V
28 февраля 2018 г., 18:28
― Что за хрень тут творится?― раздается над ухом такой родной голос, и на моем плече устраивается теплая рука.
Я поворачиваюсь. Вся кровь бросается мне в голову и пульсирует в висках.
― Какого черта, Ньют!― хватаю его за ворот рубашки, тяну на себя и ору прямо в лицо.
Ньют испуганно смотрит, а я не могу остановить словесный поток.
― Где ты шлялся полдня? Я излазил весь остров, как идиот, приставал к людям, не видели ли они Ньюта, а потом думал, что это ты размозжил свою дурную башку камнем, и это тебя полудохлого понесли в лазарет!
Очень хочется его стукнуть. Если бы это был Минхо, я бы, вероятно, так и сделал, но на Ньюта рука у меня не может подняться.
― Размозжил башку?― с ужасом переспрашивает он.― Кто?
― Не знаю,― буркаю я.― Какой-то парень тоже подходящий под описание «светловолосый, худой, приставучий».
― Это, наверное, Роберт,― бормочет Ньют.
Он с силой тянет меня за локоть, и мне приходится бежать за ним к лазарету. Поначалу я не очень-то тороплюсь, а потом мне становится стыдно: я так обрадовался, что Ньют жив-здоров, и даже не подумал, что этот Роберт тоже кому-то так же дорог, что он часть нашей новой большой семьи.
Снаружи курит Винс.
― Как он?― наскакивает на него с вопросом Ньют.
― Оклемается,― отвечает Винс.― Но напугал нас знатно: кровищи море, думали, хоть бы довезти, а оказалось, голова цела, рана неглубокая, а кровь вообще из рассеченной брови натекла. Ушибся, конечно, но на ноги быстро встанет.
Мы облегченно вздыхаем, и я вспоминаю, что все еще зол на Ньюта. Не говоря ему ни слова, разворачиваюсь и иду к любимому гамаку.
То и дело восклицая: «Томми!» ― Ньют трусит за мной.
Скрестив руки на груди, я плюхаюсь в гамак. Ньют мостится рядом и украдкой бросает на меня виноватый взгляд. Через несколько минут молчания он произносит:
― Томми, ну прости, я не хотел, чтобы так вышло.
И с легкой улыбкой мягко добавляет:
― Ты так волнуешься за меня...
Интересно, он издевается или правда не понимает?
― Да, на хрен, я волнуюсь,― выплевываю я.― Я волновался, когда тащил твое ошизевшее тело, волновался, когда выдирал из твоих рук пистолет, чтобы ты не вышиб себе мозги, волновался, когда перся в ПОРОК. С лекарством ты не получил бессмертие, Ньют, поэтому я продолжаю волноваться. И ты окажешь мне большую услугу, если перестаешь испытывать мои нервы на прочность. Я хочу тебя живым, а не дохлым.
Понимаю, что последняя фраза звучит несколько коряво и исправляюсь:
― В смысле, не хочу лицезреть твой трупак, вот.
Потупив взор, Ньют переваривает услышанное.
― Ты прав, Томми, чертовски прав,― признает он.― Ты столько для меня сделал, а я заставил тебя беспокоиться. Исчезни ты так, я бы тоже на тебя наорал. Я бы тоже волновался за тебя.
Тепло разливается по моим венам, и губы разъезжаются в предательской улыбке. Все, я не могу больше злиться на Ньюта, но для порядка снова напускаю на лицо угрюмое выражение.
Он хрупкий. Мы все хрупкие, но готов поклясться, что никому из присутствующих на острове смерть не дышала в затылок настолько близко, как Ньюту. Я видел, как умирали люди, это происходило так мгновенно, что теперь я знаю, насколько тонка грань между жизнью и смертью. Насколько непрочен человек.
Словно подслушав мои мысли, Ньют по-детски произносит:
― Я больше так не буду.
― Вот и славно,― бурчу я.
И раз уж мы говорим начистоту, неожиданно добавляю:
― А ещё мне не нравится, как ты, корча из себя шиза, выдуриваешься перед этими писклями. Неужели для тебя это смешно?
Он отрицательно мотает головой.
― Знаешь, Ньют, что именно мне снится каждую ночь?― с тоской в голосе продолжаю я.― То, из чего ты делаешь цирк. Мне по-настоящему горько, страшно и мучительно это вспоминать.
― Я понимаю, Томми,― не дает мне договорить Ньют.
Его лицо принимает такое страдальческое выражение, что я теряю весь запал.
― Самый ужасный момент моей жизни,― печально произносит Ньют.― Все верно: действительность ни грамма не смешна. И, как ты сказал, выдуривание помогает придать произошедшему налет нереальности. Тогда мне начинает казаться, что ничего этого не было, что это просто какая-то выдумка, представление, не больше. Но до конца в это поверить я все равно не могу, Томми. Не могу отпустить тот кошмар, который взаправду с нами случился.
Ньют сидит, слегка ссутулив плечи, и отрешенно смотрит на свой ботинок. Во мне зарождается какое-то чувство. Нет, не жалость. На ум приходит слово нежность, но я уверено его отметаю. Ньют мой друг, он парень, а не девчонка. Наверное, это сопереживание. Точно, оно самое.
Хочется его как-то подбодрить, чтобы он снова мне улыбнулся, а в уголках глаз собрались лучики-морщинки. Ему так идет улыбка, не зря эта Миранда прилипает к нему как банный лист.
― Все образуется, Ньют,― обещаю я и кладу руку ему на плечо.― Как там? Самое важное, что мы есть друг у друга, и расхлебывать нам это тоже вместе. Прорвемся.
Ньют всегда был тем, кто даст дельный совет, поддержит в трудную минуту, подставит плечо, на которое можно без сомнений опереться, зная, что оно не дрогнет. Он умел находить нужные слова и вселять надежду даже в самых безвыходных ситуациях. Ньют ― это мир, свет, солнце, бескрайнее счастье. Я не способен воздействовать на людей так же, успокаивать их, как это делает он. Даже сейчас в попытках поднять настроение этому лучезарному мальчику, я использую слова, произнесенные им же самим. Любое пламя может потухнуть, любое сияние потерять внутреннюю искорку, любой человек сдаться. И теперь мой черед, пусть нескладно, неумело, делиться с Ньютом своим светом. Слишком долго он был для всех источником исцеления, задвигая подальше в темный угол подсознания собственные проблемы.
Но единственное, что я сейчас могу себе позволить ― это крепче сжать его плечо, вкладывая в это действие всю мою... нежность? Ну вот, опять. Нет, всю благодарность, и пробормотать:
― Все обязательно будет хорошо, Ньют. Нужно лишь немного подождать, время лечит, постепенно стирая память. Когда-нибудь мы сможем окончательно оставить прошлое в прошлом.
Ньют кивает и, слегка приобняв, хлопает меня по спине.
― Недурно сказано,― одобряет он.
И я снова вижу загорающиеся в его карих глазах огоньки, а на губах расцветающую улыбку. И верю тому, что произнес секунду назад. Самое важное, что мы есть друг у друга, и я костьми лягу, чтобы Ньют больше никогда не грустил.
Опомнившись, я убираю свою руку с плеч Ньюта, а он, в свою очередь, немного отодвигается. Вот до чего нас довели: сидим тут, как две сопливые барышни, плачемся друг другу и обнимаемся. А нам еще талдычили, мол ПОРОК ― это хорошо.
