Пленница

Восточные танцы я никогда не любила. Мне больше был по душе светский европейский вариант. Но то, что ценилось в танцах дома, не ценилось здесь. На мне такой же по фасону костюм, как и у остальных танцовщиц, за исключением хитрого головного убора. Скрыто все, кроме моих глаз. Мерьем долго и упорно подводила мне их сурьмой, одновременно сетуя на глупость моей затеи. — Молчать! — прикрикивает евнух, возвращаясь за следующей девушкой. Я и оставшиеся две девушки сидим в маленькой комнатке, ожидая своей очереди. По традиции, выбирать счастливицу султан должен был в самом конце праздника, но бывали случаи, когда это происходило раньше. Например, мне платок он вручил еще до праздника. Пытаюсь вспомнить, куда я его дела, но те дни навсегда остались в памяти серым маревом. Я помню, что это было плохо, но сильных чувств по этому поводу не испытываю. Было и было, что поделать. Я иду следующей. Волнения почему-то нет. В относительно небольшой зале Мурад сидит, развалившись, на мягком подобии трона, и медленно отщипывает виноград от грозди. В дальнем углу сидят музыканты, а вдоль стен на подушках уже выступившие девушки. Самые везучие расположились почти у ног Мурада. — Ты что замерла, Хатун? Танцуй! — шикает приведший меня евнух. И в самом деле, на мою мимолетную заминку обратили внимание все вокруг. Один лишь Мурад остался невозмутимым. Ему как будто всё равно на происходящее здесь действо. Музыканты начинают играть, а я двигаться. Мурад по-прежнему больше занят виноградом, чем мной. То, что танцы других женщин его не особо впечатляют, должно меня порадовать, но вместо этого я чувствую бессильную злость и из-за этого сбиваюсь с ритма. Большая половина танца уже прошла, а Мурад всё ещё не понял, что это я. Будет обидно, если окажется, что это всё зря. Но лицо показывать нельзя, иначе подставлю под удар всех своих помощников раньше времени. Из лифа танцевального наряда я вытаскиваю белый, наполовину вышитый платок, и, подойдя вплотную к Мураду, забираю из его рук виноградину и вкладываю туда свой подарок. Не прекращая танцевать, я приоткрываю вуаль и съедаю виноградину. На лице Мурада мелькает сложночитаемая эмоция, и он наконец смотрит на меня с интересом. Моя музыка заканчивается, и я опускаюсь на колени прямо перед ним. — Что ж, Хатун, ты была очаровательна. Поднимись, — он ни единым жестом не выдает своего узнавания. — Иди за мной, — Мурад встает и степенно идет к выходу. Все, находящиеся в комнате, незамедлительно кланяются. Я иду следом на почтительном расстоянии. Мы идем очень долго, я успеваю начать мерзнуть. В конце концов мы оказываемся в саду, но явно не в той его части, что доступна гаремным девам. Довольно быстро мы подходим к конюшням, Мурад отдает слугам пару резких приказов, отсылает лишних, и когда мы остаемся одни, подходит вплотную. — И что все это значит, Саадет? — А вы сами как думаете, Повелитель? — обнимаю себя руками в тщетных попытках согреться. На улице не сильно холодно, но мой наряд явно не подходит для прогулок. Мурад качает головой и подзывает слугу. — Принеси два теплых плаща, — тот кланяется и уходит. — Мне даже интересно, как ты все это провернула. — Тайна, — пожимаю плечами. — Или вы ожидали, что я буду просто молча сидеть в своих покоях? — Кто знал, что ты танцевала передо мной? — спрашивает Мурад, помогая мне перешагнуть через неудобный порог конюшен. — Зейнеб Хатун, что занимается танцами, и её любимая ученица. Девушка сейчас сидит у неё в комнате, как всё закончится, вернётся и получит своё золото, — нехотя делюсь своим простым, но всё же сработавшим планом. — Ты понимаешь, что чтобы скрыть твою авантюру, мне придётся дать ей статус фаворитки и наградить? — уточняет Мурад, подводя меня к уже собранной лошади. — Сегодня поедем на нём. — Да, и награди хорошо, — я разворачиваюсь лицом к Мураду, кокетливо приобнимая его. К счастью, я не чувствую никакого омерзения, и прижимаюсь ближе. — Я немного замёрзла. Согреете меня, мой Повелитель? — особого желания соблазнять и как-то привлекать его внимание я не чувствую, но какого-либо отторжения тоже нет. Надо же привезти эту ситуацию к более или менее логичному концу. — Саадет, ты в порядке? — наконец приходит слуга с тёплой одеждой. Он принёс не только плащи, но и тёплый верхний кафтан для меня, который Мурад заботливо помогает мне застегнуть, а уже потом накидывает плащ и платок. Свой плащ он пока держит в руках. — Не знаю, — я обещала не врать, но что поделать, если я сама не знаю верного ответа. Осознание, что именно я смогла провернуть в гареме, зная всего лишь пару чужих грязных тайн, обескураживает. — Хорошо. Я хочу тебе показать одно место. — За пределами Дворца? — воспоминания о прошлом выходе наружу накрывают меня с головой. Встреча с послом, угроза казнью Мерьем, понимание, что от меня отказались всё мои близкие, от родителей до жениха. Ту нашу вылазку было сложно назвать приятной. Но я всё равно скучала по воле. — Да. Недалеко есть маленькое поместье в живописном месте. Я уверен, тебе понравится, — он помогает мне залезть на лошадь, а затем усаживается сам. Я прижимаюсь к его спине, прислушиваясь к своим чувствам. Странно, но я не чувствую никакого отторжение, возможно, мне наконец полегчало. Я всё отплакала, и мое внезапное помутнение рассудка было лишь маленькой случайностью. По крайней мере на это я надеюсь. Несколько воинов, появившиеся будто из неоткуда, тоже вскакивают на лошадей. Ехать в одиночестве было бы полной глупостью, учитывая количество покушений. Как никак, нападения происходили даже в самом Дворце, что помешает злоумышленникам напасть снаружи? — Это безопасно? Мне немного страшно. — Конечно, Саадет, — Мурад шепчет мне это на ухо, позволяя мне ещё сильнее опереться на него. Я чувствую себя защищённой, находясь в кольце его сильных рук. — Всё меры безопасности приняты, тебе не стоит беспокоиться. Ты ни в коем случае не пострадаешь, — мне немного горько от того, что Мурад опять думает обо мне как о законченной эгоистке. Я ведь за него боюсь больше, чем за себя. — Мурад, на тебя покушаются и покушаются, а ты так спокойно об этом говоришь, — мое сердце сжимается каждый раз от мысли, что с ним что-нибудь случится. — И этих покушений наверняка гораздо больше, чем ты мне рассказываешь. — Саадет, я не хочу тебя волновать. Твой разум может не выдержать потрясений, — Мурад покрепче перехватывает повод, и конь начинает шагать. Из ниоткуда возникает небольшой отряд стражников, которые окружают меня со всех сторон. Воспоминания о том дне заставляют волну омерзения прокатится по моему телу. Я чувствую спиной, как он чуть отстраняется, давая мне пространство. — Не воспринимай это как недоверие, — заводить снова бесконечный разговор о том, доверяет ли он мне на самом деле, не хочется. В конце концов, доверяю ли я ему достаточно, чтобы делиться абсолютно всем? Иногда мне кажется, что мы так и будем бесконечно ходить по кругу, не сдвигаясь с мёртвой точки. Было ли у моих родителей также? Мы едем. Совсем скоро я вижу уже знакомые ворота Топкапы. Моё сердце сжимается от сладкой, давно не возникавшей в моей голове мысли о побеге. Я знаю, что всё равно не сбегу, но упорно продолжаю про это думать из раза в раз. Новый мир, мир без решёток на окнах накрывает меня с головой. Мы едем по тихой, спокойной аллее. И вроде бы вокруг нас те же самые деревья, что росли в саду Дворца, но тут даже дышится свободнее. Я настолько привыкла быть в неволе, что уже не чувствовала на себе никакого давления. Было ошибкой думать, что эти ограничения перестали меня тревожить. Я просто свыклась, привыкла, подстроила себя под имеющиеся рамки. — О чëм думаешь? — тихо спрашивает Мурад, отпуская поводья. — Слышишь, птицы поют, — я отвечаю совершенно невпопад, но желания вести задушевные разговоры у меня нет. — Птицы не поют в неволе. — Ну почему, те, за которыми хорошо ухаживают, поют. У моей матушки и Айше были птицы, вполне себе пели. Правда, прожили недолго. Тяжело им в наших краях, — не знаю, нашел ли Мурад скрытый смысл в моих словах, и нужно ли мне искать подтекст в его. Но вместо радости от этой вылазки, я чувствую горечь и боль от того, что скоро мне придётся опять вернуться в Топкапы. Глупо заранее печалиться из-за того, что неминуемо произойдёт, но я ничего не могу с собою сделать. — Мои родители считали, что иметь животных неуместно для девушки моего положения. Но у нас всегда было много свиней дома, — при упоминании об этой живности Мурад морщится, и я вспоминаю, что мусульмане их не сильно жалуют. — Свинья очень похожа на человека, более, чем любое другое существо. Матушка испробовала на них яды и лекарства. — Тебя настолько посвящали в подобные дела? — неодобрительно качает головой Мурад. — Да. Я готовилась стать императрицей большой страны с самого детства, я должна была уметь себя защищать. Способов отравить человека так, что никто не заподозрит яд, великое множество. Например, можно нанести кое-что на шерсть лошади, - глажу сильную шею коня, - Человек коснётся пару раз, и сляжет от горячки. А конь этого даже не почувствует, — животное под нами вскидывает голову и коротко ржёт, видимо, не желая слушать разговоры про убийства. — Почему ты говоришь обо всём в прошедшем времени, Саадет? — его вопрос оказывается для меня неожиданностью, и пару мгновений я прогоняю в голове весь наш диалог, силясь понять, в чëм дело. — Извини, я не понимаю, — Мурад выглядит помрачневшим, хоть и явно пытается это скрыть. Мне приходится разворачивать голову, чтобы видеть его лицо, но без зрительного контакта мне сложно считать его эмоции. — О том, что ты готовилась стать женой правителя, — я понимаю всë меньше и меньше. Мурад должен был знать, что я с детства готовилась стать женой Фридриха. Изучала законы его страны, язык, ко мне были приставлены присланные его семьёй гувернантки… Я должна была оправдать возложенные на меня надежды и прославить фамилию Медичи ещё больше. — Да, это то, что я должна была сделать. Стать хорошей женой для Фридриха и хорошей королевой для Австрии. Я думала, ты знал про это, разве нет? — я явно что-то упускаю, но не могу понять что. — Оставьте нас, — мы подъезжаем к какой-то небольшой лужайке, воины мгновенно осматривают территории и отходят от нас подальше. Мурад спешивается первым, а потом стаскивает меня. Оказавшись на твёрдой земле, с наслаждением потягиваюсь. Стражник забирает лошадь. — Хочу сразу прояснить кое-что. Вообще мы уже об этом говорили, но видимо, ты не восприняла мои слова всерьёз. — Что? — мне становится душно, и я стаскиваю наконец надоевший платок с головы. — Не смей делать так на людях, — шипит Мурад, пытаясь схватить мой платок и накинуть обратно. — Так прикажи им отвернуться, — мужчина машет рукой, и воины покорно прячут взгляд. Платок остаётся лежать на моих плечах и капюшоне. — Не смей так делать, хотя бы волосы всегда должны быть закрыты. Ты подводишь под удар и себя, и тех несчастных, кто тебя увидят. Посмотри на всех этих людей, — Мурад показывает рукой в сторону молчаливых стражников. — Я должен их всех казнить. Ты столько сил потратила на то, чтобы стать хорошей женой ублюдку, который бросил тебя при первой же возможности, но не можешь выучить хотя бы основные законы моих земель — взрывается он, и я в испуге отшатываюсь. Платок падает на пол. Сердце сжимается, и воздуха внезапно не хватает. — Мурад, мне страшно… — Почему бы тебе не приложить хотя бы половину тех же усилий, чтобы быть хорошей жене мне? — кричит Мурад, распаляясь всё больше и больше. Отхожу ещё на шаг назад, выставляю руку вперёд. — Не подходи ко мне, — но Мурад продолжает приближаться ко мне, пока моя ладонь не касается его груди. — Пожалуйста, хватит, хватит! — вместо этого, он хватает меня за плечи и смотрит прямо в глаза. Меня сносит волной ярости и злости. — Ты опять рассуждаешь обо мне как о чём-то временном и несерьёзном. Как иначе объяснить то, что ты бесконечно плачешься о своем бесправном положении, но при этом не делаешь ничего, чтобы стать Султаншей? Тебе достаточно лишь принять ислам и перестать баловаться этой дрянью. И всë, ты жена правителя, как ты и хотела. Ты буквально ничего не потеряла, — на последних словах он меня буквально трясёт, и я начинаю плакать. Мурад разжимает руки, и я на ватных ногах опускаюсь на колени. — Прошу прощения, Повелитель, — трава подо мной холодная и чуть влажная. Из-за слез в глазах я ничего не вижу, кроме размытых очертаний ног Мурада. Я просто хочу оказаться как можно дальше отсюда. Больше так я не могу. Просто не могу. Чувствую на своей коже фантомные прикосновения тяжёлых рук, и от этого меня просто передёргивает. — За что ты извиняешься? — Мурад говорит что-то ещё, но из-за нарастающего гула в ушах я ничего не слышу. Затем он тянет меня вверх, как тряпичную куклу, разворачивает спиной к себе и кладёт руку мне на грудь. — Дыши со мной, — раздаётся шепот, и он начинает считать вслух. Я чувствую движение его грудной клетки, сосредотачиваюсь на его ладони, лежащей прям на солнечном сплетении. Гул в ушах становится тише, в разум постепенно возвращается ясность. Вытираю слезы рукавом плаща. — Легче? — Вполне. Поедем дальше? — сил смотреть ему в глаза нет. Внезапно всё очарование этой вылазки теряется, и я хочу домой. Интуиция буквально кричит о том, что плохо начавшееся плохо и закончится. — Прошу прощения, что расстроила вас, Повелитель, — не могу удержаться от бессмысленной шпильки, но что поделать, пусть получает то, что хотел. — Не извиняйся, ты не чувствуешь вины. Ты делаешь это чтобы уколоть меня, — я отхожу ещё на пару шагов, увеличивая пространство между нами. — Хотя слушать о том, как ты хотела замуж за австрийца, уже достаточно больно. — Почему вас это так задевает, Повелитель? Можно подумать, вы не знали об этом. Когда на мой корабль напали, я как раз плыла к нему, — непонятная ревность к Фридриху меня раздражает, но в общем и целом она мне понятна. Факт существования Сафие в жизни Мурада также заставляет меня мучаться. — Дело не в этом. Дело в твоём отношении. Что ты сделала для Фридриха? Даже если не брать в расчёт то, что было у тебя дома, в конце концов, это было волей твоих родителей, — я в упор не понимаю, к чему он клонит. Продолжать этот разговор сил нет. Но Мураду явно нужно выговориться. И я боюсь, что ещё одну вспышку ярости позднее я не выдержу. — Ты пыталась скрыть свой статус, чтобы не дать мне использовать тебя в качестве заложницы, хранила ему верность, защищала и оправдывала его предательство. — Это не было предательством. Так нужно было поступить, — слова горько оседают на языке. Мне до сих пор неприятно, что Фридрих так легко отказался меня, но это было правильно. Нельзя разводить войну из-за обычной женщины. — Нужно было кому? — Мурад усмехается, и я наконец поднимаю на него глаза. — Ему да, было удобно объявить тебя мёртвой и жениться на твоей сестре. А твоя безопасность его не волновала. Он на это наплевал, — морщусь от его слов, понимая, что в общем и целом он прав. — Жива ты, мертва, бьют ли тебя, насилуют, заставляют ли работать до изнеможения. Он буквально оставил свою невесту в руках своего врага. — Фридрих что-то сделал, и ты хочешь отыграться на мне? Иначе я не понимаю, к чему ты ведешь, — обхватываю плечи и плотнее кутаюсь в свой плащ. — Я клоню к тому, что ради этого ублюдка ты пожертвовала собой, а ради меня… — на этих словах Мурад осекается. — А меня ты никогда не считаешь чем-то важным и постоянным. Если говорить сухими фактами, то поменялся лишь монарх, за которого ты выйдешь замуж. И всё, ты получаешь ту власть, что хотела. От тебя лишь требуется постараться быть мне хорошей женой. В общем и целом сделать хотя бы сотую долю того, что ты делала для него. — Ты считаешь, что я недостаточно стараюсь? — теперь взрываюсь уже я. — Я только и делаю, что ломаю себя под тебя. Я устала, у меня нет больше сил, этот Дворец душит меня, — я делаю шаг вперёд. — Тебе не нравится, что я не воспринимаю всерьёз твои пустые слова о браке? Прости, в сказки я уже не верю. Султан возьмёт в жены рабыню без рода и племени? Где это видано? — Султан Сулейман брал. Его деды и прадеды брали, — говорит тихо, почти неслышно. — Это не редкость. Я вроде не давал тебе повода усомниться в моих словах. — Не давал? — подлетаю к нему вплотную и толкаю его в грудь. Мурад делает маленький шаг назад и пытается перехватить мои руки. — Не трогай меня, — он покорно перестаёт это делать. — Кажется, кое-кто обещал не делать мне больно, а потом едва не изнасиловал на полу. Как я могу чувствовать в безопасности? Это, кстати, к вопросу о том, что поменялось в моей жизни. За принцессой и женой стоят её семья и государство, которые, в случае чего защитят её интересы. За наложницей, пусть и любимой, никого не стоит, — я уже практически кричу, выплескивая накопившееся напряжение. — С ней можно делать что и как угодно. И ты эту разницу тоже знаешь. — С тобой не обращались жестоко. — Ты хочешь благодарности за это? Так, по-твоему, работает любовь? — я наступаю на валяющийся на земле платок и оступаюсь. Мурад хватает меня за локоть, не позволяя упасть. — Я хочу, чтобы ты была счастлива, и я был счастлив рядом с тобой. Это всё. Пожалуйста, говори мне всегда правду, как мы и договаривались.