эдвард шумно вздохнул и, не вслушиваясь, снова шагнул к Джею и притянул его к себе, однако тот опять не позволил ему приблизиться.       — Ты говорил кому-то? — спросил он настойчиво, поднимая лицо Эдварда к себе за подбородок. Тот жадно коснулся его губ и с покоряющим напором потянул голову парня за волосы назад. Досадуя на то, что Аллен решил начать выяснять с ним какие-то отношения, он игнорировал его слова, и они пролетали мимо, не касаясь сознания.       Джей внезапно повысил голос и грубо сказал, впиваясь пальцами в плечо Эдварда и не давая ему более приближаться:       — Отвечай!       Эдвард замер и с усилием стряхнул с себя опьянение, поморщившись, словно хлебнув чего-то неприятного. Ощущение безнаказанности и безопасности, с коими он намеревался овладеть Джеем, неохотно, но верно испарялось. Натянутый до дрожи голос Аллена прозвучал напряженно-высоко и словно лезвием прошелся по размягшему слуху Бромшкота. Эдвард еще не успел толком осознать то, что происходит, однако понял, что Аллен явно намеревается испортить их обещавший быть чудесным вечер.       — Что? — спросил он сухо, все еще чувствуя на губах бархатную кожу Джея и тепло его тела под ладонями. Лицо парня было непривычно искажено: его черты заострились, а глаза лихорадочно, зло блестели, как у затравленного, но все еще огрызающегося зверя. Его облик столь разительно отличался от прежнего, невозмутимо-насмешливого, несмотря ни на что мягкого и теплого Джея, что Эдвард не смог побороть подкативший к горлу ком напряжения. Только не это. Ему не хотелось даже думать о том, что рано или поздно их отношения прервутся. Наравне с подступающей тревогой он ощутил мрачное и глухое раздражение.       — Я спрашиваю, говорил ли ты кому-то о наших с тобой взаимоотношениях, — негромко и мягко сказал Джей, и Эдвард распознал за внешним спокойствием его фразы, сочившейся напряжением, скрытое бешенство. Это Эдварду не понравилось вовсе. Джей внезапно, совсем не вовремя начал выходить из-под его контроля, и Эдвард был совершенно к этому не готов. Одна мысль о том, что он может прямо сейчас потерять Аллена, вызывала в нем прилив глухой паники, которую он тщательно старался в себе задавить.       — Нет, — нехотя сказал Эдвард, скользя глазами по отчужденной, но все еще манящей фигуре Джея, — Я никому об этом не говорил, — повторил он спокойно, ощущая подступающее раздражение, — Да и какая сейчас, к черту, разница?       Джей прикрыл глаза и прерывисто выдохнул. Он тяжело и неровно дышал, мышцы на его лбу были непривычно напряжены, и весь вид этого осунувшегося и мрачно-сосредоточенного лица резал взгляд Эдварда. Чаша нетерпения Бромшкота становилась угрожающе полной, а Джей своими выходками словно нарочно ее раскачивал. Пылающая жажда Эдварда могла вот-вот политься через край, от нее парню уж точно не удалось бы спастись. Взор Эдварда снова помутился.       — Ну? Это все? — спросил он хрипло и в один шаг оказался совсем рядом с Джеем, готовый наброситься и утащить его в свое логово. Присутствие парня будоражило его, кровь приливала к вискам и заглушала своим стуком все мысли. Ну что этот мальчишка удумал? Если уж и начать что-то выяснять, то после, когда ослабнет эта неумолимая, всепоглощающая тяга…       Джей раскрыл глаза, рассеянно посмотрел на Эдварда и отшатнулся, словно ошпаренный. Бромшкот нахмурился и стиснул зубы. В горле что-то еле слышно заклокотало, а пальцы сжались в кулаки.       — Как же тогда… — забормотал Джей, проходясь по коридору в задумчивости, отчего Эдвард мысленно взвыл и окончательно решил, что за эту мучительную оттяжку парень заслужил хорошее наказание, над исполнением которого Эдвард уж точно постарается. Он проследил глазами за стройной фигурой Джея, снова застывшей посреди коридора, и уже готов был сгрести этого несносного Аллена в охапку, однако тот наконец посмотрел на него и соизволил хоть что-то объяснить.       — Мне кажется, что кто-то знает о нас, — сказал он быстро и неловко понизив голос, словно их кто-то мог подслушать. Но кто мог услышать их в этом доме, где никого и не существовало больше, кроме этого глупого Джейсона Аллена? Как он не понимает? — Я не уверен, но один мой знакомый намекнул мне…       Эдвард устало привалился к стене и, не сводя с Аллена тяжелого взгляда, облизнул пересохшие губы. Так вот в чем дело.       — И что? — спросил он равнодушно, чувствуя, как все его существо натягивается в одну бесконечно напряженную струну, готовую с минуты на минуту лопнуть.       Джей непонимающе посмотрел на него и снова прошелся по коридору. Ноздри Эдварда расширились, когда парень прошел мимо него, и Эдвард мрачно усмехнулся, предвкушая то, как разделается с ним.       — Где мы могли попасться? На улице, в отеле?..       Эдвард шумно вздохнул и легко, словно это ничего ему не стоило, вжал Джея в стену, закрыв его рот ладонью. Внутренности сладко свело, когда кожи коснулись полураскрытые губы Джея. Борясь с нетерпением, Эдвард медленно произнес, глядя прямо в невидящие его карие глаза:       — Мне плевать.       У Джея хватило наглости и даже смелости оторвать руку Эдварда от своего лица и выдохнуть прямо в его губы:       — Нам нужно…       Эдвард на мгновение закатил глаза. Панику, затаившуюся у него в груди, сместила глухая злость. Нет, так просто он его не отпустит. Не дав Джею договорить, он схватил его за волосы и грубо за них потянул, отчего парень распахнул глаза и издал какой-то жалкий полустон.       — Замолчи. Еще одно слово, и я лишу тебя возможности говорить, — начал он вкрадчиво, скользя губами по шее парня и с удовольствием чувствуя, как испуганно бьется под нежной кожей жилка, — Пока ты здесь, не смей даже думать о том, чтобы сбежать от меня.        Джей прерывисто вздохнул и вцепился в плечи Эдварда. Его пальцы безвольно расслабились и опустились на грудь Бромшкота, однако в следующее мгновение вновь сжали мягкую ткань футболки.        — Что ты несешь? — выдохнул он, с усилием изогнув губы в усмешке, — Я тебе что, собака?        Эдвард едва заметно улыбнулся и нежно поцеловал Джея в задранный подбородок.        — Я предупреждал, мой хороший. Сегодня я не в том настроении, чтобы исполнять все твои прихоти.        Он легко, словно это ничего ему не стоило, перехватил Джея за талию и потянул в спальню. Аллен что-то безостановочно говорил возмущенно и даже испуганно, дергался, однако без особого рвения. Эдвард знал, что, если бы Джей хотел, он бы давно сбежал. Он целовал парня в ладони, когда тот упирался ими в его лицо, в щеки, в губы, в шею. В своем беспамятстве Эдвард не понимал, как он способен говорить о чем-то, что способно помешать их воссоединению.         — Да очнись, ты, урод! — неожиданно выкрикнул Джей прямо ему на ухо и особенно сильно рванулся, почти высвободившись из сковавших его тело рук, — Хватит меня тащить!       В его голосе снова прозвучала уже знакомая за сегодня Эдварду затравленная и отчаянная злость. Словно парень не хотел, отчаянно не желал злиться и вырываться самой чистой и далекой от всего земного половиной своей сущности, но его вынуждали неумолимые и бессмысленные рамки условностей реальности. Эта интонация отрезвила Эдварда, и он снова ощутил сосущую тревогу, заставлявшую его еще сильнее прижимать к себе это бьющееся в противоречиях существо, которому он был нужен.        Джей треснул его по лицу, не сильно, но вполне ощутимо для того, чтобы Эдвард осознал всю масштабность опасности. Он сам почувствовал себя загнанным зверем, которому оставалось только защищаться, спасаясь или оттягивая свою кончину. Лицо обожгло жгучим ужасом, сумасшедшим осознанием своей вины и ответственности, о коих он уже успел забыть. Он разжал руки и рассеянно взглянул на Джея, чье лицо исказилось от злости и неестественного испуга, и тот снова заворожил Эдварда всей гаммой захлестнувших его эмоций. Бледный, он неожиданно болезненно покраснел и, не сводя с Эдварда широко распахнутых глаз, чье выражение было для Бромшкота столь приятным, хотел было шагнуть вперед, однако с усилием отступил назад.        — Что ты устроил? Пожалуйста, давай поговорим, — не дожидаясь реакции на свои слова, Аллен рассеянно поправил сбившийся воротник на и так полурасстегнутой рубашке и поднял на Эдварда настойчивые глаза, — Я так больше не могу. Если кто-то узнает о нас, мне конец! Тот парень, он вполне может что-то знать, он очень скользкий… Нужно что-то решить, что-то срочно сделать! Даже если он ничего не знает, кто-то вполне может случайно обо всем догадаться.        Эдвард шумно вздохнул, потирая ушибленное лицо, и с каждым словом парня все сильнее убеждался в том, что ситуация стремительно летит из-под его контроля, выскальзывает из скрюченных пальцев.        — А ты, значит, о себе беспокоишься? — криво усмехнулся он, судорожно размышляя над тем, как все исправить. Он не мог здраво рассуждать своим помутнившимся рассудком и оттого лишь желал заполучить Джея себе, не позволяя безжалостному внешнему миру утянуть его в свою воронку.       Джей вздрогнул и снова побледнел, его лицо страдальчески исказилось. Давно уже Эдвард не видел этого выражения, в последние их встречи между ними царила полная идиллия. Он даже видел, как улыбаются эти губы, и знал, как добиться этой улыбки. Знал, что если позволить себе больше, улыбнуться самому или сделать что-нибудь, что раскрыло бы его с какой-то новой стороны, то Джей обязательно улыбнется в ответ.        — Н-нет… Я просто… Я знаю, что нужно заканчивать, но не могу, — выговорил он быстро и, замерев на несколько секунд, внезапно снова разозлился, будто пытаясь скрыть за этим свою растерянность, — И ты не даешь мне уйти? Я могу покончить со всем прямо сейчас! Чего ты добиваешься? — Эдвард неторопливо загородил проход к лестнице, и метнувшийся было к ней Джей отчаянно, уже испуганно выкрикнул: — Что за хрень? Ты не имеешь права держать меня здесь!         — Я насильник и моральный урод, — сказал Эдвард спокойно, не сводя с Джея насмешливого, самого его испугавшего взгляда, — А ты со мной спишь. Разве ты лучше меня? Разве ты можешь мной помыкать? Мы ведь теперь на равных.       В глазах Джея отразился страх. Ничего не говоря, он в безмолвном отчаянии отшатнулся и шумно, тяжело глотнул воздух, словно в коридоре внезапно стало нечем дышать. Эдвард неспешно направился к нему, с каждым шагом чувствуя, как что-то внутри кричит и корчится в таком же ужасе, какой был сейчас на лице у парня.        — Испугался? Просто не думай об этом сейчас, окей? — проговорил он ласково, принимая Джея в свои объятия, — Ты со всем разберешься. Правда, не тогда, когда мы с тобой стоим на одной ступени.        Джей безвольно упал в его руки и в отчаянном порыве сбежать от самого себя и повисших в воздухе слов Эдварда, прижался к нему. Целуя парня в спутанные волосы и чувствуя, как тот дрожит, Бромшкот пожалел о том, что сказал. В нем по-прежнему бушевала страсть, а в Джее этот огонь теперь лишь тускло мерцал, парень стремился только ощущать его, Эдварда, присутствие, а не отдаваться ему со всем жаром и желанием. Однако, полежав неподвижно в объятиях Эдварда, Джей снова предпринял вялую попытку отстраниться.        — И как ты теперь хочешь со мной трахаться? После всего этого?.. Тебе плевать… А мне нет, слышишь? — произнес он хрипло и с усилием приоткрыл мутные глаза. Его голос прозвучал настолько глухо и отчаянно и вместе с тем был наполнен такой невероятной силой страсти и желания, что Эдвард, не владея собой, снова судорожно его укусил, а после трепетно и жадно поцеловал укушенное место, зализывая появившиеся на коже алые следы. Джей дернулся и тихонько застонал. Они оба нырнули в уже столь привычный дурманящий рассудок омут, возникавший как неизбежное явление при их воссоединении. Эдвард мгновенно отдался этому неумолимому течению, тело Джея послушно заиграло в его руках, однако во всей этой сладостной мелодии чувств снова возникла фальшивая нота.        — Мне не все равно, Эдвард, — тяжело повторил Джей где-то вдалеке, выдавливая из себя каждое слово.       Насколько далеко может зайти человек, когда в его маленьком мирке появляется кто-то, кто вытесняет из этого мира его самого? Эдвард ощущал себя бездонной дырой, высасывающей из Джея все, что тот способен ему дать, а он, Эдвард чувствовал, лишь пуще наполнялся тем, что было так необходимо Бромшкоту. Полнота Джея, которой так не хватало Эдварду, умножалась, била неиссякаемым источником, и Эдвард совсем расслабился. А теперь его прошиб холодный пот. Аллен изменил себе сегодня и не позволил Эдварду насладиться ничем большим, нежели жалкими каплями своего блаженного содержимого, лишь сильнее дразнившего Бромшкота. Эдвард ощутил испуг так, словно в его спокойствие, сравнимое с ничем непомутненной гладью воды, бросили камень. Его накрыло чудовищное волнение, ужас при мысли о том, что Джей может отдалиться от него, и Эдвард останется наедине с самим собой, со всем, что он натворил. Картина перед глазами, еще недавно совсем четкая, начала расползаться в стороны, раздираемая пальцами совести, этого скрюченного эмбриона, в который она успела превратиться. Испуг в сочетании с охватившей его безудержной страстью перерос во что-то немыслимое — в неудержимый, почти животный порыв забрать Джея себе, остаться в спасительном единении с тем единственным, что у него оставалось.        Эдвард рывком подхватил тело Джея, показавшееся ему необычайно легким и так сжал его руками, что парень, должно быть, сдавленно застонал или вскрикнул.        — Я знаю, мой хороший, — исступленно зашептал он Аллену на ухо, таща его в спальню и швыряя на кровать.        Джей стонал от наслаждения и сопротивлялся, и Эдвард связал его. Он ругался, и Эдвард заткнул ему рот. Ужас, не отпускавший его и засевший где-то на краю затуманенного и разворошенного сознания, заставлял получать извращенное удовольствие от того, что тот, чьими чувствами он столь безнаказанно упивался, корчится перед ним в наслаждении и ненависти.       Утренним шорохом белья слетел с Эдварда сон. Ноздри заполнял запах прошедшей ночи, он пропитывал измятую простынь и подушку, вызывая в памяти бессвязные и отрывистые воспоминания. Эдвард разлепил веки и уткнулся взглядом в бледную спину, по ложбинке позвоночника которой тек бьющий из окна свет. Этот свет ручейком стекал на одеяло и терялся в его складках, хранивших в себе тяжёлые сгустки прошлой ночи. Эту стройную спинку Эдвард видеть привык, так как часто любовался собирающимся на работу Джеем, равно как и тот имел возможность наблюдать за одевающимся Эдвардом и дразнить его своими юными, становившимся по утрам янтарными, глазами. Его полные густой золотисто-темной смолы зрачки тогда игриво светились под светлыми ресницами, щекотавшими Эдварда даже на расстоянии. При этом он приподнимался на локтях или полулежал на подушке, и поза его была столь богемна и в тоже время содержала такую античную мраморную красоту, что Эдвард невольно вздрагивал и не мог сдержать трепета восхищения, желания опуститься перед ним на колени и поцеловать каждый миллиметр его совершенной лепки ступни, подняться к колену и замереть там, наслаждаясь своим единением с прекрасным, несмотря ни на что утонченным существом. Утро было самым чистым из того, что они имели.       Джей был зол. Его руки двигались торопливо и резко, выплескивая в рваности своих движений бушевавший в Аллене вихрь эмоций, на этот раз достаточно однозначных. Джей начал надевать рубашку и, когда рука не попала в вывернувшийся рукав, раздражённо выругался вполголоса (Эдвард не смог не отметить, что Аллен подсознательно не хотел его будить), с бессмысленной резкостью вывернув рукав обратно. Только тогда он заметил, что ряд пуговиц на рубашке отсутствует, а возле воротника она вообще разорвана. Джей шумно вздохнул, и Эдвард прислушался к тому, как прерывисто, со злым нетерпением воздух наполнял его легкие, а потом, по мере опускания лопаток парня, вышел наружу.       В груди Бромшкота что-то испуганно защемило. Он приподнялся, почему-то стараясь быть бесшумным, и осторожно подвинулся к парню.       — Ты куда? — спросил он негромко и столь же осторожно провел пальцами по гладкой и такой привычно-теплой спине Аллена. Собственный голос показался ему жалким и слишком нелепым во всей очевидности этого утра.       Джей вздрогнул, замер на мгновение, но тут же вновь разозлился и поднялся. Безвольные пальцы Эдварда скользнули по копчику парня между двух хранивших тепло поцелуев ямочек, после чего его рука тяжело упала на кровать.       — Ты не сказал «доброе утро», сладкий, — язвительно произнес Джей и швырнул рубашку на кровать, не глядя на Эдварда. Его руки украшали алые следы от веревок, те же полосы обвивали тонкие щиколотки и голени. Свет ранил их своими лучами, но доставлял Джею болезненное удовольствие, напоминая о его недавнем беззащитном и покорном состоянии. Он прошел к шкафу и распахнул его, открыв взгляду скучный ряд однотонных рубашек.       — Можешь взять мою рубашку, — запоздало сказал Эдвард, растерянно наблюдая за стройной и прекрасной в своем негодовании фигурой.       — Тебя забыл спросить, — столь же язвительно отозвался Джей, на мгновение задержался взглядом на чудом затесавшемся в бледнолицее племя рубашек Эдварда зелёного в клетку чужака и так же судорожно снял с вешалки одну из них, белоснежную.       С пола на Эдварда глядел грязный презерватив. Проходя мимо него к висевшим на краю кровати брюкам, Джей задел его пальцем ноги и брезгливо отшатнулся, поморщившись.       — Гадость! — выплюнул он, переводя глаза с презерватива на Эдварда и тут же глядя на рубашку.       — Подожди, — Эдвард подался вперёд и, мягко обхватив ляжку Джея, попытался было притянуть его к себе, — Иди сюда.       Джей хлопнул Эдварда по руке и вырвал ногу.       — Ты что, блять, совсем сдвинулся, придурок? — спросил он грубо, взмахнув рубашкой, — Какого черта, скажи мне? Зачем ты вчера устроил весь этот пиздец?       Ругательство наждачкой прошлось по все ещё размягшему слуху Эдварда. Он вздрогнул и едва заметно поморщился.       — Разве это не ты устроил? — спросил он негромко, чувствуя, как трепещут в нем крылья напряжения и испуга.         — Я? Я всего лишь хотел поговорить, гад! — Джей хотел было застегнуть пуговицы рубашки, однако в связи со своим излишне возбуждённым состоянием оставил эту затею и рывком натянул брюки, — Но ты все испортил, ты, блять, снова все испортил!       Хоть Эдвард и был согласен с тем, что он много чего испортил, однако и то, что единственно он во всем виноват, он тоже признать не мог. Эта необоснованность Аллена вызвала у него отдаленное возмущение, однако ситуация была так для него страшна, что он лишь прикрыл глаза, ожидая продолжения. Его возмущение было мгновенно придавлено четким пониманием, что Джей в своем раздражении бросается отчасти беспочвенными обвинениями лишь потому, что хочет скрыть пугающее нечто, пустившее корни внутри их обоих.       Джей вслушался в свои застывшие в воздухе слова и усмехнулся.       — Как будто я вообще мог тебе довериться… Это просто смешно, — в подтверждение своих слов он язвительно рассмеялся и так же продолжил, натягивая рубашку, — Решил контролировать меня? Что это было? — Джей кинул на Бромшкота короткий, полный раздраженного напряжения взгляд, — Ты даже не соизволил меня выслушать, просто заткнул, связал и издевался несколько часов! — сказал он и поморщился с таким видом, будто Эдвард вытворял с ним вещи совершенно ему неприятные и вызывавшие у него сильнейшее отвращение, — Я, между прочим, просил тебя прекратить!       — Но ты же мог… — совсем робко начал было Эдвард, однако Джей прервал его резким взмахом руки.       — Нет. Я не мог, — отрезал он холодно и одарил Бромшкота столь же ледяным взглядом, — Знаешь, все это полный бред. Все, что между нами происходит — безумие, я просто дал себе волю. Я без понятия, что ты там обо всем этом думаешь, но у меня есть догадки. Тебе ведь нравится это делать, и, наверное, всегда нравилось! — губы Джея дрогнули со все той же болезненностью, так часто ставшей посещать его лицо. Слова срывались с его губ отрывистые и резкие, грубо вытесанные из раздражения. Поспешность, с которой Джей их говорил, подсказала чуткости Эдварда, что за ними скрывается глухое отчаяние. Эта интонация была уже знакома Эдварду, она тяжелым грузом сломала его совсем плохонькие внутренние весы. Бромшкот содрогнулся и поспешно подался к Джею, схватив его за руку.       — Верно, я позволил себе лишнее, — с трудом выговорил он, судорожно сжав прохладную ладонь, — Но давай поговорим сейчас. Не уходи.       Джей на мгновение прикрыл глаза и, вздохнув, вырвал руку.       — Ты не можешь меня контролировать, — сказал он с нажимом, словно стараясь убедить в этом и себя, и Эдварда, — Как ты там сказал? «Мы с тобой стоим на одной ступени»? Я забыл, кто ты есть. А все потому, что мне не хотелось в это верить. Почему, Эдвард? — бессмысленно спросил он. Его фразы стали вялыми и расплывчатыми. Джей с досадой нахмурился, словно желая поскорее избавиться и от этого разговора, и от Эдварда.       Он отошел и с полминуты молча застегивал рубашку. За это время черты его лица словно успокоились, приняли невозмутимый вид. Граница между ними все еще отсутствовала, но Эдварда страшила даже ее иллюзия. Пару раз губы Джея приоткрывались, и с них срывался тихий вздох, словно он хотел что-то сказать, однако каждый раз Аллен сдерживал себя и лишь порой едва заметно хмурился, тут же с усилием нацепляя на лицо непроницаемую маску.       Эдвард чувствовал себя совсем жалким: голый, он сидел, полуприкрытый одеялом, и смотрел на Джея, будто побитая собака. Чувство это неприятно поразило его, напряженно сдавило горло и на краткие мгновения вернуло к жизни остатки достоинства. Но когда Джей сделал особенно резкое движение, и Эдвард подумал, что вот сейчас он уйдет и оставит его одного, достоинство это вновь с позором рассыпалось. Бромшкот торопливо встал и какое-то время судорожно пытался придумать, чем бы прикрыть наготу. Штаны затерялись в неизвестности, шкаф находился слишком далеко, да и не было времени для возни, поэтому он зачем-то обмотал вокруг себя одеяло, как будто это имело какой-то смысл.       — Позавтракаешь?       — Нет, — не глядя на него, Джей вышел из спальни, и Эдварду оставалось лишь идти за ним и запоминать, где на полу оставили следы его босые ноги. В руке Джей нес ботинок, валявшийся в спальне, второй же был обнаружен на лестнице. Аллен неожиданно наклонился, чтобы поднять его, и Бромшкот едва не налетел на него, поспешно отстраняясь. Эдвард в который раз вздохнул и, пытаясь побороть все сильнее одолевающую его беспомощность, спустился вслед за парнем вниз. Он мог бы схватить его и оставить себе, но больное, словно высушенное за эту ночь и по-утреннему ранимое сознание устало отвергло эту мысль.       Джей молча оделся и помедлил перед дверью, хлопнув руками по карманам. Приглядевшись, Эдвард заметил, как слегка подрагивают его кисти, словно после тяжелой работы, и с новым приливом тоски сдержался от того, чтобы прижать Аллена к себе и не дать ему покинуть их маленького, полного наслаждения грота. Лишь только Джей выйдет на улицу и сделает глоток морозного воздуха, он ощутит в нем вкус иных мыслей, столь же отрезвляющих и свежих, как зимний холод. Радиус их влечения был велик, но все же таял по мере отдаления друг от друга. Кто знает, может, завтра Джей сможет побороть себя и изгнать Эдварда как из своих мыслей, так и из своей жизни.       Эдвард молчал, зная, что не получит ответа на свои слова, и рассеянно следил за Джеем, медленно передвигая мысли во внезапно ставшем вязким сознании. Время отяжелело, оно неумолимо наваливалось на него сзади, сдавливало плечи, и он с усилием пытался сосредоточиться то на растрепанных волосах Джея, то на крошечной родинке под его ухом.       — Джей, — еле слышно сказал он, когда дверь неожиданно захлопнулась, оставив в коридоре лишь успевший заглянуть туда сгусток морозной свежести. Эдвард вдохнул его и почувствовал, как по лицу мягко провела своей тяжелой рукой усталость. Он обессиленно опустился на кушетку, с тихим скрипом спружинившую под ним, и попытался прислушаться ко все еще беспокойной, разворошенной тишине. Скоро взбаламутившееся содержимое его дома успокоится, мягким илом осядет на каждую вещь и сделает невыносимым пребывание там Эдварда. Если Джей вдруг не надумает вернуться.       Вялые створки его сознания неожиданно приоткрылись, и Эдвард с четкой ясностью осознал, что Джеем не владеет то самое простое всепоглощающее желание овладеть Бромшкотом, заполучить его себе, и понимание это горечью выступило на его губах и тоскливо заныло в груди. Поэтому Джей разозлился и ушел, поэтому он позволил себе зайти так далеко.