Пленница

Как я бы не старалась покинуть это место как можно быстрее, мои ноги вязнут, и я продолжаю оставаться на месте. Дворцовые зябкие стены окружают меня со всех сторон. Где-то здесь есть выход, он должен быть, но стоит мне только краем глаза увидеть дверь, как она исчезает. — Куда ты бежишь? — раздается за моей спиной, и чьи-то руки хватают меня за шею. Ногти врезаются в затылок, заставляя сжаться от пробежавших по телу противных мурашек. — Как ты смеешь противиться моей воле? — Повелитель, прошу, — срывается с моих губ чужим плачущим голосом. — Мы уже потеряли одного шехзаде. Не нужно, — всем сердцем я чувствую бессмысленность этих мольб, но ничего не могу с собою сделать. Слова продолжают выливаться одно за другим. — Ты забываешься, Кесем, — шепчет монстр за моей спиной. Его когти рвут кожу и проникают мне прямо в шею, ломая позвонок за позвонком. Хруст моих костей заполоняет собой все пространство. Он бросает меня в стену, я больно бьюсь грудью о мрамор и скатываюсь на пол. Глупо сжимаюсь в комочек, пытаясь защитить живот. Зажмуриваю глаза. Это неправда. Я ведь не Кесем. Кто этот мужчина передо мной, почему я его боюсь? Открываю глаза. У монстра нет лица, его фигура так же, как и все окружающее пространство соткана из зыби. Его нужно уничтожить. Маленький, уже знакомый мне нож для фруктов возникает в моей ладони. Вокруг нас пустота, здесь нет ничего, кроме стен, и никого, кроме меня и приближающегося чудовища. Я встаю, крепко сжимая оружие пальцами. И прежде, чем фигура делает свой последний шаг по направлению ко мне, нож, как будто помимо моей воли втыкается ему ровно в сердце. Чудовище хрипит, я выдергиваю нож с мерзким хлюпающим звуком. Кровь начинает течь, темная, плотная. Это завораживает, хочется смотреть и смотреть. Но есть кое-что, что я должна закончить. Маленький фруктовый ножичек мягко входит в глазницу. Вырезаю один мутный глаз, он падает на пол. Со вторым поступаю также. Монстр наконец оседает на пол. Перехватываю рукоятку поудобнее, обтираю лезвие длинным рукавом. Мое белое платье все покрыто кровавыми пятнами. В одной из зыбких дрожащих стен появляется окно. Выглядываю. Прыгать высоко, но какой еще у меня здесь есть выход? Это все должно закончиться. За моей спиной раздается какой-то шорох. Ослепленное тело внезапно начинает подниматься с пола. — Как ты жестока, любовь моя, — говорит обезображенный труп с хорошо знакомыми мне интонациями. Нежность в его голосе пугает еще больше. Существо за моей спиной постепенно начинает принимать облик другого человека. Я мгновенно перекидываю ноги через подоконник и прыгаю за мгновение до того, как когтистые лапы монстра успевают меня схватить. Я лечу вниз, пока монстр с лицом Мурада наверху ревет и безуспешно хватает воздух руками. — Саадет? — раздается встревоженный голос Мурада за моей спиной. Я вздрагиваю. Полет внезапно прекращается, как будто бы его и не было. Я в султанских покоях, я в безопасности. Это был сон. Сон же? — Все хорошо. Ты в порядке. Не двигайся, — осознание реальности накатывает резко. Я сижу на широких балконных перилах, одной ногой уже с другой стороны. Может, я все еще сплю, и мне нужно опять спрыгнуть? Нет, сейчас все реальней. Я поворачиваюсь к Мураду. Он выглядит нормально. Никаких ран на груди и пустых окровавленных глазниц. Также медленно оглядываю свое платье, оно не то, в котором я была в момент сражения с монстром, и абсолютно чистое. Во всяком случае, без пятен крови. Балкон тоже выглядит как обычно, никаких дрожащих зыбких стен. Пока я пыталась сравнить эту ситуацию с предыдущей, Мурад успел подойти ко мне вплотную, и аккуратно стащить меня с перил. — Что произошло? Ты осталась одна буквально на несколько минут, и когда я уходил, все было нормально, — он ведет меня под руки внутрь. Усаживает на подушки у камина. — В какие игры ты со мной играешь? Я все еще чувствую себя потерянной. Как мне рассказать, что я видела сон наяву? Не сочтет ли Мурад меня сумасшедшей и опасной? — Я не знаю, как это рассказать, — Саадет, — устало тянет Мурад, усаживаясь рядом. — Как есть. Ты обещала мне не лгать, — я смотрю на пылающий огонь, пытаясь собраться с мыслями и выдавить из себя хоть что-то. Как про это говорить, как это объяснять, можно ли рассказать подобное хоть какой-нибудь живой душе. У нас в стране людей, видевших то, чего в реальности нет, сжигали. Как поступают с такими здесь, я не знаю. От этого всего снова начинает болеть голова. Страх скручивается внутри в липкий склизкий комок. Молчание затягивается. Я испытываю чувство дежавю, ведь буквально несколько часов назад я так же вылавливала из себя рассказ о травах. Могу ли я не рассказывать? — Я не могу. Повелитель, прошу, — я подтягиваю колени к груди, отодвигаясь подальше от мужчины. Он просто сидит, поджав ноги под себя, и смотрит на меня с непонятной горькой тоской. — Не нужно. В конце концов, ничего страшного не произошло, — едва мое последнее слово слетает с губ, Мурад подается всем корпусом ко мне. — Ты попыталась сброситься с балкона, Саадет, — шепчет он зло. — После всех этих твоих речей ты решила умереть буквально на моих глазах. Я отлучился буквально на несколько минут, и что я увидел? — он наклоняется еще ближе ко мне. В его очах плещутся океаны терпкой, медленно тлеющей боли. Я невольно тянусь ладонью к его лицу. Нужно успокоить, разгладить эту морщину на лбу, забрать себе хотя бы часть этой тоски. Но мужчина напротив отстраняется, и слегка приподымает руку, перехватывая мое движение на полпути. — Ты забываешься, Хатун. Что, думаешь, я опять прощу тебя за кроху ласки? — Мурад крепко держит мое запястье, сжимая пальцы с каждым словом. Рука, и так покрытая шрамами и ноющая на каждую смену погоды, взрывается болью. — Мне… — я не успеваю договорить. Все мои попытки сказать хоть что-то, оправдаться, тонут в мареве его злости. Мужчина лишь толкает меня на подушки, перехватывает второе, не испещренное шрамами запястье, и нависает надо мной. Тоскливая, тягучая мука в его глазах сменяется животным гневом. Мурад терзает мои губы коротким, жестоким поцелуем. Все тело деревенеет. Он не собирается останавливаться. Все, что я могу, это смотреть на его перекошенное жаждой лицо и чувствовать, как дышать становится все труднее. Разорвав поцелуй, Мурад тянется свободной рукой к вырезу платья, сминая мою грудь, царапая нежную кожу. Все, что раньше было лишь яркими постельными играми, внезапно становится реальностью. Реальностью, в которой Мурад насилует меня на подушках у камина. — Что дальше? Прикажешь ослепить? — шепчу я, едва мне возвращается хоть какая-то власть над телом. Мурад замирает, прекращая терзать мой бюст. — А что? Только что пыталась умереть, а теперь печешься о своей сохранности? — цедит он сквозь зубы, но все-таки отпускает запястья. Я сажусь. Онемевшие кисти горят огнем. — Я не пыталась умереть, хватит делать мне больно. Как-то ненадолго хватило твоего желания не быть похожим на своего отца, — растираю запястья, чувствуя, как в глазах собираются слезы. — Что дальше? — мой голос ломается. Почему всегда все так? Почему он так со мной? Я обхватываю себя руками. Сил смотреть на Мурада нет. — Решил проверить, насколько я готова принимать от тебя боль? — Как тебе хватает наглости пытаться играть на моем чувстве вины, Хатун? Думаешь, я не вижу твоих интриг, не вижу, как ты пользуешься мной? — я не узнаю мужчину передо мной. Теперь передо мной стоит монстр из сна, а не Мурад. — Как ты водишь меня кругами, то одаривая лаской, то ненавистью? Чего мне ждать в следующий раз? Что ты повесишься у меня на глазах? — воздух вокруг нас пропитан гневом и ненавистью. Мурад судорожно сжимает и разжимает кулаки. Мне жутко, запредельно страшно. Я не верю, что я выйду из этих покоев живой и невредимой. В разодранном платье, как есть, я бросаюсь к дверям, но Мурад перехватывает меня, едва я успеваю сделать несколько шагов. Мои тщетные попытки вырваться и слезы только сильнее злят его. — Я не позволял тебе уйти, Хатун. Знай свое место, — все возвращается в самое начало, к бесконечным попыткам поставить меня на колени и напоминаниям о том, что моя свобода за могильной плитой. Как будто не было всех этих долгих месяцев, этих ночей, этого сегодняшнего разговора в конце концов. — Мурад, прошу, — он продолжает удерживать меня. Воздуха становится все меньше. — Я не могу, — дышать становится все труднее. Сил сопротивляться уже нет. — Опять твое притворство, Саадет! — рычит Мурад, но все-таки расцепляет руки. Я медленно оседаю обратно на подушки, хватаясь за горло. Стараюсь успокоиться. — Лицемерие это семейная черта Медичи? Или приставленная к тебе служанка все-таки обучила тебя правилам жизни здесь? — кричит мужчина. Он пинает ногой стол с фруктами. Звон посуды на мгновение заглушает крики. Рассыпавшиеся плоды докатываются даже до камина. Рядом с моей подушкой валяется яблоко с воткнутым в него ножом. Я выдергиваю нож быстрее, чем успеваю хоть что-то осмыслить. — Что опять? Снова попытаешься убить себя на моих глазах? — Мурад смотрит на оружие в моих руках со злой насмешкой. Скрещивает руки на груди. — Ну что, дерзай, — я встаю с подушек, вытягиваю руку с ножом вперед, одергиваю платье и пячусь к двери. Мурад меня не останавливает. Уже находясь у самого выхода из покоев, я внезапно останавливаюсь. — Что ты сказал о приставленной ко мне служанке? — О, так вот за что ты зацепилась из всей этой речи, — качает головой, усмехаясь. — Ну что ж, раз ты так хочешь знать. Твоей Мерьем было приказано заботиться о тебе. Чтобы ты не чувствовала себя одиноко. Капкан схлопывается. Помертвевшие пальцы с трудом удерживают нож. Свободная рука, уже лежавшая на дверной ручке, опять скользит к не пропускающему воздух горлу. — Как только ты сбежишь, я казню Мерьем Хатун, с которой ты так сильно подружилась, — он говорит это спокойно и уверенно, и я почему-то понимаю, что это не пустая угроза. Кусочки мозаики складываются воедино. — Вы же знаете, что я никуда не убегу. Будет жестоко обречь Мерьем на смерть после всего, что она для меня сделала, — его взгляд давит меня обилием непонятных мне чувств. Я отворачиваюсь. Смотреть ему в глаза выше моих сил. Это было хитро. Это было жестоко, но, наверное, в общем-то и целом хороший ход, если цель все еще оправдывает все возможные средства. Истеричный смешок срывается с моих губ. — Боже мой, — я опять давлюсь смехом. — Ты провернул все это, чтобы еще сильнее привязать меня к себе. Это прекрасно, — смеюсь еще громче. — Я перебирала в голове сотни вариантов, но до этого ни разу не додумалась. Подсунуть мне девушку, дождаться, пока я к ней привяжусь и шантажировать ее жизнью, — бросаю нож на пол и обхватываю голову ладонями. Истеричный смех никак не заканчивается, и чем больше я об этом всем думаю, тем более ироничным мне все это кажется. — Я не хотел, чтобы все это вышло так, — говорит Мурад, едва мой смех наконец стихает. — Ты была разбита и одинока, и вряд ли доверилась бы мне тогда. Я выбрал тебе в помощь надежную и верную девушку. — О, так это была помощь? — попытка Мурада опять выставить меня неблагодарной заставляет взорваться. — Что в этом такого? Я делаю все то, что сделал бы любой другой мужчина, став твоим мужем, — мужчина делает шаг мне навстречу, и я тут же выставляю руку вперед и мотаю головой. Мурад остается стоять на месте. — Ты мне не муж, — едва я успеваю договорить, как он с горькой полуулыбкой снова скрещивает руки на груди, покорно удерживая между нами дистанцию. — Только потому что ты все еще не приняла ислам и не дала своего согласия, — его голос звучит холодно и глухо. Меня аж передергивает. — С каких пор ваши варварские обычаи требуют согласия невесты? — резкие слова срываются с моих губ одно за другим. Мысли в голове путаются. Есть только я и мужчина в этой комнате, который только что сделал мне больно, а значит, нужно сделать больно в ответ. — Наши варварские обычаи такого не требуют, — Мурад походкой хищника все-таки приближается ко мне. Наступает на нож и отпинывает его в сторону. Мне хочется спрятаться, но даже пятиться некуда, за мной только двери. — Достаточно согласия отца женщины. Или, в нашем случае, хозяина рабыни. Если б дело было только в моем желании сделать все по закону, я бы это давно сделал — Мурад, оказавшись вплотную передо мной, приподымает мое лицо за подбородок. Свободной рукой я бессмысленно упираюсь ему в грудь. Он, наверное, этого даже не чувствует. Внезапная мысль, что если он снова попробует надругаться, ни я, ни кто либо еще не смогут ему помешать, бьет в голове набатом. Мурад оглаживает кожу на подбородке, собирает пальцами мои не прекращающие течь слезы. — Когда в следующий раз захочешь устроить подобное показательное выступление, задумайся о том, что я могу не сдержаться и завершить начатое, — последние слова он говорит шепотом мне на ухо. Внутри меня все леденеет. — Знаешь, если мой отец испытывал хоть сотую часть тех чувств, что выпали на мою долю… — И к чему тогда был весь этот разговор, Повелитель? — у меня уже нет сил хоть как-то осмысливать происходящее. — Не знаю, София Медичи, — уже забытое обращение колет слух. — Ты мне скажи, к чему было пытаться скинуться с моего балкона. И ведь я дал тебе шанс оправдаться, придумать какую-нибудь глупость, чтобы я мог хотя бы себя убедить, что верю, — он неожиданно заключает меня в объятия, и мне в этих объятиях душно. — Если б я не успел, то всю жизнь бы думал о том, что я сам толкнул тебя туда. Что ты, услышав о том, каким был мой отец, решила не ждать, когда я превращусь в его копию и умереть сразу. Или что все это изначально было хитрым планом и второй попыткой уничтожить мою душу. — Это не так, Мурад, — краем глаза я вижу, как пламя потихоньку вырывается из камина. — Огонь, нужно уходить, — я выпутываюсь из объятий, хватаю Мурада за ладонь и собираюсь постучаться в дверь. — Какой огонь, Саадет? — мужчина недоуменно поворачивается к камину. Языки пламени пожирают уже лежащие рядом подушки. — Камин сегодня не зажигали.