Право на счастье

      Новый день. Я просыпаюсь раньше Ньюта, но вставать не спешу. Ньют лежит на спине, повернув голову в мою сторону, и мирно спит. На губах застыла легкая улыбка, а лицо выражает такую безмятежность, что мне почему-то хочется залезть в его постель, прижаться к нему и разделить этот покой. Похоже, ему наконец-то снится что-то хорошее. Вдруг Ньют вздыхает и потягивается. Я мгновенно закрываю глаза, делая вид, что еще сплю.       Ньют немного возится и затихает. Я пытаюсь посмотреть на него через щелочку между собственными веками, ни фига не вижу, понимаю, как тупо должно быть это выглядит, и открываю глаза полностью.       ― Доброе утро, Томми,― неизменно говорит Ньют, улыбаясь мне.       И я тепло отвечаю:       ― Доброе, Ньют.       Утро как всегда доброе.       Новый день, заботы прежние. Одно отличие: к нам присоединяются Тереза с Брендой. На все попытки Галли спровадить их от стройки куда подальше, Бренда поднимает одну бровь и испепеляет его взглядом.       ― Меня уже воротит от этих грядок,― возмущенно кричит она.― Так что тяни сюда инструменты, да поживее!       Галли, опешив от напора, молча выполняет приказ.       ― То-то же,― удовлетворенно бубнит Бренда.       Отдуваясь, Тереза тащит здоровенное ведро краски.       ― Поставь, тяжело же,― спешу я ей на помощь.       Мы вдвоем переносим ведро поближе. Тереза пытается снять крышку, но та сидит намертво. Я тоже дергаю изо всех сил, но и у меня ничего не выходит.       Ньют то и дело сурово поглядывает в нашу сторону. Наверное, ему не нравится, что все работают, а мы прохлаждаемся, силясь открыть эту чертову краску.       Наконец, крышка начинает потихоньку отходить от края ведра. С громким «чпоньк» она отлетает, и часть краски оседает на одежде и лице Терезы.       ― Прости, пожалуйста!― восклицаю я и тру ее щеку в надежде убрать пятна.       ― Вот же криворукие!― злится Галли.― Томас, угомонись, ты ей сейчас всю физиономию размалюешь.       Мне кажется, или я слышу, как Ньют хихикает? Нашел, над чем смеяться. Галли прав, я не стер, а лишь размазал краску по щеке Терезы.       ― Иди скорей умойся,― советую я, как заправский капитан очевидность.       ― Да уж,― морщится Тереза, осматривая свою футболку.― Красотка, хоть куда.       Сзади раздается демонстративный кашель. Я оборачиваюсь: Ньют уже успел нагрузиться сломанными досками, которые мы собирались отволочь на свалку и выжидательно смотрит на меня.       ― Не хочешь помочь?― сердито интересуется он.       Вот подождать, ну никак! Я подбираю оставшиеся доски, пока Ньют нетерпеливо топчется рядом. Мы молча идем в сторону свалки. Ньют выглядит хмурым и недовольно поджимает губы. Наулыбался своей Миранде за завтраком, что для меня уже улыбок не осталось? Я не очень понимаю, чего он бесится, и невольно перенимаю его настроение. Не говоря ни слова, мы сгружаем доски и в такой же напряженной тишине топаем обратно.       Тереза уже отмылась, и мы с ней приступаем к покраске стен. Ньют злобно дубасит молотком по доскам. Краем глаза наблюдаю, как он часто косится в нашем с Терезой направлении. Интересно, что на этот раз его не устраивает?       На обеде к Ньюту снова подсаживается эта чертова Миранда. Он мило с ней общается, не забывая улыбаться. Я с кислой миной невероятно громко хлебаю чай, всем своим видом показывая, что мне совершенно безразлично, что они там обсуждают.       Тереза поочередно смотрит то на меня, то на Ньюта.       ― Два дурака,― вздыхает она, закатывая глаза.       Ее слова меня слегка отрезвляют. Мы вместе прошли через столько кошмаров, а теперь дуемся друг на друга не пойми из-за чего. Да, эти девицы во главе с Мирандой хотят прибрать к рукам моего друга, но не могу же я, словно ребенок, завалиться на спину, засучить ногами и завопить: «Ты только мой друг, мой, мой, мой!». Если Ньют полюбит кого-то из девчонок, то так тому и быть, мне придется подвинуться. Ньют здоров, он радуется жизни и смеется. Что мне еще нужно? Разве не этого я хотел? Все обидки и недопонимания меркнут на фоне прошлого. Никакая вспышка, никакая пуля, ничто не отнимет его у меня, это самое важное, этому я должен быть благодарен до конца своих дней, а остальное ― такая ерунда. Ньют счастлив, а значит, я счастлив тоже. И нет разницы, кто является причиной этого счастья.       После обеда мы возвращаемся к делам. Я подхожу к Ньюту и примирительно спрашиваю.       ― Не будешь против, если я помогу тебе?       ― О чем речь, Томми?― поворачивается Ньют.       Его улыбка и лучистый взгляд адресованы мне, все снова в порядке.

***

      Вечером все желающие, как обычно, собираются вокруг огромного костра. С первых дней у нас появилась такая традиция. Я люблю эти мгновения, они в очередной раз позволяют почувствовать себя дома. Разговоры, песни и смех не смолкают до поздней ночи. Да, мы поем кем-то сочиненные песни, и я пою, и Ньют, и даже Минхо. Сперва он фыркал на все предложения присоединиться, но не раз был застукан за беззвучным шевелением губами в такт многоголосью. Ему пришлось сдаться, и теперь он поет с нами. Тогда я придвигаюсь к Ньюту вплотную, ведь завывания Минхо ― то еще наказание, а у Ньюта голос вполне приятный.       Бывает, что Галли удается сварганить свое фирменное пойло. Он щедро угощает народ. Кто-то находит варево довольно-таки необычным, а кто-то эту необычность оценить не в состоянии и с первых глотков гневно выплевывает его на песок. Галли тогда ругается на чем свет стоит. Я, памятуя печальный опыт в Глэйде, больше не рискую пробовать.       Но сегодня мы не сидим со всеми, мы идем к поминальному камню. Даже там слышно, как галдит народ у костра. Это не раздражает, давящая тишина была бы куда хуже.       Поверхность камня вся испещрена именами. Мой взор падает на имя Чака. С грустью вспоминаю маленького глэйдера. Ему бы понравилось в Тихой гавани. Здесь есть похожий мальчишка, и я всеми правдами и неправдами сторонюсь его. Он похож на Чака, но он не Чак.       Ньют тоскует по Алби. Он молча буравит взглядом высеченное имя и по обычаю хмурит брови. Я не так долго знал Чака, но успел прикипеть к нему всей душой, представляю, каково приходится Ньюту, который был с Алби с самого начала.       Рядом горько всхлипывает какая-то девчонка. На вид ей совсем немного лет, но у поминального камня все равны в своей скорби. Одной рукой она утирает слезы, а другой гладит имя Джорджия на камне.       ― Как она умерла?― неожиданно спрашивает Ньют.       Девочка с удивлением косится на него, но дрожащим голосом отвечает:       ― Заразилась, у нее не оказалось иммунитета. Мы надеялись, что сможем ей как-то помочь, но... Джорджия сама нашла выход.       Я вздрагиваю, а на лицо Ньюта находит тень. И без объяснений ясно, о каком выходе речь.       ― Она была мне как сестра, а теперь...― заходится в плаче девочка.       ― Здесь нет ее вины,― строго начинает Ньют.― Это был осознанный выбор. Если шиза внутри не остановить, он выйдет наружу.       Его голос ломается, и он хрипло продолжает:       ― Твоя подруга просто хотела защитить вас, пусть и ценой своей жизни. Иного пути не было.       Девочка согласно кивает, но понятно, что ей не становится легче. Ее снова душат слезы, а мы уходим, чтобы дать ей возможность побыть наедине со своими мыслями.       Поднимаемся к себе, Ньют плюхается на кровать и прислоняется спиной к стене. Я сажусь рядом, касаясь его плечом. Мы молчим.       Никто после минут, проведенных у поминального камня, не возвращается к костру. Все без исключения: и парни, и девушки или уходят в дома, или тихо сидят поодаль, мрачно наблюдая, как плещутся волны о берег.       ― Эта Джорджия была смелой девчонкой,― вдруг говорит Ньют.― Она не побоялась принять единственно верное решение. Как бы ни было больно, так было лучше и для ее друзей, и для нее самой.       ― Представляю, как плохо той, что сейчас рыдает снаружи,― выдавливаю я.― Лекарство найдено, но Джорджию не вернуть.       ― Не было возможности ей помочь,― жестко отвечает Ньют.― Только смерть была спасением.       Что-то горит у меня внутри, что хочется кричать, пока не сорвется голос. Ньют словно пытается оправдать свои попытки воспользоваться тем же выходом, что и Джорджия. Старается убедить и себя, и меня, что все тогда было правильно. Что было правильно хвататься за пистолет и умолять меня позволить его жизни закончиться.       ― Невыносимо существовать, зная, что у тебя в мозгу живет зверь,― еле слышно произносит Ньют.― Поначалу он сидит тихо, лишь изредка поднимая голову, но со временем набирает мощь и раз за разом пытается вырваться на свободу. Контролировать его все труднее и труднее, и вскоре он полностью подчиняет себе твое сознание. Теперь ты и есть этот зверь. Здесь нет никаких или я, или он. Вы либо существуете вместе, как одно целое, либо вместе умираете. И если бы ты не спас меня, Томми, если бы не лекарство, клянусь, я нашел бы способ уничтожить зверя, он подох бы, не стал шататься с другими безумцами, нападая на людей. Нельзя было позволить ему навредить кому-либо. Было не страшно умереть вместе с ним, было страшно не успеть его прикончить.       Мне нечего сказать. В горле образуется ком, я силюсь его проглотить, но начинаю задыхаться. Мысли смешиваются в голове: мне невероятно жаль пусть и незнакомую Джорджию, а еще больше я жалею ее подругу, но одновременно чувствую облегчение, что это не я сейчас развожу сырость у камня. Мне стыдно за это чувство, но так устроен человек. Мы всегда надеемся, что плохое произойдет с кем-то абстрактным другим, а не с нами и нашими близкими.       Я едва вырвал Ньюта из лап смерти, был в шаге от того, чтобы его потерять. Каждое имя на камне, каждая слеза, упавшая рядом, служат напоминанием, насколько близко мы были к концу всего. Это везение, дар свыше ― не знаю, но Ньют сейчас сидит рядом. Я могу ощущать тепло от его плеча, а не обнимать холодный камень с высеченным именем «Ньют». Но еще чуть-чуть, и он бы никогда не узнал никакой Тихой гавани. Я тоже. Для меня нет места в мире, в котором нет Ньюта.       Я не выдерживаю.       ― Давай спать,― говорю я каким-то не своим голосом и сбегаю в ванную.       Быстро умываюсь и ложусь в кровать. Вскоре Ньют тоже устраивается, и на нас сваливается темнота.       Ком в моем горле развязывается, тоска накрывает с головой, и я плачу, кусая одеяло, чтобы меня не услышал Ньют. Я не стыжусь слез, просто не хочу, чтобы ему было так же плохо. Ньют не издает ни звука, но я нутром чую: он плачет тоже.       Эта ночь для нас чернее прочих.