Пленница

О беременности и будущем ребенке я думаю аккуратно, мало ли, вдруг я что неправильно поняла. Как бы то ни было, такая вероятность есть. Но как именно мне выведать правду? Вряд ли мне еще раз представится возможность подслушать разговор Мурада с лекарем, в конце концов, Мурад больше ко мне в поместье не приезжает. Это именно то, чего я и хотела, и мне дышится свободней. Постепенно я залезаю в каждый уголок этого дома, знакомлюсь со слугами, узнаю, кто и что делает. У Нилюфер, оказывается, есть сестра, смышленая уже не девочка, но еще и не девушка. Ее я тоже приближаю к себе. Сегодня вечером должен приехать лекарь. Оставленные им немые подмастерья осматривали меня чуть ли не каждый день, но пролить свет на правду по понятным причинам они не могли. План, как использовать приезд лекаря, у меня был. Глупый, базирующийся лишь на догадках, что Мурад читает всю нашу с Мерьем переписку, и на знании, что отправленное вечером письмо в гареме раньше обеда следующего дня не окажется. Мой план нелепый и слегка жестокий, хотя Мурад едва не убил кучу человек в попытках заставить меня подчиниться и выйти наконец отсюда. По сравнению с этим все мои действия — невинный лепет младенца. Письмо уже давно готово и спрятано, я писала его долго и упорно, тщательно подбирая слова. Потом мне всю ночь опять снились кошмары. — Мурад, пожалуйста, — шепчу пересохшими губами, чувствуя, как потрескавшаяся кожица больно царапается друг о друга. Кровь капает уже не так быстро. Кажется, ее во мне просто больше не осталось. — Пожалуйста, — он тянется своими руками к моему лицу, оглаживает, и шепчет старушечьим голосом: — Терпи, сейчас всех бесов из тебя изгоним, — доносится откуда-то сквозь гул воды. — Мурад, пожалуйста. Я никогда больше тебя не расстрою, только забери меня, умоляю, — он вытирает мои слезы своими слишком морщинистыми руками. Но он не забирает меня, как бы я не молила. Я не могла проснуться от этого кошмара, как бы ни старалась. Понимала, что это просто сон, ложное воспоминание, Мурада там не было, и он спас меня, как только нашел. Но часть меня шепчет, что он пошел искать меня не сразу, что он позволил им меня мучать, пока сам тратил время впустую. Я ненавижу его каждый раз, когда об этом думаю, даже больше чем любого, кто приложил руку к моим пыткам там. Он обещал защищать, обещал заботиться. И он не справился. Подвел меня. Он должен был забрать меня оттуда до того, как все это произошло. — Госпожа? — Нилюфер отвлекает меня от безрадостных мыслей. — Вы просили напомнить про письмо. Гонец прибыл. — Хорошо, — утираю тыльной стороной ладони слезы, стараюсь, чтобы Нилюфер этого не увидела, но девушка все замечает и оказывается рядом со мной в считанные мгновенья. Смотрит взволнованно, но послушно молчит. Отдаю тщательно запечатанное письмо Нилюфер. Служанка кланяется и исчезает из комнаты. Иногда я думаю о том, что и ее Мурад приставил ко мне в качестве средства давления, а потом понимаю, что меня заносит в моих страхах. Я не могу остаться без стражи и прислуги, учитывая количество желающих мне навредить. Это нормально, привязываться к людям, которых ты видишь чаще всего. Я не смогу этого избежать. Никак. Но перебить их верность Мураду и заставить служить мне будет сложно. Лекарь приезжает довольно быстро. Осмотр проходит аккуратно, я внимательно отвечаю на все вопросы. Наконец приходит время задавать свои. — Ага, вы точно не хотите ничего мне рассказать? — я прикрываю лицо руками, глядя на старика исподлобья. — Я уже знаю часть правды, и рано или поздно узнаю остальную. Если не узнаю, то догадаюсь. Но кто знает, вдруг то, до чего я додумаюсь, будет страшнее реальности? — лекарь откладывает склянки, которые крутил в руках, и улыбается так, что у меня стынет кровь в жилах. — Госпожа, я верный раб Повелителя. И раз уж наш султан посчитал, что вам будет лучше этого не знать, то так тому и быть, — я отнимаю руки от лица. Что ж, было глупо рассчитывать на то, что он расколется. В конце концов не просто же так сам султан к нему прислушивается. — В конце концов, наш Государь заботится о вас. Неужели вы позволяете себе сомневаться в его приказах? — ловушка, в которую я много раз ловила окружающих, захлопывается. Нельзя осуждать приказы правителя. Это наказуемо в абсолютно любой стране, и есть большая разница между Мурадом-человеком и Мурадом-султаном. Первого я люблю, а второго, порою, с трудом терплю. — Что вы, как я смею? — качаю головой. — Но я предпочитаю правду, всегда. Какой бы она ни была. И это незнание пожирает меня, не дает мне спокойно жить. Я знаю, что Повелитель прислушивается к вашему мнению. Пожалуйста, подтолкните его к нужному мне решению, — я знаю, что ответ скорее всего будет отрицательным, но я нуждаюсь в этой правде так сильно, что не могу не попытаться. — Госпожа, скажу вам честно, ваш разум не справляется, — лекарь понижает голос и придвигается ближе. — Ваши видения, ваши кошмары. На вашу долю выпало много испытаний, и разве не хотели бы вы забыть о части из них, если бы могли? Не переживать, не терзаться, не бояться, — говорит старик тихим, размеренным голосом. — Господь не посылает нам испытаний, которые мы не можем выдержать, — морщусь, едва эта фраза срывается с моих губ, и касаюсь руками остатков раны на шее. — Я нуждаюсь в этой правде, вы не представляете, насколько сильно. Мне снятся сотни вариантов происходящего, и каждый последующий хуже предыдущего. Я понимаю, что это просто сон, но не могу ничего с собой поделать, — горько улыбаюсь, надеясь, что моя уловка сработает. — Я дам вам снотворное, держите, — он достает из своего сундучка флакон с маленькими пилюлями. Беру флакон и рассматриваю его содержимое. — Это не работает на мне. Нужно что-то сильнее, — я качаю головой. Баловаться снотворным в последнее время я стала часто, неограниченный доступ к лазарету и запасам лекарств к этому располагал. Это было не так опасно, как чай от беременности, но все равно вызывало привыкание. — Хорошо, Госпожа, — лекарь убирает флакон обратно, на пару мгновений задумывается, а затем достает два других бутылька. Мне не требуется много времени, чтобы понять, что именно за жидкости находятся в них. Розоватую жидкость нельзя беременным и кормящим, но у него приятный вкус и быстрое действие. Мутную водичку с осадком из другого флакона обычно дают всем без разбора, на деторождение она никак не влияет. Я подбираюсь внутренне в ожидании очередного подтверждения. Лекарь протягивает мне второй флакон. — Вы ведь знаете, как принимать? — Да, по три капли с молоком перед сном, — азы врачевания мне хорошо знакомы, и тем страннее попытки Мурада скрыть мое состояние от меня же. Неужели он рассчитывал, что я поглупею за время плена? — Благодарю вас, можете идти, — он медленно собирает все свои принадлежности, кланяется и уходит прочь. Время близится к вечеру, а Мурада все еще нет. Видимо, мои письма все-таки никто не читает. Это и радует, и нет. С одной стороны, Мурад дал мне личное пространство, о котором я умоляла, и в котором я так сильно нуждалась после произошедшего. С другой стороны мой план узнать правду, сыграв на его страхах, проваливается. Я жду Мурада до позднего вечера. Переделала все свои дела, наконец позволила слугам выдвинуть огромное зеркало в пол из темного угла. Смотреться в него мне по-прежнему больно. Все произошедшее оставило на мне следы. Пусть часть их уже не видно, но я читаю их в напряжении своих плеч, в том, как именно я стала держать спину и голову. Я всегда считала, что вбитая в меня матерью привычка держать осанку никуда от меня не денется, но нет, я стала горбиться, словно пытаясь стать меньше. И как я выйду отсюда в таком состоянии? Меня уничтожат в считаные мгновения, причем неважно кто. Христианские шпионы, Кесем Султан, Айше, девицы из гарема. Моя слабость и ничтожность лежит на поверхности. А я еще пыталась сманипулировать человеком, который годится мне в деды и явно хорошо ориентируется во всех местных хитросплетениях. Я дожидаюсь, пока окончательно стемнеет, передаю Нелюфер второе письмо с наказом отправить его с утра самым первым делом. Сейчас мой план кажется вообще откровенно глупым. Может быть, я все же не беременна, и мне стоит забыть про это все? Хотя даже если и беременна, я ведь все равно про это узнаю. Как минимум, во время родов. Но приятного в этом будет мало. Мурад ведь обещал мне не лгать, так почему сейчас он так упорно врет и изворачивается? Сперва я пытаюсь уснуть без снотворного, но едва я ложусь, как снова ощущаю фантомные прикосновения веревки к своей коже. — Ну если самый действенный способ заполучить твою преданность это переспать с тобой, то кто я, чтобы отказываться? — злая ухмылка перекашивает его лицо. Становится страшно от того, что я сама это спровоцировала, надо было промолчать. — Султан тебя похитил, потом, видимо, вытрахал из тебя всю твою спесь, и вот ты готова стерпеть все, лишь бы не предать его. Как все просто, может, мне сделать также? — Ты не посмеешь, — перед животными нельзя показывать свой страх, но внутри меня все переворачивается от ужаса. Но он посмел. Он хватает меня за плечи, сталкивает меня с подушек и нависает надо мной. Меня охватывает ступор. Я понимаю каким-то седьмым чуством, что сопротивление бесполезно. Я просыпаюсь, хватаю флакон со снотворным и долго держу его в руке. Нужно справиться с кошмарами самостоятельно. Все закончилось, я в безопасности. Я в поместье, вдали от Топкапы, от католиков, от всех опасностей. Мне ничего не угрожает. Я должна взять себя в руки. — Нилюфер! — вместо нее ко мне выходит ее сестра и низко кланяется. — Госпожа, Нилюфер плохо себя почувствовала и ушла отдыхать, могу я вам помочь вместо нее? — девушка кланяется еще раз, как будто ожидая вспышки гнева. Я устало машу рукой. — Ничего страшного, просто поставьте меня в известность в следующий раз, хорошо? — Простите, вы спали, мы побоялись вас беспокоить, — сестра Нилюфер сжимается в маленький испуганный комочек. — Тоже верно, — натягиваю на лицо улыбку, чтобы не напугать малышку еще больше. — Принеси мне стакан молока, пожалуйста. Теплого. Я выпью снотворного и посплю, дай Бог, — неуместная присказка срывается с моих губ, и я морщусь. Мои слова звучат чужеродно, и, видимо, смущают девочку напротив. Она не так хорошо обучена, в отличии от той же Нилюфер или Мерьем, которые, при желании, натягивали на свои лица безупречные безэмоциональные маски. — Прости, не беспокойся, ты ни в чем ни виновата, как принесешь молоко, иди тоже отдыхай. — Как прикажете, — девочка кланяется, а затем решается на еще один вопрос, — Но как вы одни будете, Госпожа? — Я выпью снотворного и лягу спать, если мне вдруг все-таки что-то понадобится, я попрошу стражников у дверей сходить и разбудить тебя, идет? — служанка исчезает. Я встаю с кровати и медленно иду к окну. Смотрю на сад, на белые розы, рядом с которыми произошел тот разговор лекаря и Мурада. Могла ли я как-то не так его понять? Скорее всего, могла. Но я не знаю, что мне еще делать. Я вытягиваю руку наружу, второй крепко держась за подоконник. Тихий освежающий ветерок касается моей руки, покрытой ранами и шрамами. Отсутствие решеток на окнах, пусть и красивых, позолоченных, делает меня счастливее. Со временем эти решетки переставали замечаться, но где-то внутри это ощущение тюрьмы и плена всегда оставалось. Оно вытеснялось на подкорку, переставало осознаваться, как перестает осознаваться шум ветра или волн. Но я всегда знаю, что это есть, это чувство никуда не исчезло, как бы я его не пыталась искоренить. — Госпожа, — мне приносят кружку и оставляют на столике рядом с кроватью. Служанка исчезает с низким поклоном. Беру флакон и медленно отсчитываю три капли. Перемешиваю услужливо принесенной ложечкой, и пробую на вкус. Снотворное почти не чувствуется. Может, все же не пить, и попробовать уснуть так? Задумавшись, я случайно толкаю флакончик с лекарством. Они мгновенно растекается по ковру, видимо, я забыла его закрыть. Обидно, красивый ковер теперь испорчен, вряд ли это пятно вымоется. Но это проблемы уже завтрашнего дня, сейчас я наконец беру в руки кружку и допиваю теплое молоко в три глотка. В неглубокий сон я проваливаюсь быстро. Это не то, что я хотела, но мне хотя бы ничего не снится. Никакого повторяющегося по кругу кошмара, никакого отвратительного, ползущего по венам чувства бессилия. Просыпаюсь я от того, что чьи-то тяжелые руки трясут меня, бьют по щекам и пытаются разбудить. Это раздражает, я мычу и отмахиваюсь. Я только уснула, только погрузилась в эту блаженную пустоту без мыслей и без воспоминаний. — Саадет! — на мою щеку обрушивается удар, сбивающий с меня последние остатки сна. — Очнись, приди в себя, — я поднимаю глаза, и вижу встревоженного Мурада, который не прекращает меня трясти. Он смотрит на меня красными воспаленными глазами, выискивая на моем лице признаки вероятного отравления. — Я в порядке, хватит, — его руки тут же разжимаются, и он, прям как есть в грязной одежде, садится ко мне на кровать. Морщусь, не понимая, почему меня раздражают такие мелочи. Постельное белье поменяют, вряд ли в этом поместье остался кто-то спящий. — В порядке? Я прочел твое письмо, ты собиралась… — он мечется взглядом по комнате, замечает пустой флакон со снотворным, и снова хватает меня за плечи. — Ты выпила весь флакон? Тебе его лекарь только сегодня дал. Ты выпила весь? — Нет, я пролила остальное, да отпусти же ты меня, — повышаю голос, устраиваюсь на подушках повыше и скрещиваю руки на груди. — Что случилось? Почему вы приехали так поздно, мой Повелитель, — я перехожу на легкий светский тон, надеясь выбить его из колеи еще и этим контрастом. Он должен быть на пределе, искриться эмоциями, чтобы в нужный момент взорваться и выпалить мне всю правду. — Прошу прощения, если бы вы предупредили о визите, я бы подготовилась лучше. — Не прикидывайся дурой, — рычит Мурад, продвигаясь к моему лицу вплотную. В его глазах уже теплится боль и разочарование. Что ж, я знала, что он рано или поздно поймет, что выдуманная им принцесса и я это совершенно разные люди, и все наши отношения, этот глупый фарс, закончатся. Но внутри все равно что-то екает и сжимается. Это по моей вине он выглядит так, как будто не спал несколько дней, а в глазах не осталось ничего, кроме боли и тоски. Но мне нужна эта правда. Если единственный способ ее узнать, это довести Мурада до эмоционального предела, то я должна эта сделать. В конце концов, я знаю, куда давить. Я выучила все его слабые места — Ты влез в мою личную переписку? Это было письмо для Мерьем, не для тебя, — я проговариваю это обвинение медленно и четко, отслеживая каждое изменение мимики на его усталом лице. Усталость это хорошо, она облегчит мне работу. Истощенный человек всегда более нервный, его легче подтолкнуть к краю. Все это мне не руку. Я абсолютно не испытываю никаких угрызений совести по этому поводу. И что с того, что Мурад бросил все и приехал ко мне, едва стоя на ногах. Он всего лишь хотел удостовериться, что я все еще жива. — Она принадлежит мне, эфенди, и я никогда ее не освобожу, — буквально рычит Мурад на седовласого старика. Мне на мгновение становится жалко лекаря, который вот-вот станет жертвой султанского гнева. — Она моя наложница, моя рабыня, ее единственная обязанность это служить мне! И могу служить ему. Какая разница, что он говорит мне в лицо, если думает и поступает в итоге иначе? — Все письма, присылаемые в гарем, читаются и проверяются, за исключением переписки моей матери, — внезапно голос Мурада становится спокойным, он отстраняется от меня, но продолжает смотреть мне в глаза. — А ты дважды скомпрометирована связями с неверными, естественно, твои переписки читаются. Они не могут не читаться банально по соображениям безопасности. — Ты все еще ждешь моего предательства? — в горле встает ком. — Не то что бы жду. Я допускаю такую вероятность, — он наконец отводит свой тяжелый взгляд от меня и качает головой. — Чувства отдельно, государство отдельно. Да и не зря я это прочел, кто знает, вдруг ты все же решилась бы это сделать. Использовать свою смерть для манипуляций низко, тебе не кажется? Тем более, мы обещали не врать друг другу. — Я и не врала вам, Повелитель. Письмо было адресовано другому человеку. А вот вы мне солгали по поводу ребенка, и я не могу понять, зачем, — мои глупые уловки для него как на ладони, и все, что мне остается, это сделать вид, что я уже все знаю. — Вы лгали мне, скидывало всю вину на мои видения, зная, что я не смогу это опровергнуть. Это низко, — выдыхаю, замечая, как сильно я сжала покрывало. Разжимаю руки, палец за пальцем. Нужно выглядеть спокойной, нужно продолжать давить. — Саадет, — Мурад закрывает лицо руками, и я больше не могу его читать. Так мы и сидим: он, уткнувшись в свои ладони, на самом краю большой кровати, и я, откинувшаяся на подушки в большом изголовье. Между нами не так много расстояния, достаточно просто вытянуть руку. И я дергаюсь, приподымаю руку в глупом порыве, но натыкаюсь взором на уже почти бесполезную повязку, которая больше прятала от меня мои уродства, чем помогала выздороветь. И опускаю руку. — Что? На что ты рассчитывал, Мурад? Что я не узнаю о беременности? — продолжаю, инстинктивно прикрывая живот ладонью. — Признаки беременности, особенно на поздних сроках, сложно не заметить. Неужели ты думал, что я что-то сделаю с этим ребенком? — мысль о том, что он и вправду считал меня способной причинить вред младенцу в своей утробе, заставляет меня содрогнуться. — Да, я не хотела его, но раз уж он уже есть, — Мурад резко отводит руки от лица, поворачивается ко мне и цедит мне прямо в лицо: — Никаких детей нет, Саадет. У тебя случился выкидыш после всех этих событий. Да и без всего этого у обоих младенцев шансов выжить не было бы, лекарь сказал, что оба плода были на редкость уродливы и не прожили бы и года. Твои травы, — называет он причину, прежде, чем я успеваю его хоть о чем-то спросить. Тишина кажется оглушающей. Я отнимаю ладонь от своего пустого живота. Я не беременна, никакого ребенка нет. Никаких детей нет. Их же двое. Было. — Какой срок? — Лекарь говорил, что четыре или пять месяцев. Точнее не сказать. — Значит, примерно после твоего возвращения с той поездки, — сроки посчитать не трудно. — Видимо, я не рассчитала нужную дозу. — Это все, что тебя беспокоит? — желчно спрашивает Мурад, приподняв бровь. — Мальчики или девочки? — игнорирую его вопрос. Мне зачем-то хочется знать, кого именно убили мои неправильные расчеты. — Не знаю. Не определить. — Мурад прикрывает уставшие глаза. — Ну что ж, у тебя в принципе достаточно детей для продолжения династии, — монотонно говорю, не зная, куда деть руки. Я не хотела этих детей, но от мысли, что я ошиблась, и оба моих первенца умерли, не увидев свет, становится тошно. — Такой большой срок, а я и не заметила. Забавно, да? Я думала, что ты скрываешь от меня все, потому что боишься, что я причиню вред нашим детям. А я им его уже причинила. — Главное, что ты жива и в порядке, — тон Мурада едва заметно смягчается. — Лекарь считает, что если ты прекратишь принимать этот свой чай, то проблем не возникнет, и самое крайнее через пару лет ты будешь способна выносить ребенка, — отстраненные слова не отражают и сотой части тех эмоций, что легко читаются в его глазах. — Ты довольна, что узнала правду? Ты ведь так этого хотела, устроила целое представление с отправкой предсмертной записки своей служанке. — Мерьем не служанка, — по привычке исправляю. — И да, это лучше, чем, — против воли я всхлипываю, — лучше, чем вранье и сомнения. Ты же сам брал с меня обещание не лгать, и я стараюсь быть с тобой честной. Очень стараюсь. — Я хотел, чтобы ты избежала большей боли. Ты и так, — он морщится, подбирая подходящее слово. — Пострадала от всего этого. Тебе было сложно справиться, я опасался, что ты не выдержишь напряжения. — Спасибо за заботу, но в следующий раз, пожалуйста, скажите правду, какой бы она ни была, — я стараюсь взять свой голос под контроль, но получается из рук вон плохо. Сама мысль о том, что в присутствии Мурада мне нужно сдерживаться, лицемерить и выкручиваться, оседает мерзким привкусом на языке и встает комком в горле. Как я до этого докатилась. Как мы до этого докатились. Может, наши чувства не так сильны, как мы думали, раз теперь, находясь наедине, мы чувствуем себя так. Мне ведь было спокойно и надежно рядом с ним. Когда все стало так? — И как я должен был тебе это сказать, Саадет? — он кладет свою руку рядом со своей, позволяя мне самой инициировать контакт, если я захочу. Мы смотрим друг другу в глаза. Я не двигаюсь. — Я хорошо тебя знаю, несмотря на то, что ты, возможно, считаешь иначе. Да, ты не хотела этих детей, но совесть тебя все равно будет мучать, ты будешь винить себя в этом до скончания века. В том, что ты в принципе принимала эти травы, в том, что где-то ошиблась в расчетах дозировки и времени приема, в том, что проглядела свою беременность, в том, что вынудила нас остановиться и задержаться по дороге сюда, в том, что с тобой там сделали эти неверные, в том… — Хватит, — это должно было быть криком, но меня хватает только на слабый шепот. — Это все произошло из-за меня, — его рука все-таки накрывает мою ладонь и легонько сжимает пальцы, — Я должна была сделать все, чтобы избежать этого. Все. — Но ты не смогла. И я не смог. Все в этом мире происходит по воле Аллаха, значит, для чего-то нам это было нужно, — он переплетает наши пальцы, и я позволяю ему это сделать. Подаюсь вперед, незаметно, невесомо, но он тут же это замечает и притягивает к себе. Утыкаюсь лбом в его грудь. Объятия выходят неудачными: мы оба слишком неудобно сидим. Но я все равно продолжаю мочить его кафтан своими злыми, тихими слезами. Они льются и льются, и кажется, им нет конца. Вцепляюсь одной рукой в его плечо, другой сжимаю его пальцы. Мурад поглаживает меня по спине, по затылку, вырисовывает круги, легонько похлопывает, успокаивая, как ребенка, и больше ничего не говорит.