Пленница

Неловкие, неудобные объятия быстро сходят на нет. Я отстраняюсь первой. Внезапно мне вспоминается устроенный Мурадом скандал с казнями невинных слуг этого поместья, и меня просто передергивает. Видимо, я отстраняюсь слишком резко, потому что Мурад тут же спрашивает: — Что случилось, Саадет? Что-то болит? — мои губы сами собой искривляются в горькой усмешке. — Да так, вспомнила, как вы пообещали поубивать всех местных слуг в попытках заставить меня подчиниться, — этого я забыть не могу, как бы ни пыталась. Я всегда знала, что иногда невинные люди страдают из-за решений власть имущих, но всегда старалась избегать подобного. Мысль, что бедная милая Нилюфер или ее смышленная сестрица могли стать жертвой наших с Мурадом отношений, заставляет меня вновь и вновь испытывать отвращение. — Как ты это объяснишь? — Я хотел, чтобы ты вышла отсюда и снова начала жить. Прошло уже много времени, твои раны зажили, но все, что ты делала, это просто лежала на кровати и смотрела в стену, — он говорит тихо и размеренно, не пряча глаз. — Я, — Мурад спотыкается, подбирая слова. — Чувствовал вину за то, что с тобой происходит. Ты была такой счастливой, когда постоянно чем-то занималась: возилась с Ханзаде, помогала в лазарете, разбирала мои бумаги… — Мне казалось, — голос внезапно звучит хрипло, и я прочищаю горло. — Что ты был не сильно рад моим занятиям с Ханзаде. — Да, — Мурад кивает. Он хмурится, видимо, раздумывая, сказать мне что-то или нет. Я кладу руку ему на колено. — Если хочешь что-то сказать, скажи, — заглядываю в его синие, как будто потускневшие глаза, испрещенные красными прожилками. — Я тебя слушаю. — Я привык, что вся жизнь любой моей женщины крутится вокруг меня. А ты… Ты чахла от такой жизни. Тебе всегда нужно было что-то еще. Ты занималась воспитанием моей дочки, — Мурад улыбается своей самой мягкой улыбкой, которая всегда возникает на его лице, когда он говорит о своих детях. — Знаешь, Ханзаде спрашивает про тебя каждый раз, когда мы видимся. Даже Ахмед скучает, хоть и не показывает этого, — Мурад тянется своей рукой к моей ладони, лежащей на его колене, и кладет поверх. Кожа загрубела, я чувствую, как мозолей стало больше, и они царапают мою кожу. — Ты проявила участие к чужим детям, стала им родной. — Ты преувеличиваешь. Вряд ли можно назвать воспитанием уроки пару раз в неделю, — качаю головой, но на моем лице тоже против воли расцветает улыбка. Не привязаться к милым Ханзаде и Ахмеду было невозможно. — Знаешь, как часто в гареме женщины убивают сыновей соперниц? Или калечат их, чтобы выбить из гонки за трон, потому что слабый и больной Шехзаде не сможет править османами? — Мурад говорит это спокойно, так, будто бы мы говорим о погоде, а не о возможном детоубийстве. — Ты намекаешь, что я пыталась навредить Ханзаде или Ахмеду? — зло выдергиваю руку, отодвигаюсь и встаю с другой стороны кровати. Мурада приходится развернуться сильнее, чтобы видеть меня. Сейчас нас разделяет разобранная кровать и обвинения в том, что я желала плохого его детям. Меня буквально трясет от гнева. — Серьезно? И чем же? Тем, что учила их вещам, которые могут помочь им выжить здесь? За все то время, что я нахожусь тут, ты в чем только меня не обвинял! — ненависть во мне буквально клокочет. Мурад снова пытается забраться в каждый уголок моей души и испоганить, уничтожить, замарать собой, своим присутствием и своими обвинениями. — В связях с католиками, которые меня, между прочим, едва не убили, пока ты бездействовал. В измене, хотя у тебя не было никаких доказательств… — Ты — часть моего гарема, хочешь ты того или нет, — перебивает меня Мурад, тоже вставая на ноги. Теперь мы стоим друг напротив друга, разделенные лишь постелью. — Встреча наедине с мужчиной достаточный повод, чтобы казнить вас обоих. Но я этого не сделал. Пощадил вас обоих. — Я должна быть за это благодарна? Мне бы не пришлось взаимодействовать с Ибрагимом в принципе, если бы ты не выкинул меня прочь, едва получив желаемое, — эта история до сих пор причиняет мне боль. То мерзкое чувство использованности, что я испытала тогда, не сравнить ни с чем. — Принцесса, Повелитель тобой интересуется только пока ты сопротивляешься, как только ты отдашься ему, он тебя бросит, — я слышала это много раз от множества людей, и могу в точности воспроизвести интонации, с которыми мне это говорили. Притворно жалостливые, слегка насмешливые, будто общаются с неразумным ребенком. Надо сказать, пародия выходит весьма удачной, и Мурад дергается, как от удала. — Я доверилась, пришла к тебе, открылась… — Саадет, ты хотела лишь забыть своего неверного во всех смыслах этого слова жениха. Я был лишь инструментом. О любви ко мне там и речи не шло. — больно. — Я хотела быть с тобой. Я выбрала тебя, а ты унизил и втоптал меня в грязь, — злые слезы жгут глаза. — Ты сказал, что двери твоих покоев всегда открыты для меня, а потом… — Да я видеть тебя не мог! — взрывается Мурад. Он обходит кровать в несколько резких стремительных шагов и останавливается в метре от меня. — Этот Фридрих не сделал ничего, чтобы заслужить твои чувства и преданность, но ты выбирала его из раза в раз. Я всегда проигрывал сравнение с ним в твоей голове. И вот, — его голос становится тише. — Ты выхаживала меня после ранения, ты сама инициировала нашу близость. Я понадеялся, что ты наконец решила двигаться дальше и принять мои чувства. А потом я прочел то письмо, — я делаю шаг вперед и хватаю его за ворот кафтана. — Прости пожалуйста, что узнала больше, чем ты мне позволил, — мой голос звенит злостью, пальцы крепче сжимаются на его одежде, а я приближаюсь к его лицу вплотную. — Это ж так… Хитро. В твоем духе. Оставлять мне только ту информацию, которая позволит мне сделать нужные тебе выводы. — Я хотел дать тебе свободу, — Мурад успокаивающе кладет руки мне на плечи и начинает медленно гладить. — Насколько это возможно. Я знал, что ты не удержишься и залезешь в мои бумаги. И оставлял для тебя все, что тебе было безопасно знать. Тебе был нужен этот маленький бунт, — я притягиваю его к себе еще ближе, вынуждая наклониться. — Ты просчитывал все мои действия, да? — выдыхаю ему в губы. — А тут игрушка посмела выйти за выделенные ей рамки. Видите ли, господину не понравились причины, по которым она бросилась к нему в постель! — сглатываю комок в горле. На губах остается соленый вкус моих слез. — Я постоянно думала о том, что ты любишь не меня, а выдуманный тобой образ. О том, что вся твоя любовь закончится, едва я сдамся тебе и окажусь в постели. И так и произошло. Все мои ночные кошмары претворились в жизнь. За исключением того, где ты отдаешь приказ о моей казни. — Саадет, — он притягивает меня к себе, практически насильно обнимая. Я разжимаю ладони и утыкаюсь лбом в раненое когда-то плечо. — Я правда стараюсь, чтобы ты была счастлива. Но я тоже человек, мне тоже бывает больно. Я мучался каждый раз, когда ты делала для Фридриха то, чего никогда не делала для меня. Ты скрывала свою личность, чтобы я не дай Аллах не использовал тебя в качестве заложницы и не навредил ему, ты… — А толку-то? — перебиваю. — Ты изначально знал, кто я. Забавно было наблюдать за мной, да? — бурчу ему куда-то в грудь. — Нет. Мне было тяжело. Я и ненавидел, и любил тебя одновременно. Я помню, как лежал и ждал, сумеешь ли ты воткнуть нож мне в грудь. Хватит ли тебе злости, — говорит Мурад, начиная гладить меня по голове. — Но ты трижды занесла нож, и трижды не смогла причинить мне вред. — Я тогда чувствовала себя такой ничтожной, — признаюсь я шепотом. — Я думала о том, сколько плохого ты сделал моей стране и мне. Я понимала, что должна тебя убить. — Кому должна? — Мурад отстраняется и заглядывает в мои заплаканные глаза. — Твоей родине? Твоей семье? Твоей церкви? Фридриху? Они все отказались от тебя. Пираты ведь отправляли и им весточку. Но никто из них и пальцем не пошевелил, чтобы тебя спасти. — Мурад, ты прекрасно знаешь, что женщина, побывавшая в плену, опорочена. Даже если бы они стали бороться за меня, даже если бы сумели отсюда вытащить, — я касаюсь плохо выбритой щеки Мурада. — Жить как раньше я бы уже не смогла. Если бы мне вообще позволили жить. Так к чему все эти разговоры об их предательстве? С их стороны это было самым правильным выбором, и ты это знаешь. Я всего лишь сопутствующий ущерб, разменная монета. Жизнь порченой принцессы не стоит войны. — Саадет, — Мурад устало прикрывает глаза, — Я тебе это уже много раз говорил и скажу еще раз: я бы сражался за тебя в любых условиях. Я ведь борюсь за тебя сейчас, не так ли? — Мурад незаметно, едва-едва тянется навстречу моей ладони, когда я пытаюсь убрать кисть от его лица. Возвращаю руку. — И мы сильно отвлеклись от темы разговора. Я не хотел обвинить тебя ни в чем, я знаю, что ты любишь моих детей и не причинила бы им боли. Об этом я и хотел сказать. Твое хорошее к ним отношение — это огромное исключение, а не правило, — мне становится стыдно за то, что я обвинила Мурада во всем, не разобравшись. Опять. — Прости, я… Снова это сделала, да? — я пытаюсь отстраниться, выпутаться из его незаслуженных объятий, но Мурад только крепче меня сжимает. — Ты привыкла ждать нападения и постоянно защищаться, — недоговоренное от меня стынет в воздухе. — Это моя вина, что вместо тихой и спокойной жизни ты вынуждена постоянно быть начеку. — Ты знаешь, что я не смогу жить тихо и спокойно, пока я с тобой, — мужчина напротив дергается от моих слов, как от удара, и весь как будто закрывается. — Ты правишь целой империей. Я же, — останавливаюсь, пытаясь подобрать слова, описывающие мой статус при Мураде. Рабыня? Упоминание моего рабского статуса коробит меня до сих пор. Мысль о принадлежности кому-то меня уязвляет, пусть даже этот кто-то — Мурад. В конце концов он пытался взять меня против моей воли, уже поднимал на меня руку, позволил убить ту девушку на корабле, шантажировал меня жизнью Мерьем и слуг. Наверняка он совершил еще много отвратительных вещей, о которых я не знаю. Наложница? Слово чуть мягче, суть та же. Фаворитками здесь называют любую наложницу, побывавшую у султана хотя бы раз. Тоже как будто не то. Я Мураду не жена, и я не уверена, что его предложение еще действительно. Я не смогла выносить детей, уже не так красива из-за этих шрамов, за мной не стоит никаких политических сил, вдобавок запятнана этим пленом и попыткой надругаться. Явно не подходящая женщина на роль султанской супруги. Мурад давно не напоминает мне о браке, наверное он уже отказался от этой глупой затеи. В конце концов спать со мной можно и так, я в любом случае никуда не денусь. Разве что на тот свет. Но умирать я пока не хочу. — А ты моя любимая женщина, Саадет, — прерывает мои размышления Мурад, аккуратно целуя в лоб. — Что бы ты не думала в своей красивой голове, я люблю тебя и стараюсь заботиться о тебе. Как умею. Красивые слова. Прислушиваюсь к себе и пытаюсь понять, верить им или нет. Но слова никогда ничего не стоят. Интересно, говорил ли Мурад то же самое Айше и Сафие. — Мурад, любимая женщина это не статус. Ты буквально недавно весьма четко обрисовал мое положение в разговоре с лекарем, — я не могу не припомнить ему те слова. Мурад не знал, что я их слышу, поэтому был предельно честен и ясен. Она принадлежит мне, эфенди, и я никогда ее не освобожу, — буквально рычит Мурад на седовласого старика. Мне на мгновение становится жалко лекаря, который вот-вот станет жертвой султанского гнева. — Она моя наложница, моя рабыня, ее единственная обязанность это служить мне! — И я все еще помню твои слова про свободу за могильной плитой, — монотонно продолжаю я рассказывать о том, что терзает меня изо дня в день. — Думала про них, пока из меня вытекала капля за каплей кровь. Вот-вот, совсем скоро ты окажешься прав. И хотя бы со смертью я освобожусь от всего этого, — я предпринимаю еще одну попытку выпутаться из кольца его рук, и он наконец позволяет. Сажусь на кровать и обвожу окружающую меня обстановку взглядом. За окном уже начинает светлеть. Оказывается, ночь уже почти прошла, а мы и не заметили. Внимательно осматривая Мурада. Он мастерски скрывает проявления усталости, но я все равно вижу их. Нужно прекращать эту обоюдную пытку разговором и идти отдыхать. — Саадет, — начинает он, но я перебиваю раньше, чем Мурад успевает сказать еще хоть слово. — Нет, мы закончили. Хватит на сегодня объяснений. Мы проговорили большую часть ночи, а ты совсем не спал. У тебя глаза красные. Раздевайся, ложись, — Мурад удивленно смотрит на меня, пока я укутываюсь в одеяло и устраиваюсь поудобнее на своей половине кровати. Какая-то часть внутри меня язвительно шепчет, что он побрезгует прикасаться ко мне такой, и сейчас под любым предлогом окажется делить со мной постель. — Мы не можем на этом закончить, — не соглашается он, но все равно начинает раздеваться. Оставшись в одном исподнем, он аккуратно укладывается как можно дальше от меня. — Мы не договорили. В конце концов, ты только сегодня узнала, что потеряла своих детей… — Можем, — внутри от его слов о детях снова все сжимается, и я опять чувствую себя до смерти виноватой. Но они уже мертвы, с этим ничего не поделать, а настоящий, живой Мурад сейчас едва-едва стоит на ногах. Ничего не изменится, если я оплачу своих нерожденных сыновей или дочерей потом. — У меня сейчас только одно одеяло, так что ты или двигаешься ко мне поближе, или спишь без, — меня мгновенно начинает клонить в сон. Мурад ложится рядом, как будто нерешительно приобнимает и позволяет положить голову ему на плечо. Теперь мы вдвоем в одном теплом коконе. Обнимаю, вплетаюсь в него руками и ногами. Я скучала по его теплу. — Спасибо. Я правда устал. Без тебя в Топкапы тоскливо, — шепчет он мне в макушку, целуя мои волосы. — Я не хочу обратно. Там решетки на всех окнах, кроме твоих покоев, — бормочу, едва перебирая губами. — Как будто бы я всегда в плену. — Ты знаешь, что я даю тебе столько свободы, сколько могу, Саадет, — он обнимает меня крепче, гладит по спине, заставляя млеть. — Твое счастье для меня на первом месте. — Врешь. На первом месте у тебя благополучие государства, — усмехаюсь куда-то ему в грудь. Рука Мурада замирает, прекращая меня нежить. — Все нормально, так и должно быть. Через сколько тебя скинут с трона, если ты поставишь во главу угла плотские наслаждения? — Не так скоро, как ты думаешь. Я хорошо постарался, государство довольно долго может управляться без моего участия, — он говорит мне это куда-то в волосы, снова продолжая скользить пальцами по моей коже. Я чувствую себя защищенной, окутанная его теплом от и до. — И мне не нравится, что ты сводишь наши отношения к «всего лишь плотским утехам» — А что это, по-твоему? Я всего лишь твоя наложница, Мурад. Моя единственная обязанность это служить тебе в постели. Это твои слова, между прочим, — в глазах опять щиплет. Интересно, сейчас он напомнит о своем предложении брака? Или опять отделается пустыми словами о любви. — Прости. — Что? — я вскидываюсь и сажусь на кровати. Мурад устало смотрит на меня. — За что ты извиняешься? — В самом начале, — он делает паузу, — я постоянно видел в тебе Сафие, — эти слова ощущаются как самая больная пощечина. — Лживую изменницу. Предательницу, готовую пожертвовать собственным ребенком ради цели. Вместе с тем меня тянуло к тебе с непреодолимой силой, и я не хотел, чтобы ты пострадала, — Мурад говорит с трудом, с огромными остановками между словами, вытаскивая из себя эти признания словно щипцами. — Я видел двойное, а то и тройное дно в каждом твоем поступке. Искал в них хитрые манипуляции, попытки подчинить меня твоей воле, — мне хочется его перебить, но я заставляю себя сдержаться. Пусть выговорится. Я должна это услышать. — Мне хотелось не допустить предыдущие ошибки. Я должен был сломать тебя, приручить, сделать так, чтобы ты и думать не смела предать или разочаровать меня, — Мурад прячет он меня взгляд на этих словах, и я касаюсь его бедра. На немой вопрос, написанный на его лице, я киваю. Пусть продолжает. — Чтобы ты принадлежала мне телом, сердцем и душой — Мурад, я уже. Как бы я ни хотела, это из меня не вытащить, — мужчина лежа перехватывает мою руку, которой я бездумно гладила его ногу. — В этом-то и дело. Я изломал тебя, согнул, вынудил сомневаться в себе — О чем ты? — я пододвигаюсь чуть ближе к нему и тянусь свободной рукой к его плечу, невесомо касаясь шрама от стрелы. — Ты считаешь, что недостойна меня и постоянно ждешь, что я от тебя откажусь. Ты пропускаешь мимо ушей мои слова о браке, — замираю, понимая, что он не всерьез. Никто не женится без личной выгоды, а выгоды Мураду от этого союза никакой. — Хотя единственное, чего я жду, это твоего согласия и выздоровления, — горько-сладкие чувства заполняют меня с головой. Сердцем мне хочется в это верить. Разумом я понимаю, что взять в жены рабыню султан не сможет. На моих руках уродливые шрамы, я запятнана пленом и обвинением в пособничестве католикам, мои дети умерли, так и не родившись, и я не уверена, что смогу снова понести. Я не могу согласиться на этот брак. — Саадет, посмотри на меня, — просит Мурад. Я поднимаю голову и улыбаюсь уголками губ. — Даже сейчас ты не веришь в мои слова. — Почему, я верю, — пытаюсь убедительно солгать, но у меня не выходит. — Врешь, — ему не составляет труда меня раскусить. — Сейчас ты думаешь о том, что я не смогу на тебе жениться, потому что этот брак не принесет мне никакой политической выгоды, да или нет? — Мурад… — он выжидающе смотрит на меня. — Да, — киваю. — Это ведь так и есть. Я изучала историю, твои предки либо не женились вообще, либо женились на аристократках из хороших семей с приданым. — Султан Сулейман женился на Хюррем Султан, хотя она была обычной рабыней в его гареме, — напоминает мне Мурад. Качаю головой. — И на момент их никаха она родила уже трех или четырех детей. А смогу ли я понести снова это большой вопрос, — в последний раз очерчиваю пальцами шрам от ранения и обхватываю руками колени, начиная потихоньку раскачиваться. — В итоге никаких причин заключать этот брак нет. — Я не о выгоде тебе говорю, Саадет, — Мурад наконец тоже садится, подкладывая подушку под спину, и тянет меня к себе. — А ты все сводишь к ней. Раз уж мы все равно не спим, давай я тебе что-нибудь расскажу?