Менегрот

      Куруфинвэ ожидание сводило с ума, он не знал, что еще может произойти. Камень был близко, только руку протяни. Но вдруг опять сорвется что-то, не выйдет, не получится? Всё, что угодно…       Когда раздался топот копыт, Атаринке взлетел, словно подброшенный пружиной: «Явился, наконец».        Турко спрыгнул с подаренного Элурином коня и подошел к брату.       - Камень здесь, Он твой.       Атаринке схватил ларец жадно, алчно блеснули глаза. Откинул крышку — первозданный свет почти ослепил его. Он и забыл, как это выглядит…       В руки почему-то не взял. Словно ждал, когда вдвоем с братом останутся. Останавливало что-то. Просто любовался, враз забыв о мальчишке.       Элуред подошел к Келегорму.       — Вот и прощаемся… — негромко сказал он. — Что бы ни было — я тебя не забуду. Не в последний раз видимся, — он улыбнулся и протянул руку феанорингу. Улыбнулся немного печально. — Только… не жди очень долго, ладно? Мы ведь не эльфы. У нас времени мало.       Турко сверкнул зубами в ответной улыбке — искренней и открытой:       — Вы-то? Вы не эльфы. Но всегда можете выбрать: остаться или идти дальше. С меня вам еще жеребенок. Может, от Малхена, может другой. Два жеребенка.       Он посерьезнел:       — Я приеду. Обещаю. Когда буду готов.       — Не тяни слишком, — тихо попросил Элуред, обнимая в ответ Келегорма. Потом махнул рукой и поспешил к городу.       Курво проводил его взглядом. Вот теперь — все закончено. Камень. Камень у них. Вынул ожерелье из ларца, тот упал. Все движения нолдо были какими-то медленными, точно время для него почти остановилось. Смотрел на Сильмарилл, словно не веря своим глазам. Победа. Победа. Победа! Глаза слезились от ослепительного Света — он не замечал. Всё так же медленно сомкнул пальцы на Камне.       Руку — от ладони до плеча — обожгло жуткой, невыносимой болью. Казалось, она горела в огне. Куруфинвэ рефлекторно сильнее сжал Сильмарилл. Впервые в жизни застонал от боли. Потом закричал в голос, рухнул на колени, не понимая, что происходит, уже ничего вообще не понимая — в мире был лишь огонь, сжигавший правую руку.       — Курво, Куруфин! — кричал Тьелкормо, пытаясь выдрать ожерелье из руки брата, разжать пальцы Атаринке, — отпусти!!! слышишь меня?.. Посмотри сюда, отпусти! — тянул со всей силы, не боясь, что творение гномов разлетится на куски.       Вскинул голову и отчаянно попытался дотянуться осанвэ: «Помоги!»       Нэнхен, сидящая за столом во дворце, подняла голову.       — Мне пора, — резко сказала она Маблунгу и вышла, не прощаясь.       Куруфину казалось, горело всё тело. Боль отдавалась в мозг, в грудь. В глазах потемнело, в ушах звенело так, что слышно ничего не было. Потом разобрал звуки… звон мечей, крики ненависти, проклятия. Опять метались перед глазами сполохи пламени, лица… Он рухнул лицом в траву, правая рука, обожженная, будто в костер ее сунул, едва ли не до костей, сжимала Сильмарилл. Турко сразу удалось разжать пальцы, сведенные судорогой. Ожог был жутким. Камень словно прикипел к ладони, его нужно было отдирать — с мясом.       Не сразу, но Атаринке пришел в себя. Не вполне — не очень понимал, где находится, что с ним. Глаза открыл.       Рука болела так, что он с трудом удержал стон. Но — смог. Уже не тот опаляющий пламень.       Постепенно зрение прояснялось. Куруфинвэ заметил склонившегося над ним брата. Вцепился зубами во флягу с водой, пил жадно, долго…       Рука горела огнём, не давая забыть. Сильмарилл ярко светился неподалеку.       — Почему? — Курво приподнялся на здоровом локте, с ужасом и изумлением разглядывая правую руку. — Как?..       Мысли кружились с сумасшедшей скоростью. Как такое могло быть? Почему Сильмарилл не признал его? Заколдовали? Мелиан… майэ! Или Моринготто испортил?..       Нет, невозможно. На отцовское творение даже Вала не в силах наложить чары. Или все-таки?       Как иначе объяснить случившееся? Ни смертная плоть, ни нечистые руки… Но это его Камень! Как могут его руки быть нечистыми?       Безумие. Безумие. Морготова порча…       Беспомощность, растерянность, гнев, ярость, непонимание — от всего этого кружилась голова. От боли в руке снова наползла всепоглощающая темнота.       — Тише, лежи. Лежи, говорю, — Турко силой уложил брата обратно на траву. Бросил взгляд на обожженную руку.       «Плохо… Как покалечился-то… Что же делать? Ни мазей. ни отваров. Как помочь?»       — Атаринке, — с нежностью. Смочил ему губы. Руку трогать боялся, выглядела она ужасно…       Нэнхен выбежала из дворца, вбежала в конюшню.       — Коня, — потребовала властно, непререкаемым тоном. И, прыгнув на спину ближайшего жеребца, помчалась прочь от города…       Турко нервничал, метался около брата, пытался хоть как-то помочь. Нэнхен спрыгнула с коня — встрепанная и встревоженная. Достала молча мазь от ожогов, даже не спрашивая, что стряслось. Молча присела и принялась обрабатывать искалеченную руку.       — Хорошо, что двумя руками не сгрёб, — бросила она.       — Ты… знала? — изумился Турко.       — Знала. И ты знал, не так ли?       — Подозревал, боялся… Но не знал наверняка, — ответил Турко задумчиво.       Она качнула головой, шепча песню, оттягивающую боль. Потом подняла голову:       — Набери листьев, надо его устроить поудобнее. Не в город же тащить раненого.       Турко послушно нагрёб кучу прошлогодней листвы. Она еще не просохла, и Турко побоялся укладывать на нее брата. Нэнхен достала теплый плед из котомки, постелила на листья. С обратной стороны плед был непромокаемым.       — Всё предусмотрела? — поразился феаноринг.       Майэ кивнула, укладывая Атаринке поудобнее.       — Разведи костёр.       Так и возились до вечера. Майэ доставала отвары и зелья, кипятила травы в привезенном котелке. Турко отъехал подальше, подстрелил тетерева, еще жирного, несмотря на весеннюю пору.       — Это хорошо. Жир для мазей пригодится, — Нэнхен сидела рядом с феанорингом и смотрела в костер.       — Всё ведь обойдется? — Турко сел рядом, взял брата за левую руку.       — Этого я обещать не могу, — ответила целительница. Губы сжаты в полоску, огонь играет всполохами на красивом строгом лице.       Курво очнулся не сразу — снова, как после раны, темнота утаскивала за собой. Но и сейчас нужно было жить — чтобы разобраться. Понять, что было…       И снова только одна тень разорвала пламенный круг. Только одна — из десятков кругом. Атаринке открыл глаза — так и есть. Над ним склонился брат, мелькнуло лицо лекарши. Сколько же он провалялся без чувств…       Она что-то делала с рукой, Курво было почти всё равно. Не заметил и того, что лежит на чём-то мягком, а не на земле. Важным было одно — Сильмарилл…       Как могло случиться такое, что Камень не признал хозяина? Что за чары лежат на нём? Или же… думать об этом было страшно, но Курво слишком привык рассматривать все варианты — Камень в самом деле отверг его? Если правда… как жить после этого? Зачем?       — Турко… — хоть говорить мог нормально, и на том спасибо, боль в руке ничему не мешала. — Дай мне Сильмарилл. Пожалуйста. Я должен понять.       Теперь он будет очень внимателен. Заметит чары, если они есть.       — Курво, — Турко склонился над ним, глядя в глаза. Радужка посветлела почти до белизны, — я больше тебе Камень не дам. Хватит.       Если бы с Курво решил поспорить его собственный молот, он удивился бы меньше. Тон брата был таким строгим, почти повелительным, какого Атаринке не слышал ни разу в жизни. Он даже не разозлился, так был ошеломлён. Впервые Турко разговаривал как старший брат. Впервые он вел себя не как мальчишка, а как двухтысячелетний эльда. Впервые он казался сыном своего отца.       — Одной руки ты лишился, — сообщила Нэнхен сухо, — хочешь и вторую уничтожить?       — Мы по-моему с тобой это дело обсуждали, брат, — повторил Тьелкормо. Открыл ларец, показал Куруфину камень издалека, — все уже говорили на эту тему. Всё, хватит. Я твое желание выполнил, камень у нас. Но калечить себя я тебе не позволю. Даже с помощью камня.       Точно так же сам Куруфин разговаривал с Охотничком после очередной выходки, когда Турко с почетом отправлялся в лазарет… В Нарготронде ли, в Аглоне или даже в Амане. Всегда Куруфин приглядывал за старшим братом. А теперь Келегорм стоял напротив, выпрямившийся, статный и несколько суровый. И держал ларец с Наугламиром, а камень озарял его бледное от пережитого лицо. Курво что-то медленно, но начинал понимать. Ведь кто-то сумел отобрать у него Сильмарилл — не Нэнхен же!       — Чар на нем нет. Ты сам знаешь, что Свет Деревьев зачаровать нельзя, — грустно сказала Нэнхен.       Проклятье, майэ! Словно мысли читает. Атаринке почувствовал, что к глазам, как тогда, в Бретиле, подступают слезы — ярости, бессилия, ненависти. Ну, нет! Не сейчас. Не сметь! В этот миг он ненавидел себя сильнее, чем кого-либо другого. Свою плоть, которая отрицала все, во что он слепо верил. Безумие, безумие…       — Турко…- почти простонал Атаринке. — Ты брал его?       Он почти знал, каким будет ответ.       — Турко его брал, — спокойно ответил Тьелкормо, — потому что надо было как-то отобрать его у тебя. И больше особо брать не хочет, но…       — Как?.. — еле слышно выдохнул Куруфин. Разум отказывался осознавать происходящее. Это было стократ хуже даже, чем узнать, что смертный и синдэ добыли Сильмарилл. Здесь не мог быть виноват никто, кроме него самого… но где была ошибка, в чем?       Турко осторожно взял камень левой рукой. Поморщился чуть от жара, медленно поднес к лицу брата и снова положил обратно. Показал ладонь. Легкое покраснение, будто над паром подержал. Никаких серьезных ожогов. Курво уставился на ладонь брата, чувствуя, как уходит почва из-под ног.       — Нарготронд, Курво. Нарготронд и корабли. Они мне икаться до самой смерти будут, — Турко захлопнул ларец и поставил на землю. Сел рядом с братом, взял чуть обожженной рукой здоровую руку Атаринке. Ладонь слегка жгло, но ожог потихоньку спадал сам по себе, а боль успокаивалась. Турко грустно посмотрел в лицо брата, погладил его нежно по щеке.       Каждое его слово было пощечиной, хуже тех, от смертного — наотмашь, с силой, еще, еще… все, во что Атаринке верил, на что опирался, идя против всего мира, отказываясь от всего, наступая на самое дорогое — превращалось в дым, в пепел, просачивалось между пальцами.       От ласки брата стало еще хуже — а казалось, такого быть не может. Курво даже боли не чувствовал — задыхался от унижения, отчаяния, ярости. Вот это молчаливое сочувствие было хуже любого презрения, хуже чего угодно. Турко — Турко, глупец, отступник, Турко, выбросивший меч! — мог держать Сильмарилл в руках, а он…       Ярко всплыли в памяти собственные слова — если Тьелкормо прав, то жить незачем… Умереть? А там? Отец? Что сказать ему? Нет, лучше что угодно! Лишь бы не смотреть ему в лицо.       Можно было и дальше искать увёртки, объяснения, но себе Атаринке не лгал никогда. И должен был признать простую истину: всё, что он делал, было ошибкой. Всё. Потому что всё было вызвано одной-единственной мыслью, и если что-то было неверным, то неверно и всё остальное.       — Что же мне делать теперь? — отчаянно-безнадежно спросил Куруфин.       Турко глянул в глаза брата. Серые радужки Тьелкормо снова потемнели, в их глубине плескалась боль, собственная и брата. Приподнял его за плечи, уложил себе на колени.       — Жить дальше, Куруфин. Принять это… Признать. И пытаться исправить. Ещё не поздно. Куруфинвэ, — отчаянно, с безумной любовью в голосе. — пойми, не поздно. Ещё не поздно. У нас есть время. Есть. У нас есть Камень. Камень, который отнял у тебя надежду… Но он может быть знаменем. Знаменем борьбы с… Ты знаешь имя того, кто наш настоящий враг. Не телери, не синдар. Есть только один путь. Выполнить волю отца. Настоящую волю. Не стекляшки отбить, а, — он улыбнулся, глаза сияли уверенно, — освободить тех, кто сейчас страдает в его подземельях. И смести Ангбанд с лица Арды.