Менегрот

      Впервые со времен детства Курво в самом деле не знал, что делать, как жить дальше. Смотрел на брата, как на старшего — никогда помыслить не мог о таком! Слушал.       Война… Да, война — не такая, как вел он всю жизнь. Иная война. Наверное, прав был Турко.       Но ведь он к этому и стремился всегда! К победе. Сражался за нее, к власти стремился — ради нее. Считал, что один знает путь. Но разве мог он так ошибаться? Не ошибался ли и во всем остальном?       — Война… — Курво поднес руку к глазам. — Какой из меня теперь воин… это надолго. А если навсегда?       - Такой же, какой и из меня. И из Майтимо, — строго сказал Тьелкормо. — Левая тебе на что? Если не заживет, я обещаю, я твоего Тьелпе за шкирку притащу тебе протез ковать. Сам за наковальню не встану?.. знаю, что напортачу. Ну, а если понадобится — и встану. Под твоим руководством сделаю, что надо, — он сжал губы с характерным упрямством сыновей Феанаро.       При имени сына Куруфинвэ дернулся. Тьельперинкваро… предатель. Или нет? Сын мог бы быть рядом с ним — все эти годы.       Мир кружился перед глазами, не желая вновь образовывать строгую, стройную схему. Ничего было не понятно. Ничего.       Он взглянул на руку, на ожоги, скрытые повязкой. А если ожоги слишком сильны? Ведь могло быть так, что рука не восстановится или утратит подвижность. Как же тогда… Как работать тогда? В глазах мелькнул ужас. Еще и это? Все сразу отнимать?       Такого Курво даже представить себе не мог. Его бросили друзья, сын — но оставалась вера и мастерство. Утратить последнее? Лучше смерть! Но и там не ждало ничего, кроме муки.       Атаринке закрыл глаза, пытаясь защититься от всего, что на него обрушилось. Провалиться бы в сон — но он знал, что не найдет там спасения. Что кошмары не оставят и во сне.       — Турко…       Сжал здоровой рукой пальцы брата, со всей силой, не сознавая, что причиняет боль. Выбраться бы из этой бездны… но, кроме Тьелкормо, не за что уцепиться. Вдалеке сиял Камень — священный, столь близкий и невозможно далекий.       — Когда я умирал… я помню, кошмары были. Тьма кругом, дым, шум — а я в кольце пламени. Меня обжигало — и выхода нет. Там, за огнем — отец, братья, Тьельпе… и все отворачивались. А потом ты пришел… Вытащил.       Курво сам не знал, зачем говорит все это. Просто никогда раньше он не понимал, как много значил для него Турко. Признавать не желал. Сейчас же…       Если брат смог взять в руки Камень, значит, ему можно и нужно было верить. Атаринке метался в поисках выхода из тупика, в котором оказался. Но кто, кроме Тьелкормо, захотел бы помочь ему?       — Куруфин, братишка, — тихо прошептал Келегорм, — я никуда не уйду. Никогда. Ты пойми, мы с тобой повязаны как Амбарусса. Ради тебя я кровь по капле отдам…       Его радовала хватка брата. Раз цепляется — значит, ждет помощи. Значит, готов ее принять.       — Потерпи немного, ладно? Поедем, братьев найдем. Потом Тьелпе отыщу. Объясню ему все, он поймет, я найду слова. Ты нам нужен. Ты мне нужен, Курво. Если ты решишь уйти — я ведь ничего не смогу. Знал бы ты, как я тебе благодарен, просто за то, что ты рядом.       — Я не уйду, Турко. Я должен понять… Что мне делать. Где правда, где ложь… Я не знаю. Мир рассыпался на куски.       — Поймешь, — улыбнулся Турко радостно и светло, — теперь поймешь. Раньше не понимал, потому что не хотел. Я рад, что сумел до тебя докричаться. Правда, поверь ты мне раньше, — кивнул на бессильно лежащую обожженную руку Куруфина, — можно было бы обойтись и без этого. Что ж… Всегда приходится платить по счетам, — не тоном моралиста Кано, скорее, с сожалением каким-то сказал он.       Уложил брата бережно, поднялся, притащил ему бульона, осторожно подсадил:       — Поешь, тебе надо. Ты только не волнуйся. Что делать, уже ясно.       Мягко взглянул в глаза.       — Мне и братья когда-то говорили, что ты просто мной пользуешься, играешься. И предашь, если нужно. Пожертвуешь. Только я же знаю, что это не так… Всегда знал.       Снова — удар под дых. Куруфинвэ смотрел в лицо Тьелкормо и понимал, что должен сказать еще одно.       — Я мог бы. Наверное, — очень тихо сказал он, отводя глаза. Ведь и в самом деле — смог бы. Как Нельо — точно. Не задумываясь. Помолчал немного.       — А ты спас меня…       Ведь совсем недавно он готов был сражаться с братом. Ради Камня. Наверное, тогда рука просто полыхнула бы огнем… и никто бы ее не разжал.       — Мне все говорили, что ты мертв. Майтимо, Кано. Еще после Нарготронда. Братья Диорини. Что тебе помочь нельзя, что поздно… Знаешь, когда я понял, что не поздно тебя тянуть из этого болота? — Турко улыбнулся, — когда ты про братьев вспомнил. После похорон Морьо. Ты же можешь — чувствовать, любить, верить. Только не в камень, не надо этого… В них, в нолдор. В наш Первый Дом. Нам сейчас так это нужно: вера, надежда, единение… А камень… Не цель, а инструмент. Вот так-то.       Курво слушал брата, а в душе поднимался привычный гнев на кого-то, посмевшего его учить. Только теперь Атаринке заставил себя дослушать до конца, не вспылить, не закричать, не оборвать Турко.       Покорно сел, взял левой рукой чашку с бульоном, выпил.       Слушал знакомые, но чужие слова — вера, надежда…       Он всю жизнь понимал, что Камни — средство. Средство добиться власти, править справедливее и честнее, чем Валар. Перестроить мир так, чтобы нолдор получили заслуженное. Но — и так было ясно, что ничего не вышло и не выйдет.       Значит, нужно сражаться. И побеждать. Сразиться, наконец, с Моринготто.       Не привело его к цели все сделанное. Оттолкнуло.       — Я всю жизнь верил… что мы, нолдор, сыновья Феанаро, должны и имеем право править миром. Шёл к этому. Всю жизнь. Так, как умел. И пришёл… в тупик. Камни… в них Свет. Мы должны были завладеть Светом… и не сумели. Значит, все было неверным? Нэнхен слабо улыбалась, слушая. Не вмешивалась, разглядывала ночное небо.       Турко помолчал, глядя в огонь и обнимая брата.       — Не имеем мы права. Никто не имеет. Ни нолдор, ни валар… Мир огромен. И я не думаю, что Единый готов был бы поставить кого-то во главе всей Арды. На этом погорел Мелькор, — он сознательно назвал Темного первым именем. — Направлять, советовать… Может быть. Любая власть губительна. В первую очередь для самого властителя. Особенно для тирана. Власть — это жертва. Либо собой, либо другими. Пусть даже несознательно.       Он лёг на траву рядом с братом, глядя в небо.       — Мы, нолдор, не имеем права на власть. Мы имеем право на свободу. Мы не сможем править миром. Но и нами никто править не может. Поэтому — верные. Не слуги, не прислужники. Только ведь свобода тоже не бывает абсолютной. Есть ограничения, причем мы принимаем их сознательно — те самые слова, которыми тебе уже все уши прожужжали: верность, честь, любовь, дружба. Они необходимы, Курво. Потому что свобода от всего… Это одиночество и хаос. Как в твоем кошмаре. И в свою очередь — клетка. Только мы её сами строим, отгораживаемся от всего. И потом мечемся, ища выход.       Он рассмеялся тихонько.       - Запутал я тебя? Никогда не умел рассуждать понятно и логично.       — Я срывал эти цепи сознательно, — задумчиво ответил Атаринке. — Отрезал свою совесть, отказался от нее — думал, что так смогу достичь своего.       И получил… жизнь, рассыпающуюся пеплом в руках. И ничего впереди. Разве что Турко прав…       — Разве есть для меня дружба, вера, любовь? Если ты прав, то я предал всё святое… Если, — он с грустной усмешкой подчеркнул это слово. Слишком многое обрушилось на него сегодня, чтобы что-то решать сейчас. Нужно было все обдумать, как следует — на это уйдет немало времени. А еще Турко имел право знать. Он должен был это сказать брату.       — Я мог убить тебя… ради Камня, — почти шёпотом выдавил он из себя.       Турко поднял брови.       — Тоже мне, новость. А ты думаешь, зачем я с Элуредом за хворостом ходил? Костёр развести? Как же. Поговорить, обсудить. Я ж понимал, что ты на этот Камень подсел, как последний пропойца-адан на гномий самогон. И видеть ничего и никого кроме Камня не желаешь. Аргументы бесполезны. Оставалось одно — Сильмарилл. Да и Камень мне дался в руки вовсе не потому, что я такой белый и пушистый, как пресветлая Элберет. Просто мне не камень важен сам по себе. Ах, Курво-Курво, братишка…       И снова ответ Турко был бесконечно неожиданным. Конечно, Курво понимал, что между братом и мальчишками было сказано больше, намного больше, чем он знал — но чтобы настолько…       — Они знали, зачем тебе Камень? И отдали? Сами?       В голове эта мысль не укладывалась. Впрочем, не одна она. Там сейчас был бардак, как в комнате у близнецов… Новое не помещалось, старое было в беспорядке, разрухе и развале.       — А что такого-то? — спросил Турко, — я так и объяснил. Брата хочу вытащить, да и вообще. А они хорошие, не жадные. Не забыть бы лошадей им отослать, я их должник.       Все равно Курво не мог понять. Диор послал их чуть ли не туда, куда он очень любил отправлять очень мешающих субъектов - они убили его, разорили страну. Как можно было после такого отдать им Сильмарилл? Не под угрозой, добровольно? Безумие...       Турко, видать, понял, что терзает брата, чуть нахмурился и перевел тему:       — Рука болит?.. если терпимо, ложись-ка ты спать. Чем быстрее отоспишься и придешь в норму, тем быстрее поедем к братьям. Так что все. Отбой.       Даже команда от Турко не могла поразить Курво сильнее, чем всё, что было. Он молча кивнул, сполз в лежачее положение, левой рукой натянул на себя плащ и закрыл глаза. Желать спокойной ночи как-то было бесполезно.       Сон не шёл, как Атаринке и боялся. И не в руке было дело, хотя ныла она сильно. Слишком много мыслей крутилось в голове. Наконец, усталость взяла свое, и Курво уснул.       Турко укрыл брата сверху еще и своим плащом и отошел к Нэнхен. Она глянула на него задумчиво:       — Поговорили?       Турко кивнул патлатой головой.       — Поговорили. Надеюсь, придет в себя.       — Тяжело тебе, его по кусочкам собирать. Зато если вылечишь ему феа — будет тебе другом. Ты правильно в него верил. Он ведь может любить, только забыл, как это делается.       Турко кивнул.       - Знаю.       Нэнхен поднялась на ноги и достала ножницы.       — Давай я тебя подстригу. Все-таки ты лорд, а не бродяга.       И щелкала тихо ножницами полночи, пока прозвище Келегорм Прекрасный не стало ему подходить. Вычесала локоны, наклонившись, случайно коснулась губами острия уха.       Турко вздрогнул, поднял на нее глаза.       — Ложись спать, — спокойно и отрешенно сказала она.