Пленница

— Если ты хочешь продолжать пить этот чай, то ты можешь делать это, — Мурад говорит это, тихо подходя со спины. Я отворачиваюсь от темных неспокойных вид Босфора. Скрещиваю руки на груди. Оказывается, я даже не заметила, насколько сильно я замерзла. — В каком смысле? — кажется, я ослышалась. Я столько молчала и скрывалась, что даже как будто обидно, так просто получить разрешение. — Я не хочу, чтобы ты вредила себе и своему здоровью. Но если ты хочешь поступить таким образом, — мужчина пожимает плечами. Я усмехаюсь. — Получается, я зря так долго пыталась сохранить это втайне? — Получается, так, — Мурад тоже позволяет себе иронично улыбнуться. За те пару часов, которые прошли с нашего тяжелого разговора, я успела проверить голову на балконе, а Мурад выслушал доклад слуги и перебрал часть бумаг. Я любуюсь его усталой полуулыбкой. — Я устала. Пойдем в хаммам и спать? — Еще рано, — Мурад усаживается на тахту и вытягивает ноги. Сгибает и разгибает затекшие колени. — Но я устала. Ты устал, — сажусь рядом. Мужчина двигается, освобождая мне место. Я обхватываю его лицо ладонями. Кожа загрубевшая и обветренная, под глазами огромные темные синяки. — Тем более ты ведь расправился с предателями, опасности больше нет. Ты заслужил отдых, — стараюсь сцеловать всю усталость с его поджатых губ. — Пожалуйста, — касаюсь своим лба его, и мы оба закрываем глаза. Спускаю руки на его плечи. Размять бы ему напряженные мышцы, но это уже в хаммаме. Не здесь. В тепле, в банном жаре пробить каждый узел. — Саадет, — выдыхает он мне в губы. — Я благодарю Аллаха каждый день за то, что ты есть в моей жизни, — эти слова греют душу. Возмущаться и напоминать, что я здесь не сколько благодаря Аллаху, сколько благодаря действиям самого Мурада, не хочется. Он спас меня от пиратов, от куда более тяжкой и опасной участи. Видимо, тень тяжелых мыслей пробегают на моем лице, и он это замечает. — Не знаю, о чем ты сейчас думаешь, но подумай об этом потом. — Мурад, — целую его в губы, нежно и долго. — Хорошо, давай обо всем подумаем потом, — мужчина касается руками моей шеи и недовольно морщится. — Ты замерзла. Почему не сказала? — Мне не сильно холодно, — пожимаю плечами. Мурад встает, идет в комнату и возвращается вместе с пледом. Накидывает мне на плечи. — Спасибо, — кутаюсь в теплую ткань. Мужчина садится рядом, и мы вместе смотрим на пролив. — В детстве матушка рассказывала мне, что непослушных шехзаде кидают на дно Босфора с мешком на голове, — внезапно делится он. До этого мы почти не обсуждали наше детство. Я всегда вспоминала дом своих родителей и расстраивалась. Каждое детское воспоминание оказывалось испорчено этим горьким сожалением, а виноват во всем этом Мурад и то глупое предсказание. Бессильная злоба накатывала волной и заставляла меня кричать и скандалить. Видимо, об этих неприятных разговорах вспоминаю не только я, потому что я чувствую, как тело Мурада напрягается, и он отстраняется, давая мне пространство. — Нет, все нормально. Мы не можем вечно избегать этой темы. И как, много шехзаде наказали таким образом? — поворачиваю голову и любуюсь прекрасным мужественным профилем Мурада. — Немного. Шехзаде обычно душат шелковой веревкой, чтобы не проливать кровь правящей династии, — говорит он абсолютно спокойным голосом. Меня передергивает от омерзения. — И как это меняет суть дела? Зачем вообще умертвлять своих родственников? Почему нельзя просто разослать их по… — я подбираю нужное турецкое слово. — Санджакам? — киваю. — Это пошло с Мехмеда Фатиха. Одна ветвь династии, никаких проблем с престолонаследием. — Ты так спокойно это говоришь. Как можно растить ребенка с мыслью, что он либо убьет своих братьев, либо умрет сам? — это не укладывается в моей голове. Кутаюсь еще плотнее в покрывало. Этот закон ужасает меня. — Твой старший сын убьет младшего. Или наоборот, — уточняю, вспомнив, что Мурад не был старшим сыном предыдущего султана. — Намекаешь на смерть моего брата? — Мурад горько усмехается. — Он поднял восстание против моего отца-Повелителя. Меня подозревали в сговоре с ним. Чтобы очиститься от подозрений, я встретился с ним в бою. — И победил? — я итак знаю итог этой истории, Мерьем рассказала мне достаточно, но стоит мне представить молодого, неопытного Мурада, вынужденного убить своего брата, чтобы выжить самому, как мне хочется обнять его и расплакаться. — Верно. Мой старший брат был слишком самоуверен, это его и погубило. Не нужно меня жалеть, Саадет, — он берет меня за руку, переплетая пальцы. — Я с детства знал, что мне придется это сделать, чтобы моя Валиде и мой брат остались живы. — Но твой младший брат все равно умер, — Мурад как будто осекается, замирает на пару секунд, и я буквально вижу, как он о чем-то напряженно думает. Затем мотает головой, вздыхает и смотрит на меня как будто с сожалением. — Верно. Он заболел в одно время с моим отцом, и прожил немногим дольше. — А если б не заболел? — не знаю, зачем я это спрашиваю. Вряд ли я получу ответ, который меня успокоит. — Не знаю. Аллах уберег меня от необходимости принимать такое решение. Ты ждала другого ответа? — вопрос звучит как будто неуверенно, и мне чудится дрожь в его голосе. — Да, мне было бы легче, если бы ты отменил этот закон. Я не хочу рожать ребенка на убой. Вдруг я доживу до момента, когда кто-то из его братьев отправит его на казнь? Иногда я думаю, что Ахмед, этот милый мальчик, прикажет затянуть шнурок на шее своих братьев, — последние слова говорю совсем тихо. Перед глазами стоит образ маленького ребенка в султанских одеждах, наблюдающего за убийством младенцев в колыбелях. Быстро моргаю в попытках прогнать это тоскливое видение. — Боюсь, каким бы великим правителем я не стал, мне не под силу отменить этот закон. Он является одной из основ нашей государственности, — объясняет мне Мурад. — Это как если бы твоя родная страна попыталась перейти из христианства в ислам. Представляешь размеры потрясений? — Представляю, — киваю. — Но принять это не могу. Это варварство, Мурад. — Но благодаря этому варварскому обычаю, у нас нет никакой путаницы с престолонаследием, и братоубийственная война не разоряет страну. Ты ведь наверняка можешь вспомнить достаточно династийных распрей, разрушивших государства до основания, — поспорить с этом и вправду сложно. — Но ты буквально только что рассказал о такой династийной распре между тобой и братом. Получается, это не панацея. — Получается, — соглашается Мурад. — Мне кажется странным рожать много сыновей в таких условиях. — Дети имеют свойство умирать, Саадет. У моей Валиде два сына не пережили младенчества. У Ибрагима была сестра-близнец, сгорела от чахотки в возрасте Ахмеда. Из пятерых детей моей Валиде до взрослого возраста дожили двое. Иметь одного наследника небезопасно, — мне нравится узнавать о Мураде больше, но каждый такой разговор делает мне больно. У него как будто бы нет хороших воспоминаний, на каждое более-менее приятное событие из султанского прошлого приходится огромная ложка дегтя. Мое детство, хоть и тоже прошло при дворе, выглядит гораздо более счастливым. Возможно, дело в том, что я женщина, и спрос с меня, как с наследницы, меньше. Но у меня не умирали братья и сестры, мать и отец баловали меня и защищали от всех бед. Единственным тоскливым пятном было обучение в монастыре, потому что на это время приходилось прекращать занятия с матушкой. Яды, лекарства были куда интереснее любой вещи, которую рассказывали мне монахини. — У тебя отвратительное детство, если честно, Мурад, — мои не сильно вежливые слова заставляют его рассмеяться. — Это не было шуткой. У тебя было что-то хорошее? — Не знаю. Мои родители часто устраивали семейные ужины, но на них всегда было неуютно. Сейчас я понимаю, что дело в том, что моя Валиде, — мужчина подбирает слова. — Не сильно любила твоего отца? — срывается с моих губ холодным шепотом. Мурад горько кивает. — Да. Валиде никого об этом толком не рассказывала. Мы обсуждали это после смерти той женщины, — то, что под той женщиной подразумевается моя неудачливая замена, становится очевидным спустя пару секунд размышлений. И опять все свелось к этой давным-давно мертвой Сафие. — Я хотел узнать, как мои родители прожили так долго в любви и покое. В итоге узнал, что не было ни любви, ни покоя. Затем поднял гаремные книги, — про то, что все происходящее в гареме записывается, я знала почти с самого начала. Кто из наложниц заболел, кто подрался, кто был наказан. Мерьем заклинала в любом случае умолять калф или евнухов, чтобы нарушение правил не попало в книгу, потому что отделаться от наказания за записанный проступок было почти невозможно. Хоть взятки давай, хоть что сули. — И что ты нашел в них? — спрашиваю я, когда молчание Мурада затягивается. Я понимаю, что тема для разговора тяжелая и неприятная, но ему, кажется, необходимо выговориться. Кладу голову на султанское плечо и переплетаю свои пальцы с его. — Что мой отец бил мою мать. Порол. Оба моих умерших брата родились недоношенными, потому что мой отец делал это с моей матушкой, а я не мог ее защитить, — Мурад прячет лицо в ладони, по его плечам проходит едва заметная дрожь. Неужели он плачет? — Мурад, — я спускаюсь с тахты и сажусь на колени перед ним. Медленно отнимаю руки от его лица. — Мурад, — он наконец поднимает голову, и мы встречаемся взглядами. Сжимаю его ладони. Глаза у Мурада влажно блестят, но слез почти нет, я вижу только одну несчастную каплю на щеке. — Ты не виноват. Ты был ребенком. Ты не мог пойти против воли султана, — сцеловываю эту единственную слезинку, не отпуская его рук. — Мне больно видеть, как ты себя мучаешь, — взгляд у мужчины тоскливый, он как будто смотрит мне в глубину души. — В этом мире есть вещи, которые нам не подвластны. Ты, как султан, должен это понимать, — мужчина напротив горько изгибает губы в улыбке и прерывает мой поток утешений. — И ты даже не скажешь, что я сейчас делаю то же самое с тобой? — сперва я не понимаю, про что именно Мурад говорит. Видя мое потерянное лицо, мужчина тянется ко мне и тихо договаривает. — Также мучаю тебя, как мой отец мучал мою мать. Я уже отвыкла пытаться уколоть Мурада словами. Желания делать ему больно не возникало уже несколько недель, наоборот, сердце разрывалось каждый раз, когда этот мужчина страдал. Злые слова так и не срываются с языка. Мое долгое молчание Мурад трактует по-своему: аккуратно выпутывает свои кисти из моих и встает с тахты. Я остаюсь сидеть на затекших коленях. — Ты можешь не отвечать, Саадет, — он приподымает мой подбородок и смотрит на меня сверху вниз. — Ты обещала мне не лгать, — я не знаю, что ответить на эту резкую перемену в его поведении: теперь передо мной не любимый мужчина, открывавший пару минут назад мне свое сердце, а властный жестокий правитель огромной страны. Он стискивает мой подбородок до боли, и я вздрагиваю. — Мне больно, Мурад, — он тут же отпускает мое лицо. Наверное, останется красный след и царапины от его колец. — Помоги мне встать, — мужчина протягивает мне руку. Я встаю, чуть пошатываясь. Ноги жутко затекли, а ведь я на коленях простояла совсем немного. — Ты меня не мучаешь, Мурад. — Я вижу, ты привыкла к жизни в гареме и научилась говорить то, что я хочу услышать, — холодно говорит Мурад, отстраняясь от меня. Слышать такое от него неожиданно. Я падаю на тахту и вытягиваю затекшие ноги. — Наконец прислушалась к своей фаворитке? — Нет, я говорю тебе то, что думаю. И вот сейчас ты меня правда мучаешь своим недоверием. Какой бы ответ тебя устроил? — подпираю голову рукой. — Если б я сказала, что я страдаю так же, как твоя мать, ты бы устроил то же самое, только по другому поводу, — немного забавно, что мы поменялись нашими обычными ролями, и теперь я пытаюсь сделать так, чтобы Мурад мне поверил. — Твой отец мертв, твоя матушка правит как вдовствующая императрица, ее сын выжил и стал султаном, у нее трое прекрасных внуков. Тебе не кажется, что твоя жалость унизительна? — Мурад демонстративно отворачивается и отходит к балконным перилам, подставляя лицо ветрам с пролива. Но каким-то седьмым чувством я понимаю, что он меня слушает. — Жалость унижает человека, хватит жалеть Кесем Султан. Где твоя сыновья почтительность? — Я не могу перестать думать об этом, Саадет! — он с громким криком бьет кулаками по мраморной ограде. — Не могу перестать думать о том, как похожи наши ситуации. — Чем же? — определенное сходство и вправду есть, но ничего трагичного в этом нет. — Ты тоже европейская аристократка, ты тоже не была рада оказаться в гареме, — на этом моменте я хмыкаю. — Если я правильно понимаю, как работает гарем, большинство наложниц изначально не рады здесь находиться. За исключением тех, что вступают в гарем уже обученными, — я качаю головой. Как можно не видеть таких очевидных вещей? Насколько же велико его чувство вины… — Первое совпало из-за твоей веры в предсказание. Да, оно глупое и, скорее всего, не имеет ничего общего с реальными предсказаниями, но что имеем, Мурад. Ты ведь любишь меня, потому что это я, верно? — Он кивает. Я едва вижу это движение, но в груди сразу теплеет. — И ты любил бы меня, если б предсказания не было? — Если б не предсказание, мы бы не встретились, Саадет, — говорит он тихо, по-прежнему не поворачиваясь ко мне лицом. Все, что я вижу, это его напряженную спину в нескольких метрах от меня. В груди неприятно тянет. — Но я люблю тебя безо всяких пророчеств. — Я тебя тоже, Мурад, — глупая улыбка возникает на моем лице против моей воли. С души как будто спадает камень. Он любит меня, меня, не придуманную принцессу из волшебной сказки, а меня, Софию Медичи, Саадет Хатун. — Но вернемся к нашему разговору. Почему тебя это так волнует? — Я боюсь, что однажды днем я решу, что ты любишь меня недостаточно искренне и прикажу тебя беременную выпороть кнутом, что из-за одной переглядки с визирем решу тебя ослепить, что вся моя жизнь сведется к жестоким способом получить от тебя хоть какой-то ответ, — от каждого его слова я вздрагиваю, ощущая все рассказанное на себе. Но представить, чтобы такое мог сотворить со мной Мурад, я не могу. Коварная мысль, что вряд ли и Кесем Султан могла такое представить в самом начале их отношений, возникает на задворках сознания и тут же пропадает. — Моя матушка все еще видит только потому, что лекарь соврал о том, что слепота могла передаться ребенку, которого она носила. Валиде несколько месяцев прожила с повязкой на лице в темной комнате. — Ты не твой отец, Мурад, — я шевелю вытянутыми ногами, понимая, что судороги наконец закончились. — Ты знаешь, как поступать не нужно. Ты знаешь, что такие действия не рождают любовь. Разве сможешь ты поступить со мной также? — закидываю ступни на тахту и абсолютно неизящно разваливаюсь на ней. Резкий порыв ветра заставляет закутать ноги в плед. — Сейчас я думаю, что нет. Но и мой отец впервые поднял на мою мать руку сперва несколько лет. — Ну тогда я отравлю тебя и посажу своего будущего сына на трон, — пожимаю плечами, насколько это возможно сделать в полулежачем состоянии. — Я смогу защитить себя, — Мурад наконец отходит от края балкона и медленно подходит ко мне. — Однажды моя валиде заболела и не смогла прийти к нему в ночь четверга. Казнили всех, лекарей, ее слуг, мою служанку. За мной ухаживала милая девушка на несколько лет старше, я даже был в нее влюблен, — очередная неприятная история, рассказанная глухим голосом, разливается в полуночной тьме. У Мурада и впрямь несчастливое детство. — Часто для первой ночи молодым Шехзаде выбирают девушку постарше, и я хотел эту. Она служила моей матери чуть ли не сызмала, и я обещал сделать ее султаншей лет со своих лет шести. Ее убили при мне из-за того, что моя мать слегла с горячкой, — заканчивает Мурад монотонным голосом. Этот тяжелый поток откровений, который мы вывалили друг на друга за последние несколько часов, придавливает меня горной лавиной. — Она думала, что убить хотят меня и до последнего меня защищала. Я вот к чему: если я захочу сделать тебе больно, я смогу это сделать. — Тогда я приму эту боль от тебя.