Менегрот

      В сердце Элуреда росло какое-то брезгливое отвращение к феанорингу пополам с жалостью.       Ведь началось всё ещё там, за Морем… тоже — с убийств. Потом здесь, потом история короля Финрода и бабушки… теперь — Дориат. Это ж как нужно — не хотеть? Моргот, может, тоже — не хочет?       Когда-то, когда он был совсем маленьким, Элуред оправдывался так порой — «я же не хотел»… Отец всегда говорил, что, значит, хотел — не того. И думать надо, что делаешь. И снова воспоминание об отце судорогой свело горло.       Отплакавшись один раз — коротко и страшно — Элуред умылся, утерся и больше даже не смотрел на сыновей Феанора. Сидел рядом с братом, расспрашивал целительницу, помогал по дому, как мог. Когда Келегорм ушел, осмотрел его лук, прикинул, понял, что сможет стрелять, если не слишком быстро.       Когда феаноринг вернулся, мальчики не сразу заметили, что у него больше нет меча. Это казалось странным и диким… а Элуред снова поймал себя на мысли, что ему почему-то жаль этого голда. И в глазах Элурина тоже мелькнуло что-то, похожее на жалость.       Элуред сидел рядом с братом, подшивал плащ. Выходило криво, но у них ничего теплого не было, вот Нэнхен и отдала свой старый, тёплый. Братья разрезали плащ пополам, теперь каждый подрубал свой кусок. Негромко переговаривались.       Из соседней комнаты донеслись вдруг отчаянные рыдания — точно у кого-то сердце разрывалось. Элуред вздрогнул, отложил работу в сторону. Встал, пошел поглядеть. Феаноринг…       Турко сидел на полу и рыдал, вцепившись в густые встрепанные волосы в стороне от кровати брата. Куруфин лежал, глядя равнодушным взглядом стальных глаз в потолок. Лицо пятого было восковым, серым, а губы сжаты точно у древней статуи — ни жалости, ни сострадания.       Мальчик никогда не мог себе представить, что можно так плакать. Это даже не горе было — что-то хуже. Он сам не понимал, почему — но тихо подошел к сидевшему на полу Келегорму, перехватил его за руки, не давая дальше терзать волосы.       — Не надо так…       Отчаянно жаль было голда.       Турко не успокаивался, мотая взъерошенной головой:       — Они говорили всегда… Что Курво мертв, — шептал он отчаянно — Я не верил… Как так… У меня один он всю жизнь. Вообще. Брат говорил — утону, и все будут рады моей смерти. Всё потому, что давно в болоте увяз. А я держался, потому что брат. Когда Хуан мой отвернулся… Когда королевство потеряли. Когда из Нарготронда вышвырнули. Я этим мечом столько жизней оборвал… Не вражьих… У меня руки по локоть в крови, и не отмыть эту кровь — он царапал руки ногтями в кровь, в мясо, — думал, выкину меч. Оборву это… А я потерял его… — он говорил сбивчиво, непонятно, запутанно, кивнул на брата, которому было плевать. Все эти обрывки мыслей, фраз, воспоминаний смешивались в отчаянный чёрный клубок и опутывали душу Тьелкормо.       — Этот олень последняя капля была. Мне даже в Мандосе места нет. Моргот хотя бы не эльф, не пытается казаться лучше, чем есть, а я… — хрипло, безнадежно твердил Турко. Элуред многого ожидал, но только не такого отчаяния, не такой безумной, путанной исповеди. Он пытался остановить руки голда — тот мог себя покалечить. Убийца… да, конечно, только — отца уже не вернуть. И просто нельзя было не пожалеть феаноринга.       — Не надо так, — мальчик не знал, что сказать, как успокоить. — Что ты… Ты ведь… больше не будешь, правда?       Что можно сказать взрослому эльда, который не игрушку у брата отобрал и не урок не выучил? Мальчишка растерянно умолк, неловко погладил Келегорма по голове — правой рукой еще сжимал его кисть, пытаясь совладать с сильным эльфом.       — Прекрати… Неправда ведь, ты сам знаешь.       Точно не думал сам еще вчера «хуже Моргота». Может, и не хуже?       Мальчик пытался утешать, но Турко не слышал, не понимал половины. Вздрагивал беззвучно, не поднимая головы. Руки уже не выдирал у него. Притих.       Курво слышал отчаянные рыдания брата — прислушивался против воли. Если бы не меч — давно уже позвал бы утешать… а сейчас — не знал. Не мог. Не хотел.       Или Турко просто опять — не подумал?       — Турко… — еле слышный зов. Придет-не придет…       Тьелкормо подскочил, кинулся к брату, поспешно утирая лицо рукавом.       — К- куруфин, — срывающимся голосом выдохнул он, рухнув на колени около койки, — Курво…       Он смотрел в строгое лицо брата и шептал жалобно, несвязно. Атаринке слушал, все так же не меняясь в лице — отстраненно-равнодушно.       — Я понимаю, ты не простишь. но… не гони, тебе помощь нужна. Пока во всяком случае. Позволь быть с тобой. Курво, я прошу, не отталкивай. Это другое, это не между нами. Я просто не хочу больше сеять смерть. Это ужасно, да, что я сделал. Я и сам понимаю… Но я всегда делаю всё не так. Я больше не имею права носить его.       Он пытался высказать и то, что ему самому было невыразимо больно, и то, что камни ему нужны были лишь ради Куруфина, и то, что ему отчаянно был нужен брат. Сбивался ещё сильнее, чем обычно. Слова куда-то проваливались, не подбирались. Сейчас Турко думал об одном — выходить брата любой ценой. А там пусть как хочет. Оттолкнет… Что ж, тогда придется отпустить феа и глянуть в глаза Мандосу. Уже пришло время держать за всё ответ. А пока Курво в таком состоянии — нельзя, он не имеет права…       — Я тебя не гоню, — хрипло и несколько печально ответил Куруфин, в его голосе прорывались живые нотки, не гневные, скорее, горькие. — Турко… ты же не слуга мне. Брат. Я думал — друг… Я думал, хоть ты понимаешь, что мы делаем, зачем, ради чего. Даже если добыли мы Камень — наша война только начинается… А ты — от меча… отрёкся.       — Куруфин, — неожиданно резко оборвал его Турко — ну как ты не видишь… Власть даже ради блага… Кровь ради блага. Этого нельзя. Это ничем не оправдать. Кто этих убитых вернёт? Валар? Ты? Ты не Эру, чтобы решать, кому жить, а кому умереть из-за твоих принципов.       Турко говорил неожиданно горячо, яростно, будто не плакал только что, забившись в угол.       — Этот меч должен был нести свободу. А принес смерть. Не тварям морготовым, а эльфам. Нельзя счастье на костях строить. Нельзя, понимаешь? Ты уже не видишь, кто враг, а кто друг. Ты детей вышвырнуть хотел. И вышвырнул бы, если бы мог. Мы же сами… вторглись… Да, камень наш, но… Может, был другой способ? Без убийств? Почему мы никогда не ищем ответов? Ты же мастер, ты же гений! Для работы ты всегда находил идеи, а тут… Вот чем камень из Дориата против Моргота поможет? Разве он даст свободу?       Подобные разговоры Курво слышал неоднократно, но вот услышать их от Туркафинвэ казалось немыслимым. Просто не укладывалось в голове. И не было сил объяснять, отвечать, разубеждать — словно внутри надломилось что-то самое главное. Остался он один — совсем один. А те, кто был рядом, кто был важен и дорог — остались, казалось, в шаге, только руку протяни, только сойди с дороги, которой всю жизнь шёл, в которую верил, как в святую истину.       Никто не понимал, никогда. А ведь даже сумей они вернуть Сильмариллы — их дело, по сути, только началось бы в этот момент. Братья, казалось, совершенно не понимали, чего хотел добиться отец — сводили все к победе над Морготом. Да, это было первым и самым важным шагом — но после нужно было сделать столь многое. А Турко — испугался… даже он. К их цели не дойти с чистыми руками… это Курво пришлось понять и принять. Братья же не смогли.       Последняя нить оборвалась.       Курво смотрел не на брата даже — сквозь него.       — Если прав я — ты предатель, — тихо сказал он, — а если ты, то жить мне больше незачем…       Внутри у Турко все оборвалось. Как незачем? Пусть хоть предателем считает, только не это.       — Курво, — отчаянно выдохнул Турко и вцепился в руку раненого с силой. — Я… Может, я ошибаюсь. я попробую найти меч. Я все сделаю. У меня только ты и остался. Возможно, ты прав. Мы найдем камни… Камень. Мы увидим, и… Только мне ни камень, ни победа не нужны. Мне ты нужен, братишка. Если бы не ты, я бы не выбрался из пожара. Там бы и погиб. Потому что я живу ради тебя… Ты успокойся, ладно? Я очередную глупость сделал, я верну меч.       Только Турко себя предателем больше не считал. Не мог считать, но вот как брату объяснить, чтобы тот не замкнулся в себе, не отпустил феа? Не ушёл от него?       — Никуда ты ночью не пойдёшь, — холодно сказала целительница, — утром — может быть.       — Не надо, Турко… ты ведь не думаешь, что так правильно. Ты любишь меня, знаю… но не веришь. Если даже ты…       Курво не договорил — а смысл? Атаринке и без того уже всё понял. Наверное, правда ушёл бы, но — боялся. Именно сейчас. Сначала нужно всё-таки разобраться, что было правильно, что — нет. Ошибался ли он? Умирать можно тогда, когда не боишься предстать перед собственным судом. Курво устало опустил голову на плечо брату — грудь болела отчаянно, больно было думать, не то что говорить.       — Никуда ты не пойдёшь… сиди уж.       А с собой он как-нибудь разберётся сам.