Пленница

— Я перевожу взгляд с огня на стоящего рядом Мурада. — Ты разве не видишь? — я чувствую запах горелой ткани. Жар заполоняет собой все больше пространства, и я снова дергаю Мурада за руку. — Нужно уходить. Идем, — кажется, что еще несколько минут, и языки пламени дотянутся до нас. — Стража, — повинуясь зову султана, двери распахиваются. Мы стоим почти на входе в покои, и поэтому слуге приходится приветствовать Повелителя стоя в коридоре. Но вопреки моим желаниям, мы не покидаем комнаты. Вместо этого Мурад освобождает проход и приказывает стражнику зайти внутрь. — Подойди к камину, — и тот покорно идет к источнику огня. — Мурад, нет, что ты делаешь, — моих сил хватает только на этот тихий шепот, и я просто продолжаю наблюдать за тем, как невинный человек собирается заживо сгореть. Я в страхе зажмуриваю глаза, ожидая мучительных криков и запаха горящей плоти, но ничего не происходит. И я решаюсь приоткрыть глаза. — Возьми подушку в руки, — приказывает Мурад со скучающим видом. Стражник тут же берет в руки горящую подушку и замирает, ожидая дальнейших указаний. — Положи. А теперь залезь в камин, — на этом приказе стражник чуть мешкается, но подходит и пытается залезть внутрь. Огонь, который я вижу, не причиняет ему никакого вреда. — Оставь, можешь идти, — слуга кланяется и, пятясь, выходит из покоев. Мы снова остаемся наедине. Пламя все еще пожирает угол комнаты, но я больше не чувствую исходящего от него жара. — Теперь ты хочешь мне что-нибудь рассказать? — Мурад, там огонь, нам нужно уходить, — я не в силах оторвать взгляд от пылающего угла. Мужчина вздыхает и неожиданно оказывается у меня за спиной. — Прости, Саадет, — шепчет он на ухо, крепко обхватывает мое тело и тащит прямо в полымя. Я буквально столбенею и почему-то позволяю ему это сделать. Не могу даже кричать. Просто позволяю ему подтащить меня прямо к огню. Языки пламени уже совсем близко, и вот-вот уже должны меня обжечь. Мы стоим на опасной грани, еще одно малейшее движение, и мы оба окажемся в опасности. Не знаю, что Мурад задумал, но пока мы просто стоим рядом и смотрим на огонь. Мужчина разворачивает меня к себе лицом и обнимает. — Смотри только на меня, поняла, Саадет? — киваю, и он делает маленький шаг вперед. Я же двигаюсь спиной прямо в пекло, но, почему-то, ничего не чувствую. Мы делаем так еще несколько маленьких шажков. Я неотрывно смотрю на сосредоточенное лицо Мурада, покорно подчиняясь его движениям. Останавливаемся мы только подойдя к камину вплотную. — Ты смотришь только на меня, да, любовь моя? — и пока я перевариваю непривычное обращение, Мурад хватает меня за затылок и тащит лицом к огню. Крик стынет в горле, я жмурюсь от страха, сердце неистово колотится в ожидании боли. Где-то на краю сознания мелькает ехидная мысль, что теперь у меня будет не только расчерченная шрамами рука, но и такое же уродливое лицо, если я после этого выживу. Мурад точно сошел с ума, и почему я не убежала отсюда, пока была возможность. Он попытался взять меня против моей воли, он пытается сжечь меня заживо, и это все после таких лицемерных размышлений о том, как он не хочет меня мучать! Мурад держит меня так уже некоторое время. Я все еще жмурюсь в нелепой попытке избежать ожогов, как будто, если я закрою глаза, огонь исчезнет. Это глупо, но больше я ничего не могу сделать. Его рука жестко обхватывает мой затылок, волосы намотаны на запястье (и когда только успел). Наверное, будет лучше, если огонь убьет меня сразу. Жить с обезображенным лицом я не хочу. Хотя в мусульманской стране, где многие женщины прячут все, кроме глаз, вряд ли это хоть кто-то заметит. Хочу встретить смерть лицом к лицу, поэтому понемногу приоткрываю глаза. И вижу темное, холодное нутро камина. — Что… — здесь везде был огонь. Все горело и пылало. Когда он успел погаснуть? Слишком быстро. — Если б здесь был разожжен огонь, за время, пока я держал тебя, твое красивое личико успело б обгореть до костей, — раздается голос Мурада за моей спиной. Он тянет меня за волосы вверх, вынуждая выпрямиться. — Оглянись. Ну же, — я собираюсь с силами и бросаю осторожный взгляд вбок. Подушки лежат абсолютно целые, нет ни следа бушевавшего здесь пожара. — Господи, — я подхожу и беру первую попавшуюся подушку в руки. Мне не кажется. Огня здесь нет и не было. — Господи, — я кручусь на месте, чувствуя, как меня захватывает паника. — Какого черта здесь происходит? — Саадет, успокойся. Видишь, никакой опасности здесь нет. Скоро придет лекарь, и осмотрит тебя, — тихо увещевает Мурад, подымая свои руки перед собой. Он медленно приближается ко мне, как к взбесившемуся животному. — Нет, опасность есть. Ты все еще здесь, — я инстинктивно дергаюсь назад. — Что тебе помешает снова… — Ничего. Я могу это сделать в любое время, и мы оба это понимаем. Ты можешь только верить в то, что моей любви к тебе хватит, чтобы больше никогда так не поступать. Так же, как и я верю в то, что твоя любовь не позволит тебе предать меня, — я задыхаюсь от возмущения после этих слов. Сейчас я снова вижу в нем того султана, пришедшего за мной на корабль, утопившего несчастную девушку, и лишь забавляющегося моими попытками сбежать. Существовал ли вообще когда-нибудь мужчина, пытавшийся разобраться в моей проблеме будучи смертельно раненным? Мужчина, встававший передо мной на колени и позволяющий прочесть свой дневник, чтобы я почувствовала себя спокойней? Или это все было только одной из множества его личин, которые он мастерски менял друг за другом, хитрой игрой от начала до конца, которую я по своей глупости и неискушенности так и не смогла раскусить? Сомнения, не терзавшие меня уже давно, просыпаются от спячки. — Это так не работает, Мурад. Я… — сглатываю комок в горле. — Я верила, что ты не причинишь мне вреда. Что бы не происходило. Что ты всегда выберешь меня, — мне хочется плакать, но слез больше нет. — Что ты сможешь защитить меня. Что все это, — я неопределенно обрисовываю рукой круг вокруг себя. — Не просто какая-то из твоих игр. — Я не играю с тобой ни в какие игры, Саадет. Я искренен с тобой настолько, насколько это возможно, — говорит он глухо, продолжая выдерживать установленную мной дистанцию. Мурад как будто чуть горбится и кажется ниже, чем он есть. — И я тоже верил, что ты не предательница. Что ты пришла ко мне в постель если не по любви, то хотя бы по большому желанию. Что тебе просто нужно еще немного времени. Что мы достаточно близки, чтобы ты не лгала мне о важных вещах — О, так теперь ты хочешь сделать меня виноватой во всем произошедшем? — шиплю сквозь зубы. Злость открывает во мне второе дыхание, и я не собираюсь заканчивать этот разговор. — То есть если бы я и вправду решила пафосно умереть на твоих глазах, — я облекаю это глупое обвинение, с которого все началось, в слова, и Мурад вздрагивает, как от удара, — то это было бы… это было бы… — слова стынут в горле. Осознание, что именно и где со мной чуть не сделал Мурад добивает еще сильнее. Вязкий страх, что это может повториться, посылает мурашки по моему телу. Чувствую себя разбитой на тысячи маленьких осколков. Все хорошие воспоминания, связанные с этими покоями, тускнеют в моей памяти. — Зачем тогда был нужен весь этот фарс про любовь, если ты хотел такого? — Мурад пытается что-то сказать и делает маленький шаг ко мне. — Не смей. Не прикасайся. Я не хочу тебя больше, — он с каждым моим словом становится как будто бледнее и крепче сжимает кулаки. — Ты мог не усложнять себе жизнь и делать это со мной с самой первой ночи. Но нет, так неинтересно, пленница должна сама влюбиться, сама прийти и мучаться от этого всего вдвойне, — я прячу лицо в ладони. Хочется сесть, но я видеть эти подушки не могу. До кровати далеко. — Ты могла сказать, что тебе привиделось что-то, — прерывает он повисшее между нами напряженное молчание. — Если ты настолько не отличаешь свои видения от реальности, это опасно. — И чтобы меня тут же объявили одержимой вашим местным чертом… — Шайтаном, — неосознанно поправляет Мурад. Шайтаном и сожгли? Хорошая идея, ничего не скажешь. И что мне тебе надо было сказать? Повелитель, я наслушалась историй об отношениях ваших родителей, и увидела… — рассказывать о таком сил просто нет. — А сон-то почти вещий получился, — почему-то именно эта мысль кажется мне жутко забавной. Я смеюсь. Громко, хрипло, продолжая хвататься за голову, потому что каждый смешок отдает пульсирующей болью в висок. — Нет, все, с меня хватит, мне нужно убраться отсюда, — говорю сквозь смех, медленно направляясь к выходу. Мурад освобождает мне дорогу. — Хочу домой. — Стража, проводите Госпожу к себе в покои и позовите к ней моего лекаря, — приказывает султан, когда я уже добредаю до двери. Дорогу до своей комнаты я не помню. Помню лишь флакон снотворного, испуганную Мерьем и беззвездное небо за решеткой. А была ли здесь Мерьем? Могу ли я доверять себе полностью… Снотворное действует быстро, и я проваливаюсь в яму без сновидений. Первое пробуждение оказывается коротким и мутным. Слышу голоса старика и Мерьем. — Да что с ней, ага? Ответ тонет в мутном вареве других звуков, просыпаться не хочется абсолютно. Но в сознание меня прямо выкидывает, и я подскакиваю на кровати. Я тут же натыкаюсь взглядом на сидящего у моей постели Мурада. Он тут же встает и делает шаг назад. Ему хватает наглости еще и брезговать мной после произошедшего. Не хочет быть рядом с бредящей наяву девушкой. Оно и понятно, все сумасшедшие плохо заканчивают. А я, получается, все-таки сошла с ума в этом месте. Какая-то колкость уже готовится сорваться с моих губ, как я захожусь в кашле. Пересохшее горло меня подводит. Мурад молча берет стакан с водой и помогает мне напиться. Я пью жадно, большими глотками, сразу чувствуя, как жидкость встает противными комками в горле. Опять кашляю, отплевывая часть воды на одеяло. Скидываю его с себя. Мурад с громким звоном ставит емкость на стол и опять отодвигается от меня. От этого ясно читающегося отвращения мне горько и больно. Хотя его отчуждение и предательство было исходом закономерным, я думала об этом с самого начала и постоянно ждала. Но как только я допустила мысль, что он и вправду меня любит, я увидела жестокую реальность. В этой реальности он считает меня предательницей и постоянно ждет подвоха. В этой реальности меня можно взять против моей воли прямо на подушках для сидения. Да и какая воля у наложницы, я ж буквально для этого была сюда привезена. То, что я повелась на глупые слова про любовь, только моя вина. Нужно было быть осторожнее, почаще вспоминать Ирму и мои первые дни здесь. В этой реальности я просто сумасшедшая наложница, к которой противно прикасаться. — Ты была без сознания почти неделю, — говорит мужчина, когда молчание затягивается. Я вздрагиваю. Такого со мной еще не происходило. — Лекари говорят, что твой разум просто не выдержал количества новых впечатлений. — Вот как, — интересное оправдание. Назвать все происходящее новыми впечатлениями было очень аккуратно со стороны лекарей. Вряд ли бы они рискнули сказать, что любимая фаворитка султана теряет ясность ума. — За тобой еще понаблюдают. — Понятно, — киваю. Я вижу, как в тягость Мураду этот диалог. Он держит дистанцию, не касается меня даже взглядом. — Это было предсказуемо. — Что именно? — мужчина поднимает голову и в первый раз за этот разговор смотрит мне в глаза. Я пожимаю плечами. Даже думать про это тяжело, а говорить еще тяжелее. Вынуждать Мурада говорить вслух, что сумасшедшая женщина ему не нужна, я не хочу. — Саадет, — он тянет мое имя непривычно горько, и все-таки садится обратно ко мне на кровать. Медленно тянется ко мне и берет за израненную руку. Меня внутри просто переворачивает, и я вздрагиваю от его прикосновения. Воспоминания яркие, болезненные мелькают в сознании яркими вспышками. Вот он бросает меня на подушки и нависает сверху, вот его руки скользят по моему телу, пытаясь залезть во все самые укромные уголки и наказать. Вот он дает мне, больной, пощечину в лазарете, разбивает нос, и мы целуемся в моей крови. Руку я все-таки отдергиваю, чтобы прервать эту череду страшных воспоминаний. — Тебе нужно отдыхать. - Хорошо, — он сперва тянется к моему лбу, чтобы запечатлеть поцелуй, но на половине движения осекается, отстраняется и выходит из покоев.