Но ведь я буду рядом

      Как ни велико было разочарование Джея, как ни сильны были его злость и досада, из дома Эдварда он вышел обновленным, легким и решительным. Сам того не желая, Эдвард отвесил его забывшемуся в похоти сознанию крепкую пощечину, и саднящие следы на теле, ноющая боль в анусе напоминали лишь о своего рода очищении, через которое невольно прошел этой ночью Джей. Словно змея, он сбросил изжившее себя опьянение, не отпускавшее его все эти дни и управлявшее его безвольным рассудком, и ощущал прилив необычайного вдохновения и жажды деятельности. Снег под ногами скрипел нетерпеливо и требовательно. Нужно было что-то делать и что-то решать, пока его намерения не лишились новизны и устойчивости.       Новый жилец, поселившийся в его груди, расцветал томительно и сладко, трепетом своих крылышек заставляя двигаться шестеренки души Джея бессистемно и в разные стороны. Джей недавно ощутил в себе его присутствие и вовсе не обрадовался такому сожительству, напротив, пришел в ужас. Ведь именно этот недоразвитый зародыш успел пустить корни в его организме и теперь незаметно влиял на каждый его поступок или действие. Эта крошечная точка пульсировала и билась, пронизывая своими лучами каждую клеточку тела Аллена. От жильца следовало избавляться, и чем скорее, тем лучше. Он поселился в нем, словно паразит, и сладость, даруемая им, была ложной — паразиты пожирают своих хозяев. Такое соседство настолько шокировало и испугало Джея, что он предпочел не принимать всерьез данное обстоятельство, на ранних этапах избавившись от него.       Необходимо было сменить обстановку, продолжить свое очищение, закрыть рукой притаившуюся в груди коварную пташку и перекрыть ей доступ к кислороду. Приятно провести время, напомнить себе о том, что действительно важно и дорого, и подвести итог тому, что он уже имел.       Он так расслабился и отдался одурманившей его похоти, что совсем забыл о том, в чем заключалась его задача. Теперь же поставленный перед собой когда-то вопрос встал особенно остро: кто такой Эдвард Бромшкот? И что же, наконец, с ним делать? Их встреча представлялась ему далекой и смазанной, но в то же время сохранявшей четкость ощущений — ведь именно после нее на него нашло помутнение рассудка, после нее он не властен был более ни над собой, ни над чем другим. События этих полных сладкой горечи дней слились в один длинный расплывчатый промежуток времени, из которого он сейчас с усилием, с большим трудом попытался вынырнуть.       Дома все пропахло Эдвардом, каждая вещь носила в себе его присутствие и хранила его прикосновения. Джею было слишком хорошо и одновременно невыносимо там, где когда-то был Эдвард, и поэтому дом он счел местом неподходящим для раздумий. Здесь его мыслями неизбежно овладеют воспоминания, и опухоль в его груди будет лишь увеличиваться в размерах. В постели Джея ждало неугасшее в его мыслях тепло желанного тела, в коридоре — по-прежнему висевшие в воздухе слова Джеффа. Две крайности, препятствующие решениям.       Спокойное местечко, как обычно, долго искать не пришлось, ведь таковое у Джея имелось в наличии всего одно, а именно — дом пребывающего в неведении Теодора Эванса. Тео всегда ему рад, а Джею только на руку его неосведомленность, невинность которой при необходимости будет кнутом подстегивать его.       Тео никогда не оставался в доме Джея долее пары дней, а вот Джей к его помощи, заключавшейся лишь в присутствии рядом, прибегал достаточно часто. Тео, на самом деле, являлся для друга чем-то непонятным и всегда далеким, пускай и мягким, согревающе теплым. Что-то было в нем твердое и несгибаемое, и в то же время чистое и хрупкое, к чему так тянулся Джей со всей своей неустойчивостью и противоречиями. После одного такого вечерка в компании с Тео Джей неизменно чувствовал прилив свежих сил. Так и завалился он к Эвансу нежданный-негаданный, застав того в домашней футболке, вымазанной красками, c кистью в руке. К Тео, с вечно испачканным краской лбом — он успевал коснуться палитры ребром ладони и после этим же ребром убирал со лба упавшие волосы — вот тебе и новый мазок, признак принадлежности к загадочному племени художников. Позирование Тео, когда тот неожиданно изъявлял желание писать с натуры, также являлось частью их совместного времяпрепровождения. Джей сидел полураздетый в какой-нибудь живописной позе, постепенно чувствуя, как отнимаются одна за другой все его конечности, и отвлекал друга бесконечными шуточками, заставляя того сначала хмуриться притворно-сердито, а потом не выдерживать и смеяться.       — Хватит! Знаешь, куда я сейчас запихаю эту кисть, если ты не будешь сидеть ровно? — каждый раз вопрошал Тео, угрожающе помахивая кистью.       — Куда? — Джей округливал глаза и через мгновение ухмылялся.       Проведя таким же образом этот вечер у Тео, Джей вскоре с чуть более легким сердцем, если такое вообще было возможно, лежал в его просторной ванной, дышал ладаном пены, чувствуя, как ворочаются внутри неперевариваемые хлеб с вином его деяний. Тео свою задачу частично выполнил — помог ему прийти в чувство и ощутить себя нужным, а значит, несущим ответственность.       Джей закинул голову и встретился глазами со своим отражением в металлической шейке крана. Его лицо в этом отражении было мягким и гибким, словно пластилин, гнулось во все стороны и предпочитало растягиваться, превращая черты в размытые вертикальные полоски. Джей с напряжением поглядел на него какое-то время и отвел глаза, почему-то испугавшись. Живот навестили уже хорошо знакомые ему судороги, скручивавшие его при одном лишь намеке на мысль о Бромшкоте. В забавном он жил все это время состоянии: он глядел на мир вокруг полусонными, помутненными глазами, воспринимая каждое явление сквозь призму его отношений с Эдвардом. Тот присутствовал с ним, где бы он ни был, его существование въелось в тело Джея, в его одежду и в его мозг — при мысли об этом Аллен ощутил прилив глухого ужаса. Его состояние было схоже с жизнью влюбленного, чья жизнь при появлении чувств к другому человеку неуловимо меняется, и все, что казалось прежде обыденным, приобретало оттенки нового, нежного чувства, влияния возлюбленного. Только Эдвард занимал в его жизни позицию куда более мрачную, нежели объект нежности. Даже непрерывно копошащийся в груди Джея комочек казался тому отравленным, испорченным еще до своего рождения — но об этом кричал лишь его здравый смысл, а существо в груди выходило за рамки всего разумного. Джей считал его плодом страсти, а разве времена не доказали, что страсть губительна? Что с Джеем происходит, если не разрушение, разложение, которому он лишь всеми силами потворствует в своем забытьи?       Сейчас, в доме Тео, в ванне наедине с собой, он чувствовал себя словно в соборе Гюго — в покойной неприкосновенности. Лишь выйди он отсюда — и он снова пропал. Джей размеренно размышлял, лениво наблюдая из-под полуприкрытых век за скольжением капельки воды по его лежащей на краю бортика ванны ноге.       Он вздохнул и, прикрыв глаза, постарался максимально сосредоточиться. Не стоило никакого труда собрать свои расслабившиеся мысли в одно стадо и перебрать пальцами, пересчитать и рассмотреть каждую со всех сторон.       Что он имел? Эдвард Филипп Бромшкот, тридцать четыре года. Учился на филолога, сейчас работает директором школы. К работе своей он равнодушен — даже не разговаривая с ним на эту тему Джей почему-то в этом не сомневался. Они вообще с Эдвардом мало разговаривали, а о работе Бромшкот предпочитал не говорить совсем, по утрам собирался с видимой неохотой, но неизменно тщательно и аккуратно — выглядел всегда безукоризненно и даже вести себя начинал, что ли, по-другому — в этом Джей убедился, когда как-то излишне долго залежался в его постели и имел возможность наблюдать за его сборами. Впрочем, выглядел безукоризненно он всегда — даже Джей, привыкший блистать, не мог похвастаться такой собранностью и аккуратностью. Дом его был минималистичен и оснащен лишь самыми необходимыми предметами обихода и оттого лишенный всякой индивидуальности. Чистота и отсутствие пыли где бы то ни было казались порой неестественными, Джей боялся даже дотрагиваться до каких-либо вещей, опасаясь нарушить их чистоту. Жилище Эдварда было под стать ему — нарочито ни о чем не говорящее. Разве что какие-то вещи, оставленные женой (женитьба, к слову, чрезвычайно интересовала Джея), выдавали царивший в доме прежде любовный и бурлящий чувствами, как невольно представлялось Джею, хаос. Какие-то мелочи, будь то сережки или помада, белье, потерявшая пару туфля, всплывали на поверхность идеальной глади порядка Бромшкота, чем вводили того в крайнее недовольство. Джей знал это, потому что однажды Эдвард таким же образом обнаружил в шкафу с одеждой кружевной черный лиф, с досадой поморщился и на ехидное замечание Джея недовольно сообщил: «Я начинаю думать, что она сама подбрасывает мне свои вещи — я за несколько лет собрал уже коробок десять, а они все не заканчиваются». Из этого следовало, что с женой Эдвард не живет уже несколько лет, но ни разу он не произнес слово «бывшая».       Внутренний мир Эдварда был недоступен Аллену из-за крайней скрытности его обладателя, да и Джей, как он неожиданно понял, сам не заговаривал с Эдвардом на эту тему. Им было совершенно не до этого, когда один воздух между ними накалялся от их возрастающей подобно атомам урана страсти. Лишь раз Эдвард показал себя с новой неожиданной стороны — когда мило и непринужденно беседовал с Алекс. Выглядел он тогда столь непривычно, что Джей даже ощутил нечто похожее на ревность, причем неизвестно, по отношению к кому.       Джей забылся, выпал не только из реальности, но и из своих планов. Все это время он упивался страстью в ее первоначальном необузданном и разрушающем виде, забыв обо всем кругом. Его нельзя было даже назвать виноватым, ибо этой сокрушительной страсти невозможно было сопротивляться. Но пришло время выходить на новый уровень, пока столь губительный порыв не поглотил его окончательно.       Эдвард был вовсе не целиком и полностью недоступным: его поведение помимо прочего состояло еще и из множества мелочей, коими Джей пополнял свою копилку наблюдений. Он, например, любил лавандовое мыло — Джей часто чувствовал исходящий от него слабый, совсем невинный цветочный запах, к которому примешивался неизменный аромат табака. Эдвард много, очень много курил: после пробуждения, после завтрака, в машине, раньше даже в постели, пока Джей однажды, проснувшись от нестерпимого запаха курева, не пожаловался на это неудобство. Сигареты походили на привычку, вошедшую в необходимость и столь плотно прижившуюся, что без нее Эдварда было сложно и представить. При том за гигиеной рта Бромшкот следил очень тщательно — Джею порой казалось, что даже перед встречей с ним Эдвард чистит зубы.       Готовка Эдварда была выше всяких похвал и постоянно вводила Джея в изумление. Как такой взрослый и самодостаточный мужчина, который, к тому же, еще и преступник, умудряется готовить настолько вкусную еду, для Джея оставалось непостижимым. Ну как? А то обстоятельство, что Эдвард как-то незаметно начал готовить ужин перед каждым приходом Джея, настолько разогревало трепещущее существо внутри Аллена, что дыхание перехватывало и невозможно было вспомнить ни один проступок Бромшкота, разом становившегося мягким, домашним и теплым. Поначалу Джей чувствовал себя оскорбленным. Разве это нормально, разве он ему какой-то любовник? Джей до смешного долго считал себя носителем карающей миссии, держащим все под контролем, а потом привык и переживать на этот счет перестал. Он незаметно проникся к Эдварду глубокой, необъяснимой симпатией, имевшей совсем другой источник, нежели страсть. Он бы и не подумал никогда, что Эдвард мог совершить такой поступок, как насилие — ничто в его поведении об этом не напоминало. В чертах его лица отсутствовала печать трагедии, присущая людям, положившим на свою жизнь крест в связи с какими-то ужасными обстоятельствами. Он не был озлобленным или же, наоборот, неестественно непринужденным — только лишь странное выражение отрешенности посещало порой его лицо, да и то лишь в начале их знакомства. Эдвард мало улыбался, больше усмехался, однако если улыбнуться широко и искренне или засмеяться — пару раз, по утрам, Джей позволял себе такую роскошь и очень был после этого смущен своим поведением — то он непременно невольно улыбнется в ответ.       На столике возле кровати у Эдварда стояла лампа, и часто Джей видел под ней книги — по большей части классическую литературу. В том, что Эдвард — человек образованный, он не сомневался, и книги возле постели не были чем-то из разряда удивительного. Джей даже полистал однажды одну из них, но то ли не мог сосредоточиться, то ли оказался не в том настроении — ничего оттуда не понял.       Кожа Эдварда была бархатной, его тело твердым, но вместе с тем и подкупающе теплым. Они не позволяли друг другу никаких ненавязчивых ласк помимо затерянных в вихре страсти прикосновений — это было бы странно, неестественно, да и не нужно. В последнее время Джей ощущал в этом потребность, которой не придавал значения, и мог лишь уткнуться носом в затылок Бромшкота, притворяясь спящим. Это было его любимое место на теле Эдварда — отчасти потому, что лишь с ним одним он мог позволить себе столь близкое знакомство. Волосы на затылке Эдварда были столь же непослушными, как и все остальные, но было в них что-то нежное и мягкое до опьянения, и пахли они как-то особенно приятно, уютно.       Джей с неожиданной бережливостью перебирал в уме все эти мелочи и много еще мог бы назвать, но все же заметил, что погрузился в непозволительно безмятежное упоение. Безмятежность его была столь иллюзорной и хрупкой, что, повернись она хоть на градус, то мгновенно выдала бы всю свою абсурдность. Джей с усилием стряхнул с себя это новое опьянение и, стряхивая, внимательно к нему пригляделся. Невесомое, оно воздушной пенкой прикрывало тяжелую и томительную горечь страсти под собой. Всему виной была та симпатия к Эдварду, свившая гнездо для жильца в груди Джея и все более укоренявшаяся в нем. Она рождала безосновательное убеждение в том, что Эдвард сделал то, что сделал… По ошибке, что ли. Либо же вообще не делал. Что-то не давало Джею в это верить, и часть его существа упорно тянулась к мысли, допускающей невиновность Бромшкота.       Но это все шалила пташка в его груди, а ведь налицо голые факты. Джей тяжело вздохнул, мгновенно ощутив, как вода в ванной отяжелела, сдавила со всех сторон его тело, и решил перейти к неприятному, то есть, к существенному. К тому, с чего и следовало все начинать.       Прошло три с половиной месяца со дня изнасилования Ньюта. Дни терялись в сознании Джея, спутывались и расплывались, однако, стоило одному из них внезапно обнаружить четкость, как Аллена настигал прилив болезненного ужаса. Сейчас череда дней мучительно пульсировала в нем, плетью врезаясь в душу, и Джей с мрачной готовностью отдавался этому бичу в надежде на очищение.       Джей все никак не мог осознать в полной мере, что же происходит с самим Эдвардом. Несмотря на всю свою скрытность и сдержанность, он явно желал увидеть Джея столь же страстно, как и тот его. В силе его страсти Джей не сомневался ни капли. Один только взгляд Эдварда был едва ли не более осязаем, чем все его прикосновения. Джей знал, что тот восхищается им, и с удовольствием давал ему любоваться собой, получая от сего не меньшее наслаждение. В остальном Эдвард никак себя не показывал, разве что только в постели: предпочитал доминировать, обожал лишать Джея возможности двигаться, зная, что тот не чувствует себя в безопасности с ним даже в полупьяном состоянии, и невероятно наслаждаясь этим. Любил подчинять, быть грубым и властным, доводить Джея до полного изнеможения и даже причинять ему боль. Но был и нежным, чутким до невозможности, сводя Аллена с ума этими чувственными контрастами. Джею нравилось все это. Но здесь не было ничего определенного, никаких конкретных эмоций Эдвард не выказывал. До поры до времени. Джей знал лишь, вернее, чувствовал, что делает Бромшкот все это с ним не просто от желания спасти свою шкуру и отсрочить «приговор».Но чувствам своим Джей теперь предпочитал не доверять.       Во время неприятного инцидента Джей ощутил желание Эдварда подавить его волю, сделать беспомощным и зависимым от себя. Это было предельно ясно, но в то же время и настолько непонятно для Джея, что информацию эту он переваривал с трудом. Она вызывала у него глубинный, неосознанный страх, в котором было даже что-то животное. Что самое парадоксальное, секс понравился ему не меньше, чем все предыдущие — присутствовала в нем так называемая ягодка, самый сок, выжатый из его противоречивых эмоций. Вот только ему было страшно. Он с особенной отчетливостью вдруг понял, что действительно ничего не знает об Эдварде, и что тот может скрывать под собой не те идеализированные качества, которые Джей успел ему приписать, а нечто мерзкое, отвратительное и низкое, вытекающее из того, с чего завязалось их общение. Эдвард мог сделать тогда с Джеем все, что угодно — убить, расчленить, да хоть бы зажарить. Сейчас подобные предположения казались ему абсурдными, не вяжущимися с фигурой Бромшкота, но на тот момент были очень даже существенными. Для него не имело значения то, чем Джей пытался с ним поделиться, и это пугало парня больше всего. «Мне плевать». Джей вспомнил полный глухой и равнодушной к прочему страсти голос, собственнический и властный, грубый взгляд. Губы, выговорившие эти слова медленно и с наслаждением. Чудовищная разница между ними заявила о себе в слишком очевидной форме, словно плюнув в лицо всем намерениям Джея.       И почему с утра вид у Эдварда был такой растерянный и, пожалуй, несчастный? В своем заблуждении Джей не мог заметить, насколько Бромшкот был жалок, и даже, будь он тогда хоть на каплю меньше зол, непременно бы остался с ним.       Было еще кое-что, заслуживающее внимания. Все это время в их сексе Джей занимал исключительно нижнюю, пассивную позицию. Когда они жадно набрасывались друг на друга, он не имел возможности что-либо обдумывать, и такое положение дел казалось само собой разумеющимся. Однако пару раз он все же предпринимал попытку играть доминирующую роль, на что ему было категорически и уверенно отказано. Почему Эдвард, имеющий обширный опыт, отказывается заниматься равноправным сексом?       Что еще он знает об Эдварде? Когда-то давно тот работал над романом вместе с неким своим другом, под которым следовало подозревать не просто приятеля, но и, вероятно, возлюбленного. Эдвард не писал сам, а «помогал» другу, по словам отца. От Экли Аллена добиться информации было крайне сложно тогда, когда причину заинтересованности нужно было скрывать, к тому же Джей старался избегать отца в последние дни. Ему казалось, что тот без труда разгадает его самые затаенные мысли. Отец был единственным человеком, против кого не могла устоять внешняя защита Джея, его рабочая маска, столь успешно скрывавшая мысли от других. А еще он боялся. Если отец что-то узнает, то… «То» будет, даже если узнает кто-то помимо отца. Ньют, например, или Джефф. Ах да, Джефф же уже знает. И…       Перед глазами всплыло самодовольное личико Дэвида Адамсона, вызвав вместе с собою прилив панического, в воспалении чувств Джея усилившегося ужаса. Он успел успокоить себя тем, что, даже если Дэвид знает об его отношениях с Бромшкотом, то уж об изнасиловании он всяко не догадывается, но данное обстоятельство было малоутешительным. Что толку, если, узнай все хотя бы лишь об их связи, правда все равно всплывет наружу? Джефф об этом позаботится. Конечно, все зависит лишь от Ньюта… Джей часто порывался прийти к брату и на коленях умолять его о прощении, но каждый раз останавливал себя. Даже если он и представлял реакцию Ньюта на такое признание, то она непременно вызывала у него нестерпимое отвращение к собственному существу. Ньют был мальчиком излишне чистым для этого времени, излишне тонким и чувствительным, словно романтический герой… Или героиня. Он попытался бы простить Джея, и это Аллен позволить ни ему, ни себе не мог, даже очень желая. В конце концов, что бы изменилось, если бы он расправился с Эдвардом и как ни в чем не бывало продолжил свое существование? А ведь на это он с самого начала и надеялся. И это его единственный вариант. Но, если он невозможен, то что же еще делать?       Джей с усилием припомнил еще одного человека, который невольно оказался во все замешан. Впрочем, причастие его к делу было еще под вопросом. Джей почти не помнил ничего из того, что говорил Рене, когда был пьян, но подозревал, что мог сболтнуть лишнее. Он поговорил об этом с французом буквально через пару дней, однако тот отреагировал деликатно и заверил, что ничего предосудительного Джей ему не сообщал. Реакцию Рене на столь компрометирующую информацию о своем боссе Джей не мог однозначно представить и имел основания полагать, что тот лишь делает вид, что ничего не было. Хоть Рене и не входил в тот круг людей, которым Джей мог безоговорочно доверять, но из всех насчет него Аллен был относительно спокоен. Все дни после знаменательного модного показа он жил в страхе разоблачения, ему казалось, что он читаем подобно открытой книге, что каждый догадывается о его тайне, а любое его действие чревато необратимыми последствиями. Он сильно нервничал, и возможность раскрытия его действий неожиданно испугала его даже больше, чем все остальное. Это также подстегнуло его злость на Бромшкота, которому было «наплевать».       Джей застонал и закрыл лицо руками. Назвать себя «ничтожеством» он не мог, но никаких других, еще более хлестких слов он подобрать был не в состоянии. Внутренности скрутило ужасом, и Джей внезапно ощутил себя крошечным гадким червяком, барахтающимся в собственном зловонии. Хотелось заплакать. Промелькнула было мысль о том, чтобы прийти к Тео, обнять его и исполнить это самое желание, однако всеми силами своего существа Джей собрался и лихорадочно прикинул своим подпорченным сознанием то, что необходимо было обдумать.       Если он не может спросить у отца, то кто остается еще? Мысли, утягиваемые воронкой безумия, неожиданно выкинули подходящий вариант: мама! Вот, кто мог бы сказать хоть что-нибудь. Отлично. Что там еще? Жена Эдварда? Тоже неплохо. Только вот сначала лучше поговорить с самим Эдвардом…       Но зачем это все?       С упоением, с которым он истязал себя этими мыслями, Джей признал, что слишком глубоко погряз в пучине, в которую столь самоуверенно нырнул. Перед ним возникло лицо Джеффа, и он содрогнулся от вполне реальной тошноты, глотнув воздух так тяжело, словно был рыбой, выброшенной на берег. И как он мог даже подумать, что имеет право ступать в дом Тео, осквернять своим присутствием жилище человека, который и подумать не может о том, что происходит у Джея в голове, а если бы и подумал, то непременно сошел бы с ума. Вот она и подстегнула, невинность-то. Джей застонал он боли, явственно схватившей его за нечто глубинное и самое чувствительное, являвшееся основой всего его существа.       Когда в голове уже почти помутнилось от отчаяния, росточек внутри встрепенулся и неожиданно распространил по измученному телу спасительное облегчение, тепло, прокатившееся по омертвевшим внутренностям. Джей, так боявшийся этого бесформенного сгустка, со всей отчаянностью за него ухватился, лишь бы оказаться в безопасности, лишь бы забыть обо всем, что с ним только было. Он уловил запах безмятежности, о которой только что рассуждал, и вдруг счел ее не столь вредоносной, как ему показалось. Воспоминания об испуге в доме Эдварда притупились и сгладились, а вот все его запрятанные было мысли о раскрытии личности и мотивов Бромшкота, который мог оказаться совсем не плохим, вновь вступили в силу. Джей почти с блаженством встретил их и подумал отдаленно, что чувства эти вызваны простым инстинктом самосохранения, иначе он давным-давно сошел бы с ума.       С новым приливом сил он встал и, чувствуя предательскую дрожь в ногах, напоминавшей о его близости к страшной грани, вытащил из ванны пробку. Дело, которое он заварил, являлось только его ношей, которую он теперь не мог переложить ни на кого другого. Это его борьба, из которой нужно попытаться выйти достойно. Если он не сможет переступить через себя, то не сможет вернуться к нормальной жизни.       Тео не выдержал. Какое-то время он пролежал рядом с Джеем, без конца подворачивая под ноги одеяло и пытаясь наладить разговор, однако, видя полную незаинтересованность в этом друга, покачал головой с видом выведенного из себя Христа и наконец спросил:       — Что с тобой?       Сбросив с себя напускную непринужденность и перестав делать вид, будто не замечает состояния Аллена, он внимательно вгляделся в его лицо. Погруженный в мрачную, угрюмую задумчивость, Джей сосредоточенно глядел вниз и слушал Тео, не вдумываясь в его слова, лишь для того, чтобы слушать. Он, видимо, сам не замечал своего поведения и порой даже что-то говорил Тео, какие-то отрывистые, ничего не значащие фразы или вопросы, словно вырванные из контекста его мыслей. На вопрос Тео он вздрогнул и поднял на него отчего-то наивно распахнувшиеся глаза. Ничего не ответив, он усмехнулся своей обычной усмешкой, ткнулся головой в плечо Тео, словно говоря этим: ты же все понимаешь, все в порядке. Тео в недоумении посмотрел на него и неожиданно заприметил на плече Джея синеющий укус, а на шее — синевато-алое пятно, чему он ранее не придавал значения. Поразмыслив, он неожиданно придумал подходящее для себя, хоть и несколько странное, объяснение поведения Джея и ухмыльнулся.       — Дай угадаю. Облажался на работе? — начал он издалека, и Джей вдруг вздрогнул и отстранился, словно ошпаренный. Тут же он, дабы загладить странное впечатление, снова усмехнулся и посмотрел, прищурившись, на Тео, делая вид, что слушает, — Поссорился с Алекс? Ньютом? Мистером Алленом?       Джей, смотревший все это время сквозь него, сморщился и хрипло сказал:       — Ну все, Тео, расскажи мне лучше о том, как вы с Шоном ездили на фестиваль. Я ни с кем не ссорился.       Но Тео настолько заинтересовался своей идеей, что внезапно прерваться уже не мог. Горя любопытством, он наконец задал свой последний вопрос, имея при этом несколько торжествующий вид:       — Влюбился? Безответно влюбился!       Джей с несколько секунд не мигая смотрел на него, и было в его взгляде что-то настолько неприятное и даже презрительное, что Тео не выдержал его и почувствовал, как стоит на грани обиды. Весь вечер он развлекал Джея, не спрашивая у него ничего из мысли, что тому это будет неприятно, а Аллен безо всяких объяснений не шел ни на малейшие контакты. Чего он добивается?       Тео растерянно посмотрел на него и, рассердившись было, подыскивал слова. Однако, Джей опередил его и, как-то криво и гадко ухмыльнувшись, повернулся на другой бок. Тео так и замер, глядя на неподвижную спину и растрепанные волосы, выглядевшие особенно безжизненно после неприятного инцидента. Он неожиданно испугался. Джей показался ему чужим после этой ухмылки, в которой было что-то отчаянно-злое, чуждое их общению и самому Аллену. Обида улетучилась, оставив лишь волнение за Джея и испуг перед чем-то неизвестным и тяжелым, скрывавшимся за этой бледной спиной. Сколько подобных вечеров провели они за разговорами, лежа в одной кровати и болтая обо всем подряд, даже если толком не виделись долгое время до этой встречи. Но сегодняшние посиделки явно не задались, а в прошлый раз Джей вообще неожиданно и таинственно ушел. Неизвестность эта начала производить на Тео самое гнетущее впечатление.       Какое-то время он неподвижно пробыл в одной позе — приподнявшись на локте, упертом в подушку, лицом к Джею, — потом осторожно, словно боясь лишний раз пошевелиться и разрушить тишину, лег и отвернулся от Аллена. Долгое время ему не спалось, он глядел на кусок пиццы перед собой на тумбочке и прислушивался к тишине позади себя, не в силах стереть из памяти незнакомую ему, чужую ухмылку на губах Джея.       Наутро Аллен поспешно встал и, толком не позавтракав и даже не сходив в душ, очень быстро собрался. Ничего не объясняя, как будто чего-то стыдясь, он старался не смотреть на Тео, и то и дело на его губах возникала торопливая, даже несколько нарочитая улыбка. Коротко попрощавшись, он извинился и ушел, отставив Тео в тревожном, но решительном недоумении.       Возможность коротко поговорить с матерью появилась в этот же день неожиданно и крайне удачно, за что Джей со всей отчаянной решительностью ухватился. Родители собирались уезжать на пару дней, и Алекс решила вновь провести это время в доме у брата. К тому же, отец задерживался на работе — о счастье!       Наученный горьким опытом, Джей готовил себя к встрече с матерью и весь день при каждой удобной возможности убеждал себя в том, что этот разговор подразумевает цели самые благие, так что грызущие его совесть и ответственность стоит хотя бы на время загнать в конуру. Инстинкт самосохранения вступил в силу как никогда кстати и всячески потворствовал его намерениям. Потом-то Джей сдернет покрывало, под которым он спрятал свои деяния, да и за время встречи с матерью оно истлеет, не выдержит гнета чужого доверия и незнания. Люди зачастую, совершая ужасный поступок, приписывают ему самые чистые побуждения и оправдывают его положительными целями. Джей понимал это, но принудил на время отступить это понимание, дабы справиться с собой и не испортить ситуацию. Как и у многих людей, его совершенное умение владеть собой отступало в присутствии близких, и ему следовало проявить максимальную осторожность.       Готовясь переступить порог семейного дома, который они все в шутку называли особняком, Джей постарался максимально задавить в себе все чувства и мысли об Эдварде, оставив на их месте лишь прохладную и трезвую расчетливость. Решено было изображать поспешность и крайнюю занятость, тем самым желая укоротить встречу с матерью, хотя что-то детское и до недавней поры привычное, нежное тянулось к этой женщине, в объятиях которой он мог забыть обо всех своих горестях. Этой-то мягкой субстанции Джей и боялся, зная, что она невероятно близка той, с которой он уже столкнулся в последнюю встречу с Ньютом.       Слуга впустил его, энергичного и невозмутимо улыбающегося, за порог и, ответно улыбаясь воспитаннику своих работодателей, которого он помнил еще ребенком, отправился за Энджел Аллен. Одна из ниточек, крепившая улыбочку на лице Джея, распустилась, и он водворил уголок губ на место, будто пальцем поправил. Просторный холл, роскошный и знакомый до мельчайших деталей, встретил радушно, однако, все, бывшее Джею когда-то близким, казалось ему теперь враждебным и далеким. Он услышал легкие шаги буквально через минуту, во время которой торопливо приводил в порядок разом смешавшиеся мысли, и вскоре пред ним предстала миссис Аллен во всем своем всегдашнем очаровании. Маленькая и худенькая, выглядящая моложе своих сорока с лишним лет, она была до странности схожа с Алекс, будучи только ниже ее ростом и имея более сформировавшуюся и округлую фигуру. Именно она занесла в семью Алленов этот ген, давший возможность появиться на свет седовласым и голубоглазым малышам. Только на Джее это сказалось в меньшей степени — глаза его были карими, волосы имели более темный оттенок, и, если хорошенько постараться, среди них можно было обнаружить даже одну тоненькую коричневую прядку.       Все мирское добро и любовь воплотились для Джея в этой хрупкой фигурке, перед которой склонялась даже вся суровая махина порой жесткой рассудительности отца. Движения Энджел пронизывало то лишенное суетливости изящество, присущее людям, испытывающим глубокое душевное спокойствие. От нее исходило умиротворение, по крайней мере, в присутствии детей, которые несмотря ни на что ожидали от матери именно этого.       Джей готов был застонать от досады и какого-то озлобленного отчаяния, успев уже возненавидеть такую способность, как всепрощение. Не настолько он еще прогнил, чтобы самозабвенно отдаться такой иллюзии. Ему было бы легче, пожалуй, если бы мать отреклась от него, а не улыбалась ему так, как теперь.       — Привет, — она привстала на цыпочки и обняла наклонившегося к ней Джея, поцеловав его в привычно подставленное ухо. Джей прикрыл глаза, ощутив нежный запах ее духов и мягкость домашнего костюма, в который она была облачена, — Алекс еще собирается, подождешь ее?       — Конечно, — Джей улыбнулся почти обрадованно, выпрямляясь и неожиданно ощутив уверенность в том, что он всего лишь исполняет свою благую миссию, — Ты была чем-то занята?       На лице Энджел отражалась некоторая отрешенность, свойственная людям в тех ситуациях, когда их оторвали от какого-то интересного занятия, в которое они, в итоге, были еще некоторое время погружены. Она улыбнулась, слегка мотнув головой, и кинула взгляд в сторону комнат.       — Да фильм смотрела, — Энджел вздохнула и снова улыбнулась, — Так что, можно сказать, ничем не занималась. А надо бы готовиться к завтрашнему… Папа будет ворчать.       — Ворчать? На тебя? — усмехнулся Джей и покачал головой, — Никогда такого не видел.       Энджи засмеялась. Смех ее, казалось, был частью не только ее самой, но и Джея, и сейчас задевал какую-то чуткую струнку внутри него. Джей кинул взгляд на лестницу, по ступеням которой вот-вот должна была сбежать Алекс, и будто бы непринужденно спросил:       — Ньют не звонил тебе?       Самому Джею писал лишь Джефф, видимо, излишне заботившийся о Ньюте или же посчитавший общение с Джеем опасным для своего ненаглядного мальчика. Это были формальные и короткие сообщения, передающие лишь самую основную информацию. Джей, по правде, был этому даже рад, однако разумная часть его оставалась недовольной, зная, что общение с братом будет подталкивать его к действиям и вселять в него решимость. Переживания о Ньюте теперь встали перед ним особенно остро, ведь ранее, как он сейчас замечал, они были запрятаны куда-то в угол все тем же вездесущим инстинктом самосохранения.       Энджел задумалась на мгновение и склонила голову на бок со все тем же женственным, полным достоинства изяществом. Она, видимо, все еще не вынырнула из фильма и каждое ее действие было словно подернуто отстраненной поволокой. — Да, — плавно проговорила она, тепло улыбаясь, — Но не так часто. Джефф постоянно его чем-то занимает. Ньют мне больше пишет, сегодня вот писал. Они ходили в местный зоопарк… О, у меня даже есть фотографии. Посмотри, — Энджел достала из кармана телефон и принялась искать фотографии, при этом движения ее пальцев были, как у многих взрослых людей, пользующихся современными гаджетами, сосредоточенными и медлительными, — Вот!       Джей коротко глянул на экран, успев уловить на нем улыбающегося Ньюта с какой-то козой. На него снова повеяло отчуждением. Лишь только речь заходила о Ньюте, кто-то настойчивый и неутомимый снова брался за молоток и принимался усердно забивать в висок Джея все тот же гвоздь. Ощутив нервный спазм в горле, парень кинул лихорадочный взгляд на лестницу.       — А я мистера Бромшкота недавно видел, — ляпнул он, улыбкой и непринужденно блуждающим где-то взглядом смягчая внезапность и некоторую нелепость своей фразы. При одном упоминании об Эдварде в холл проник его образ, сотканный из мгновенно всколыхнувшихся воспоминаний. Джей вдохнул пропитавшую воздух мучительную сладость и усилием развеял вихрь, в который одна за другой начали стекаться его мысли. Даже волоски на коже разом напряглись, готовые отреагировать на малейшее прикосновение сейчас невесомых, но желанных пальцев, — Мы поговорили. И знаешь, они знакомы с папой…       Энджел сначала глядела на него с удивлением, и затем, не особо заинтересованная данной темой, полуобернулась.       — Алекс что-то копается, — рассеянно пробормотала она, слушая Джея и думая о своем. Она намеревалась окликнуть, либо же сходить за дочерью, однако Джей это заметил и настойчиво проговорил, привлекая к себе ее внимание:       — Так вот, — он смотрел на мать с трудом, но взгляд его был настолько внимателен и требователен, что Энджел неосознанно вздрогнула под его давящей настойчивостью, — И папа рассказывал мне, что когда-то редактировал роман его друга, и Э… мистер Бромшкот тоже принимал в этом участие.       Энджел выслушала его с уже большей внимательностью и после его слов задумчиво кивнула, причем на лбу ее появилась тоненькая складочка, всегда возникавшая там во время размышлений.       — Да, я помню такое… Мы тогда так удивились, что мистер Бромшкот оказался директором в школе Ньюта, — ее губы сложились в рассеянную улыбку, — Тот парень, Чарльз… Чарли Андерсон, очень внезапно погиб, так что пришлось прекратить работу. Экли очень переживал. Роман был действительно хорош. Можно было его издать, но мистер Бромшкот отказался. Или что-то там было еще, прости, не помню… Какая-то некрасивая история с мистером Бромшкотом, все очень переживали, а после работа свернулась. Джей с жадной внимательностью слушал ее и взбудораженно складывал в уме нечеткие частички пазла, конечный вид которого был пока невероятно от него далек и беспрестанно менялся в воображении.       — Мистер Бромшкот очень тепло отзывался о папе, — сказал он.       — Да, им нравилось сотрудничать, — улыбнулась Энджел, теребя пальцами складку на кофточке, — И после всего произошедшего Экли пытался наладить контакты с Эдвардом, однако тот почему-то не шел ему навстречу. Знаю только, что он женился вскоре… А! — улыбка Энджел до этого имела несколько печальный оттенок, однако теперь неожиданно просветлела, — Его жена, кстати, издается у папы. Она известна как «Андреа», сейчас достаточно популярна, может, ты слышал.       Джей удивленно взглянул на мать и покачал головой.       — Вот это да, — усмехнулся он, покусав губу, — Никогда бы не подумал.       Сложно сказать, откуда именно он слышал об авторе, предпочитавшем красоваться на своих книгах лишь под одним именем «Андреа», но писательница эта сейчас действительно имела некоторую известность. Джей внезапно вспомнил яркий корешок на полке в доме у Эдварда, которому он не придал тогда никакого значения. Что ж, исходя из литературных предпочтений Эдварда, странно было даже предположить, что он читает что-то из массовой, рассчитанной преимущественно на дамочек любовной литературы, однако наличие в его доме книг авторства жены было вполне логично.       В сознании Джея мгновенно возник очередной кривоватый пазл, которому он тотчас же придал нужную форму и приложил к расплывчатой картине, отражавшей его предположения. Первым делом он решил, что тот Андерсон был возлюбленным Эдварда, трагически погибшим, а Андреа, влюбленная в Бромшкота, путем «некрасивой истории» вынудила его на себе жениться, хоть это и странно. Или…       — Я готова, — звонко возвестила Алекс, сбегая с рюкзаком вниз по лестнице. Рюкзак ее был настолько компактным, что было удивительно и непонятно, как она умудрилась так долго собирать свои вещи. Джей вздрогнул и при первом же взгляде на этого ребенка наравне с глухой и жестоко взятой в тиски нежностью ощутил досаду и мрачное раздражение, зная, что не сможет веселиться с ней так, как прежде. Снова натянутые разговоры, напряженные чувства, сомнения и подозрения… Интересно, если бы на месте Ньюта оказалась Алекс, он бы тоже позволил себе вступить в связь с насильником?       — Извините, что так долго, — невинно продолжила Алекс, с разбегу обняла Джея и, деловито отстранившись, начала одеваться. Энджел неодобрительно окинула взглядом ее наряд — а именно джинсы с высокой талией, венчал которые скрадывающий всю фигуру Алекс огромный свитер, забытый когда-то Джеем.       — Опять ты надела этот кошмарный свитер? — поинтересовалась миссис Аллен и, тем не менее, аккуратно заправила за край свитера торчащую из-под воротника этикетку, — Джей, забери его наконец, пожалуйста.       Джей по привычке хотел рассмеяться, однако смех застрял в горле, сдавленный охватившим его отчаянным раздражением.       — Чего такой мрачный? — спросила Алекс и успела тыкнуть его пальцем в живот, хотя Джей с виду был вовсе не мрачен и даже улыбался. Это лишь сильнее всколыхнуло тяжелые чувства Аллена. Догадалась.       Он натянуто усмехнулся и потрепал ее по волосам. Ничего не ответив, он принял в объятия Энджел, мучительно ощущая преграду между ними, и скомканно попрощался, ощущая себя бесконечно измотанным и уставшим.       Энджел по рассеянности, присущей ей этим вечером, не склонна была замечать в Джее особые перемены, и лишь только материнское чутье подсказало ей, что ее старший мальчик чем-то встревожен.       — Пока, солнце, — сказала она, нежно улыбаясь, когда Джей сделал вид, будто забыл о прощальном поцелуе и выскочил за дверь.       — Ну что там с Эдвардом? — сразу спросила Алекс, едва она оказалась в машине. Видимо, вопрос этот очень волновал ее и давно вертелся на языке, потому что глаза, обращенные к Джею, горели, и вся поза выражала страстный интерес. Джей, неприятно удивленный, непонимающе изогнул бровь.       — С Эдвардом? — медленно и равнодушно спросил он, выезжая на дорогу, — Ничего.       Алекс хотела сказать что-то еще, однако вид Джея был настолько не располагающий к разговору, что она лишь разочарованно вздохнула и посмотрела в окно. Джей коротко усмехнулся, включая музыку. Ему очень не нравилось то, что сестра отчасти имеет отношение к Бромшкоту, и лучше бы ей поскорее забыть о нем. Было очень неосмотрительно с его стороны позволить им познакомиться. Да разве будешь тут осмотрительным, когда он теряет контроль над собой при одной мысли об Эдварде?       До дома Джея они ехали молча. На улице давно стемнело, и Джей собирался лечь спать по прибытии, однако был вынужден столкнуться с кое-каким сюрпризом. Едва лишь фары осветили чужую машину возле его дома, Джея прошиб холодный пот. Первая его мысль, как ни странно, была о Дэвиде Адамсоне, и потому он даже испытал облегчение, когда обнаружил, что навестить его в столь поздний час решил не он.