Право на счастье

      Организм командует: «Подъем!»― и я резко выныриваю из сна. Спросонья совершенно не ожидаю увидеть лицо Ньюта не на койке у противоположной стены, а настолько близко к своему. Ньют, видимо, не готовый к моему внезапному пробуждению, теряется и сконфужено отводит взгляд.       ― Ты как тут оказался?― с нарочитым интересом спрашивает он, приподнимаясь на локте.       ― Полагаешь, ты один превращаешься в спасателя по ночам?― вздергиваю я бровь, стараясь скрыть неловкость.       Ньют выглядит удивленным.       ― Мне, конечно, снится всякая дрянь,― бормочет он,― но не думал, что со стороны это заметно.       ― Еще б не заметно,― фыркаю я.― Каждую ночь ты кричишь: «Помогите! За мной гонится гигантский Фрайпан с кастрюлей киселя!» И вот как я могу спокойно спать, когда мой друг так мучается?       Секунду Ньют въезжает в сказанную мной глупость, а потом прыскает от смеха.       ― Я ненавижу этот кисель,― стонет он.― Считаю, это действительно достойный повод для кошмара.       Ньют терпеть не может кисель, которым нас стабильно потчуют несколько раз в неделю, но готов спорить на что угодно, он с охотой поменял бы свои кошмары на весь кисель мира.       Мы оба прекрасно знаем, что именно видим во снах, но все это остается в ночи. В ночи, в которой после судорожного поиска присутствия друг друга, после глотка воздуха, с трудом попадающего в легкие, даже в голову не приходит насмехаться над страхом. Но ночь уходит, забирая с собой тревоги, позволяя даже потешаться над ними. Рассвет пускает в Тихую гавань солнце, наполняет ее жизнью и теплом. Теперь можно сколько угодно шутить о кошмарах, и это уже не будет казаться кощунственным. Правда, с юмором у меня туговато: за всеми этими разборками с ПОРОКом не было возможности попрактиковаться в остротах. Но Ньют смеется, смеется над той околесицей, что сболтнул мой язык.       ― Спасибо, Томми, что отгоняешь от меня,― Ньют снова усмехается,― Фрайпана с его киселем. И судя по тому, что ты не оказался на полу, ты справляешься лучше меня.       ― Ты тоже отлично справляешься, Ньют.       «Ты единственный, кто способен вытащить меня из темноты. Твое ночное «Томми» возвращает меня к жизни. Ты мое все!»― вопит внутренний голос, а вслух я с сожалением произношу:       ― И я до сих пор не удосужился поблагодарить тебя.       ― Брось,― строго говорит Ньют.― Я рад, что могу сделать для тебя хоть что-то полезное. Пусть это и несравнимо с тем, что сделал для меня ты.       Ньют бросает выразительный взгляд на свою руку. На руку, с которой начался этот ад, на которой когда-то выступили черные вены, едва не уничтожившие нас обоих. Ньют признателен мне до глубины души за избавление от вируса. Глупый. Куда я без него? Он не понимает, что спасая его, я спас и себя.       Мир замирает, когда я смотрю на Ньюта. Ньют симпатичный, Ньют красивый, Ньют самый прекрасный человек в мире. Ньют. Ньют. Ньют. Я готов целую вечность его разглядывать и знаю, что все равно не смогу насмотреться вволю. Мне все еще неловко подчиняться своим чувствам. Какая-то часть меня все еще слабо сопротивляется, шепчет, что это странно отмечать красоту своего друга, неправильно мечтать крепко обнять его и никогда больше не отпускать. Какая-то часть меня заставляет щеки розоветь, а взгляд бегать. Но ведь я договорился быть с собой честным. Так что я решительно требую от этой части замолчать и просто наслаждаюсь Ньютом, пока тот не видит. Он садится на кровати, приглаживает волосы и потягивается, жмуря глаза, и я ловлю каждое его движение.       ― Пора вставать,― зевая, сообщает Ньют, перелазит через меня и, шлепая босыми ногами по полу, удаляется приводить себя в порядок.       Я зарываюсь в его одеяло и расплываюсь в придурковатой улыбке. Ньют не разозлился, обнаружив меня утром, спящим рядом, не выгнал из собственной постели, похоже, даже не смутился. Он отнесся к этому, как к чему-то обыденному, само собой разумеющемуся. Представляю, какими выражениями обложил бы меня Минхо, учуди я что-то подобное с ним. Ньют терпеливый и спокойный, он не стал бы рвать и метать, даже если бы ему не понравилось мое столь близкое соседство, но мне очень хочется думать, что Ньют и сам был этому рад.       Ничто не способно испортить мой позитивный настрой. Даже не очень аппетитные с виду, чуть подгоревшие блины на завтрак. Я хватаю один за другим и азартно отправляю в рот. Ньют, особой прожорливостью никогда не отличавшийся, не отстает от меня ни на блин.       ― Не пойму: у вас соревнование «траванись горелым блином первым»?― недоумевает Минхо, вяло жуя завтрак.― По мне, так жуткая гадость.       Я пожимаю плечами.       ― А, по-моему, вполне ничего,― невнятно бормочет Ньют.       Направляясь к подружкам, мимо дефилирует Миранда. Она рукой похлопывает Ньюта по плечу и машет ему в знак приветствия. Тот посылает ей короткую улыбку, кивает в ответ и, теряя всякий интерес, тянется к стакану с водой. Разочарованная Миранда уходит, а я праздную маленькую победу очередным блином. И чего Минхо придирается? Очень даже вкусно.       Мы с Ньютом первыми встаем из-за стола: нас заждалась работа. У меня словно крылья за спиной выросли, кажется, моего энтузиазма хватит на дюжину домов. Я бойко таскаю доски, без устали орудую молотком и очень стараюсь не таращиться на Ньюта слишком часто.       И по-прежнему ничто не способно испортить мой позитивный настрой. Даже тот факт, что я только что по-дурацки грохнулся лестницы. Я валяюсь на спине, прислушиваясь к ощущениям, вроде бы цел, даже не больно. Ко мне сбегаются друзья, и их взволнованные лица нависают надо мной.       ― Порядок,― заверяю я, сажусь и начинаю отряхиваться.       Окончательно убедившись в этом и посетовав на мою неловкость, они возвращаются к работе. Остается только Ньют. Он не хочет верить, что я и правда хорошо себя чувствую, садится рядом на корточки и ощупывает мою спину, от чего по коже бегут мурашки.       ― Знаю я твой «порядок», Томми,― ворчит Ньют.― Ты и со сломанной шеей будешь уверять, что все отлично.       Он тянет меня за руку, помогая встать. Я принимаю вертикальное положение, наступаю на ногу и ойкаю.       ― Больно?― хмурится Ньют.       Не больно, почти не больно, немного колет в районе щиколотки, но Ньют всерьез обеспокоен.       ― Да ну, ерунда,― отмахиваюсь я.       Не обращая внимания на эти слова, Ньют забрасывает мою руку себе на плечо, обнимает за бок и увлекает за собой.       ― Я отведу Томми в лазарет,― громко докладывает он друзьям.       ― Он все-таки долбанулся о землю?― вопит на это Галли.       ― Нет, просто Ньют хочет прохалявить работу,― отвечаю я, слышу смех и даю Ньюту себя увести.       Если ему станет спокойней, пусть тащит меня хоть на край света. Я лишь поправляю свою руку, чтобы сильно не давить на его плечо. Теперь мы оба хромаем, припадая на разные ноги: Ньют − на левую, я − на правую. Нелепо, наверное, смотрится со стороны этот парад хромоножек.       В лазарете уже знакомая мне женщина перевязывает руку какой-то девчонке.       ― Здравствуйте, Эмма,― церемонно приветствует ее Ньют.       Кажется, он знает имена всех людей на острове, один я не могу запомнить никого, кроме треклятой Миранды, вот уж чье имечко прочно врезалось в память.       ― Здравствуй, Ньют,― Эмма отпускает пациентку и моет руки.― Друга привел?       ― Он с лестницы свалился,― сдает меня Ньют.       ― Сейчас посмотрим,― склоняется она к моей ноге и удивленно спрашивает,― сильно болит?       ― Можно сказать, что вообще не болит,― краснею я.― Это Ньют вынудил меня сюда притащиться.       ― И правильно сделал,― назидательно кивает Эмма.― Со здоровьем шутить не стоит. Но у тебя всего-навсего легкий ушиб, старайся не перетруждать ногу, и боль пройдет.       Еще несколькими неделями ранее я и не заметил бы это легкое покалывание, которое сейчас называют болью. С момента пробуждения в лифте ссадины и синяки стали усеивать едва ли не каждый сантиметр кожи, превратились в неотъемлемую часть меня, и этот ушиб расчудесно вписывается в их компанию. Даже стыдно, что я, как рохля, прибежал к врачу с такой мелочью, мое тело знавало увечья и похуже.       Поблагодарив Эмму, я, пытаясь не наступать на поврежденную ногу, упрыгиваю от Ньюта. Он снова порывается помочь мне передвигаться, но я не соглашаюсь. Ньют хромает гораздо сильнее, его травма спустя столько лет не дает ему покоя, а моя забудется уже через час. Я не настолько бессовестный, чтобы вдобавок ко всему позволять ему тащить меня на себе.       Мы добираемся до столов, за которыми все обычно принимают пищу, и я плюхаюсь на скамью. Некоторые уже приступили к обеду.       ― Сиди, я сам принесу твою порцию,― кладет мне руку на плечо Ньют.― Надеюсь, от такой помощи ты не откажешься?       Нотки обиды слышатся в его голосе.       ― Спасибо, Ньют,― мягко говорю я, стараясь вложить в эту короткую фразу всю мою искренность.       И Ньют улыбается.       Если бы он только знал, как сильно я благодарен ему за все, как я счастлив, что он есть в моей жизни. Кажется, ни одно слово не способно выразить все, что я чувствую.       Ньют о чем-то разговаривает с Фрайпаном, и я, не таясь, могу смотреть на него во все глаза. Мне видна только спина Ньюта, но я довольствуюсь и этим. Вот он кладет ладони на поясницу, расправляя уставшие плечи, вот, слегка запрокидывая голову, смеется над чем-то, вот немного поворачивается, сейчас я смогу полюбоваться на его профиль...       ― Ну, кланкоголовые!       Я вздрагиваю от неожиданности. Передо мной, закрывая Ньюта, возникает Минхо.       ― Чего подвис?― интересуется он и, не дождавшись ответа, снова начинает изрыгать ругательства.       Видимо, опять повздорил с парнями на завалах. Минхо хватает яблоко, в пару укусов расправляется с ним, брызжа соком, берет еще одно, секунду подумав, второе, и с добычей уматывает восвояси.       А я еле сдерживаю раздосадованный вопль, потому что Ньют уже направляется ко мне. Чертов Минхо! Теперь мне приходится таращиться на трещину в столе, это хотя бы не выглядит так странно, как будет выглядеть, если я продолжу глазеть на Ньюта. Но я все равно успеваю заметить, как светлые волосы Ньюта развевает ветер, и как он забавно трясет головой, пытаясь убрать их с лица. Обе его руки заняты тарелками, и это единственное, что ему остается.       Мне очень хочется подойти к Ньюту, прикоснуться к его мягким волосам, почувствовать, как они поддаются моим пальцам. Я уже много раз это проворачивал, но тогда Ньют спал, а мне надо, чтобы он осознавал, что я делаю, чтобы в его глазах зажглись огоньки, чтобы он улыбнулся только мне и произнес это родное «Томми». Я хочу рассказать Ньюту о том, что я к нему чувствую.       Меня прошибает холодный пот. Я хочу рассказать Ньюту, что я чувствую? Похоже, падение с лестницы не прошло для меня даром, я, как выразился Галли, точно «долбанулся о землю». Я ведь понятия не имею, как Ньют отреагирует. Открыться лучшему другу, признаться в симпатии к нему − это полное сумасшествие.       ― Приятного аппетита, Томми. Сейчас еще за чаем сбегаю, а то останется только Фрайпановский кисель.       Я усмехаюсь. Да, это, несомненно, полнейшее безумие, но я определенно хочу, чтобы Ньют знал.