Менегрот

      Сон не принес облегчения. Мир не собирался из пепла и разрозненных кусочков. Курво понимал, что думать ему придется еще много и много.       На Нэнхен, бывшую свидетельницей их вчерашнего разговора — а он вовсе забыл о целительнице! — косился с неприязнью. Турко мог и должен был слышать то, что он сказал, но незнакомая майэ? А все-таки слова сказать не посмел.        — Как рука? — спросил Тьелкормо.       — В порядке рука, — привычно-грубовато буркнул Атаринке. Лекарша размотала повязку, стала что-то делать. Курво стиснул зубы, терпел молча. Гордость не позволила задать главный вопрос — что же будет дальше? К тому же майэ всегда и всех любила пугать.       — Что с рукой-то? — спросил Турко.       — Либо сама заживет, либо тебе придется взять молот, — хмыкнула Нэнхен.       — Тьелпе возьмет. На такой подвиг я не пойду даже ради брата, — рассмеялся Тьелкормо.       — Придется идти на подвиг мне и выхаживать руку, — Нэнхен наконец-то тоже рассмеялась. Не улыбнулась как обычно — строго и отрешенно, а именно засмеялась весело. Зубы у нее были как жемчуг — ровные, белые, улыбка приятная. Турко как-то раньше не обращал на это внимания. Синдэ и синдэ.       Курво завтракал тоже молча. Вчера наговорился — дальше некуда. Взгляд упал на ларец с Сильмариллом. Его нужно было взять с собой. Братьям отвезти. Морьо… а он так и не дошел до могилы брата. Не дожил… а если бы взял в руки?       Атаринке понял, что ему было бы интересно увидеть, как Камень отреагирует на братьев. И еще — понял, что никому не позволит к нему притронуться.       — Нужно бы ехать обратно. Братьев искать.       Майэ туго перебинтовала обожженную ладонь Куруфина, смазав ее снова. Турко свернул пожитки, прикрепил к седлу своего коня. Помог брату сесть на подарок Элуреда, сам прыгнул на Малхена.       — Вперед, на Амон-Эреб. Нэнхен, ты как?       — Вам целитель нужен в дороге, — спокойно сказала майэ. — От меня не отвяжетесь.       Брат и майэ перебрасывались шуточками. В обычном состоянии Курво возмутился бы тем, что обсуждают его… и уж точно — заметил бы взгляды обоих. Но он был настолько погружен в свои мысли, что ничего не замечал.       Ехали весь день — Атаринке держался. Рука для верховой езды не важна, это ногу разбередил бы. Да и боль давно стала привычной его спутницей. Думал обо всем, что брат наговорил вчера. Странно выходило…       Всё это время его удерживало возле Турко знание, что брат никогда его не предаст. А ему готовность предать — да что там готовность, многократные подставы! — Тьелкормо простил сразу. Не с прежним слепым обожанием — сознательно. Для Курво это было немыслимо.       Камень. Турко смог его взять в руки — обжегся, но смог. И мальчишки держали. А его, законного хозяина, Сильмарилл обжег. Можно было объяснить все кознями Валар, которые позволяли коснуться Света лишь тем, кто вилял хвостиком перед их правилами. Но… Если бы не «правила», Турко бросил бы его в Менегроте.       Любовь и дружба оказались не пустыми звуками. Не обузой, не цепями, не помехой на пути.       Так значит…       Это было невозможно. Неприемлемо. Но если так, он должен был умереть, а не цепляться за Турко, как щенок за полу плаща хозяина!       Вечером остановились на ночлег. Охотиться Курво не мог, так что пошел за хворостом — он был вполне здоров, а что рука на перевязи — ерунда!       Турко ускакал на охоту с самострелом. Вернулся поздно. Злющий, но с зайцем.       — Я болты расстрелял, — хмуро пожаловался он, — и найти не смог. Половины. Животные пуганые тут… какие-то…       — Значит, и нам надо быть осторожнее, — задумчиво сказала Нэнхен. — Ты слушал лес?       — Нет, — неохотно признался Турко. — Слушал, то есть, но… Он не отвечает.       — Паршиво, знаешь ли… — заметила Нэнхен.       — Ты тоже заметила, — ехидно парировал Турко.       Она насмешливо глянула на него. И — хором:       — Я дежурю первой.       — Я дежурю первым.       Рассмеялись, но как-то тревожно.       — Вообще-то я тоже могу дежурить, — напомнил о себе очень задумчивый Атаринке. — Я дерусь оберучь.       Он, в отличие от Турко, любил бой двумя мечами. Конечно, его главный меч, отцовский, для левой руки подходил не очень, но сражаться Курво вполне мог бы.       — Знаю, что можешь, — кивнул брат. — Только сначала поспи.        А потом Нэнхен занялась кроликом, а Турко хмуро сел на подстеленный плащ.       — Невовремя я без болтов остался…       — Невовремя, — согласился Курво. — Но уж что есть. Лучше бы нам заночевать на дереве…       — На дерево я не полезу, — решительно сказал Турко. — Кони же. Их сожрут за милую душу, если не защищать. Буду внизу. Если надо — всю ночь.       — Я думаю, дерево — крайний случай, — поддержала его Нэнхен. Удивительно, насколько схоже они мыслили.       Курво сам не понимал, когда, в какой момент позволил брату решать за себя. Но — смирился, снова подчинился приказу. Пока это не самым важным было. Лёг отдыхать, в который раз поразившись тому, что брат еще и о конях подумал. Куда девалась привычная рациональность Атаринке?       Ночь началась без сюрпризов. Зато сюрпризы появились в дежурство Куруфина.       Волколаки налетели с рыком, бешеной стаей. Нэнхен схватилась за кинжал, ринулась в бой. Турко тоже, спина к спине, с братом. Только драться оба левой рукой не слишком-то привыкли.       А твари лезли упрямо. Турко в какой-то момент выхватил из ларца камень. На поляне вспыхнул ослепительный свет. Келегорм огрел ожерельем ближайшую тварь. Та взвыла, получив по носу, шарахнулась в тень. За ней убрались остальные. Кроме убитых. Атаринке опустил меч и и привалился к дереву. По обожженной руке саданули в битве нещадно.       — Догадался… — выдохнул Курво. Он смотрел на Сильмарилл, который брат держал в руке. Это же додуматься надо — Камень как оружие. Кархарот… Стыдом обожгло так, что отвернулся. Кем же он стал, если его так опалило? Чем он отличался от такого вот волколака?       — Гадость, — сказал Турко, тяжело дыша.       — Турко, ты цел? Нэнхен?       — Цел, — махнул рукой Тьелкормо. К удивлению своему он не почувствовал жара от камня в этот раз. Лишь приятную теплоту.       — Цела — сказала целительница и запахнулась в плащ, скрывая покалеченную в бою руку.       Курво метнул обжигающий взгляд на лекаршу.       — Лжёшь…       На ложь у него всегда был нюх — мог не сказать точно, где она, но фальшь чувствовал неизменно. Слишком хорошим лжецом был сам, чтобы не научиться отлавливать. Его реплику целительница проигнорировала.       — Сейчас передохнём и дальше двинем, — решил Тьелкормо.       — В пути передохнём. Кони не сражались, ехать могут. А твари могут с подмогой вернуться. За камнем, — отрезала Нэнхен. - Напрямую нельзя. Значит опять через Менегрот. Чары держатся еще наши.       — Которые Мелиан ставила? Наши — синдарские? — переспросил Келегорм.       — Которые мы с Мелиан ставили, — поправила Нэнхен.       — Ты… тоже? — Тьелкормо и не думал, что она майэ.       — Тоже, — согласилась она.       — Если чары еще сохранились, почему мы так легко их преодолели? Не заметив? — прищурился Куруфин.       — Потому что они ослабели. И рассчитаны были не на эльдар. Мои — не на эльдар, — поправилась она, — даже на идущих с обнаженными мечами эльдар… Я ведь по расам ставила. А Мелиан уже по тому, что в душе творится. Со злом или добром идешь… Поэтому и защита от вас не спасла. А вот от таких тварей спасает.       — Ладно. Менегрот это долго, но хорошо. Куруфин на могилу заглянет, как обещал, — улыбнулся Турко.       Куруфин стыдливо опустил голову. Обещал. И хотел ведь. Забыл.        — И, может, оружие подберем. Мне лук, благо рука разработалась, а брату — самострел. Можно и болтов наделать, там много же умений не надо, а ты поруководишь, да? — кивнул Турко брату.       — Могу и я выковать, — пожала плечами целительница.       — Когда у тебя слои-то кончатся? — рассмеялся Турко, — только вроде узнаю тебя поближе, а ты бац — и новая.       — Сама не знаю, — смущенно улыбнулась майэ.       — Тогда едем, — бросил Курво угрюмо и пошел к коню. — В Менегрот так в Менегрот. Крюк его не расстраивал — наоборот, предстоящая встреча с братьями пугала. Потому что знал, что встретит — холодно-равнодушные взгляды, в лучшем случае — безразличие, в худшем — огорчение, что он выжил.       Знать бы, что с рукой… Несмотря на все искусство Нэнхен, ожог не заживал, и боль не спадала. Рана не гнила, не воспалялась — но и не заживала. Шевелить даже пальцами было больно, и не все двигались — обожгло, верно, или мышцы, или суставы, или все сразу…       Леворукий. Вспомнилось, как он несколько раз — будто бы невзначай, но с жестокостью орка прохаживался по увечью Нельо. Боль вспыхнула по новой. Проклятье…       Вечером они спустились с лошадей.       — Я на охоту? — устало спросил Тьелкормо.       — Не знаю. Болтов у тебя мало, внимание привлекать тоже не хочется. Обойдемся. Или… сморчки пошли. Схожу я за грибами, — и скрылась в кустах, не слушая возражений. Турко обнял брата, заботливо не касаясь обожженной руки. Молчал.       — Руку бы вылечить… Вроде и есть она, а толку никакого, кроме вреда, — негромко пожаловался Куруфин.       — Знакомо, — согласился Тьелкормо, — я, когда понял, что лук не натянуть… Хотел вслед за мечом сигануть. Пройдет это, братишка, — прижал покрепче, — решим, что с ней делать. Может, целители, может, кузнецы.       — Пройдет ли? — необычно тихо и грустно спросил Курво. — Не верю… это — наказание, брат. За то, что в первую очередь убийцей был. А уж потом — мастером.       — Согласен, не сразу пройдет, — кивнул Тьелкормо — но рано или поздно долги спишут. Если ты сам этого захочешь, конечно.- коснулся губами лба брата.       Куруфин замолчал надолго.       — Я Нельо высмеивал. Знал, что по больному прохаживаюсь. Не знал, что ТАК.       Брату можно было сказать все. Атаринке и боялся, что часть его слов оттолкнет Тьелкормо, и хотел этого, и надеялся, что не случится. И молчать не мог.       Турко встрепал брату волосы ласково, как мальчишке.       — Ты еще вспомни, сколько я всех по больному пинал. Нельо не трогал… Зато другим попадало здорово. От моего длинного языка.       — Я всегда знал, кого бью и зачем. В отличие от тебя. Не со зла боль причинял — расчетливо, умело. Хладнокровно. Как все делал. Как бы братья не расстроились, что я выжил, — горько усмехнулся он. — Никакой Сильмарилл не утешит.       — Ты ерунду не болтай… Не может такого быть. Даже Кано рад будет, хоть ты и сволочь знатная. Но Морьо тоже не сахар… Вспомни, как больно было узнать… — закусил губу, притихнув. Заговорил вновь, доверительным тоном. — я тогда понял, что… даже Кано на месте Морьо — стрела в сердце. Мы же одной веревкой повязаны. Я уверен, они не просто так ушли. Дозваться пытались. Но ты без сознания был, а я закрылся… Чтоб не мешали тебя выхаживать — тихонько.       — Не верю, Турко. Знаешь, мне горько было узнать, что Морьо нет, но… Братья — все — были для меня только орудиями. Мы были едины, но лишь потому, что все мы — сыновья одного отца. И я для них — лишь досадная помеха.       — Курво, — шёпотом, — а тогда, после Нарготронда… Из болота… Ты зачем меня вытянул?       Атаринке отпрянул от брата. Зачем? В душе поднялась такая обида, такая ярость, какой не было давно. Левой рукой сгреб Турко за ворот рубахи.       — Да как ты можешь… как смеешь… — даже слов не хватало, Курво задыхался от злобы.       — Зачем???       Он же даже не думал тогда об этом! Просто — разве можно было поступить иначе? А Турко…       — Дрянь…       Оттолкнул его прочь, вскочил, бросился в лес, не разбирая дороги, даже не пытаясь прикрыть руку от летящих навстречу ветвей. Он же поверил Турко… а тот…       Нэнхен перехватила Куруфина за рукав, потом сжала запястье здоровой руки.       — Успокойся. Что стряслось?       Подбежал Турко.       — И в чем дело? — поинтересовался он грустно, — как будто я в тебе хоть раз сомневался. Ты сам на себя наговариваешь и сам себя накручиваешь. Ты пытаешься отрицать, что был способен чувствовать привязанность. Я тебе об этом и говорю: если не любил бы, разве бы спас? Ну почему ты все в черно-белом цвете видишь, Куруфин? — с отчаянием в голосе воскликнул он, встряхнув брата за плечи. — Разве можно иначе? Разве можно не верить? Ответь себе честно, Курво — что для тебя семья? Ведь не пустой звук, что бы ты сейчас ни говорил. Иначе не обижался бы вот так. Я тебе всегда верил, верю и теперь. Только ты-то… доверься…       Атаринке молча смотрел в лицо брату, не сразу поняв, о чем тот говорит. Доходило постепенно. Вот он о чем… На скулах некрасивыми пятнами выступил румянец.       Как же трудно было поверить, что кто-то мог вот так относиться к нему. Еще труднее — что слишком привык всех судить по себе, мерить той же меркой. Поведение Тьелкормо не укладывалось в привычные рамки… хотя теперь туда уже ничего не укладывалось.       — Я дурак… — Курво накрыл ладонью руку брата, лежавшую на плече. Опустил глаза.       — Прости, — еле слышно выдохнул непривычное слово, точно вытолкнул пробку.       Нэнхен молча занялась грибами. Турко тревожно оглядел царапины от веток на лице Куруфина.       — Нэнхен, есть чем царапины обработать?       — Не строй из себя няньку, от царапин еще никто не умирал, тем более эльда. Руку у него проверь, а на мелочи зелья не трать. До осени далеко, а я и так извела на вас… — ворчливо отозвалась она.       Турко пожал плечами и осторожно стал разматывать повязки.       — Балрог с ними, с царапинами, — выдохнул Атаринке, пока брат разматывал повязки на руке. Хуже бы не стала… от таких вот выходок.       — У тебя наследник есть, в отличие от меня. Талант никуда не денется. И ум твой — тоже. Тьелпе поймёт и простит. Он всегда умел любить. И многое тебе прощал.       — Тьелпе… был бы жив, — угрюмо ответил Курво. Он не думал, что сумеет когда-нибудь нормально поговорить с сыном, но… лишь бы не тронуло его отцовское проклятие. В довесок к валарскому — это ж неизвестно что выйти может. — Я проклял его тогда и отрекся от него.       Встало в памяти бледное лицо сына, упрямый взгляд. Его взгляд. Печальный и непреклонный. «Ты идешь темной дорогой, отец. Нам не по пути.»…       — Жив он, наверняка. Такие, как мы, легко не уходят. Ну и мы-то тоже живы, хоть и с проклятьем Валар, — утешил Турко.       — Может, жив, может, и нет, — буркнула целительница, — вот если мертв — то плевал он из Мандоса на ваше раскаяние. Мертвецам любви и жалости не надо. Им ничего, кроме покоя не надо. И прощать мертвые не умеют. И если слишком поздно, то ничего не изменить. Если он умер, и последние слова от отца были проклятием.       Турко зыркнул на нее злобно.       — И не надо защищать. Пусть знает, — сухо проговорила она.       — Как будто живым нужно мое раскаяние, — ощетинился Курво. Никому оно не нужно, и Тьелпе он всегда учил тому же — никогда не просить прощения. И не прощать. Теперь сам получит…       — Живым — нужно. Особенно тем, кому не все равно, поверь, — строго сказал Турко. — Если бы не нужно было бы… Куруфин, никто с тебя ответственности не снимает. Да, было. Но не все так, как теперь видишь. Эола не тронул. Потому что о чести подумал. А то, что вышло — это уже не наша вина… Меня спасал. Я ж проверял, что скажешь… Если б действительно не от того, что я твой брат — ты бы сейчас тут не обижался. Жена… Куруфин, знаешь, как я бесился, что кто-то тебе дороже, чем я? И ты сейчас говоришь о том, что не умел любить? Ну ладно, не говоришь, но думаешь.       Курво кусал нервно губу.       — Ладно, Берена я, верно, и бросил бы там подыхать, но… Но другого — эльфа или даже человека… услышал бы зов — помог бы.       — Ну вот и еще лучше, — засиял Турко, — а ты казнишься. Говоришь, что все эльдарское из души вычеркнул. Ты ж все равно нолдо, а не орк какой-нибудь.       — Это ты сейчас так говоришь. — Нэнхен оглянулась на Курво, — прямо так и пошел бы? Сначала стрелы в спину, а потом выручать тонущего адана? Сомневаюсь.       Взгляд Турко стал еще более колючим.       — Откуда ты знаешь?       — Откуда надо, оттуда и знаю, — дернула плечом целительница.       — Я очень надеюсь… — церемонно и чересчур официально начал Тьелкормо.       — Что все останется между нами, — подхватила майэ, — только большую тайну может хранить лишь очень большой коллектив.       — Я серьезно, — вспыхнул Тьелкормо.       — Если серьезно — сейчас об этом знают все желающие. Удивительно, что ты думал, что можно тайну в лесу сохранить. Как будто сам лес не слушаешь.       Турко поморщился и покачал головой. Рана у Курво была все такая же — жуткая, до костей. И не проходила…       — Не ханжествуй, — заявила целительница, — признаешь грехи — не бойся огласки.       Турко демонстративно показал ей два больших пальца.       — Мо-ло-дец, очень остроумно и впечатляюще, — заявил он, — мы оба растаяли и растеклись лужицей. А теперь заткни фонтан своего красноречия, сделай милость.       Она не обиделась, принялась помешивать варево. Турко же забинтовал руку снова. Погладил брата по щеке, заглядывая в глаза.       Нэнхен молча принесла им ужин, и сама принялась за еду.       Есть левой для Атаринке пока что было непривычно, но вполне терпимо. Куруфин привычно не замечал, что именно ест, погрузившись в себя. И понимал, какой же это незаслуженный подарок — Турко. Который всегда был рядом. Курво испугался — судьба всегда отнимала у него все дорогое. А сейчас… легче было руки лишиться, чем поддержки брата.       Закончив ужин, Курво молча собрал посуду, унес мыть. Потом вернулся, лег на траву, вытянулся, глядя в небо. Спать было рано, да и боялся он в последнее время снов.       — Турко… ты правда веришь, что я найду Тьелперинкваро? Как ты думаешь, где он сейчас может быть?       — Верю. Если б он погиб, мы бы знали. Хоть и отрекся ты, хоть и разорвал связи. Кто-нибудь бы сказал. Либо чтоб уколоть, либо из жалости. Честно говоря… скорее первое. Судить многие любят, особенно вот эти: «Я же говорил, как надо». Помнишь Кано? Я его придушить мечтал. «Когда делать это?» — «Вчера». «Я вчера не сделал, так когда сделать-то?» — «Вчера, теперь уже не нужно. Опоздал.» Выть хочется при таком раскладе. Вот и тут бы кто-нибудь бы намекнул, как НАДО было. Но в любом случае. Мы бы знали. А раз не знаем о гибели… Гондолин. Гавани, хотя нет, в Фаласе мы уже были. За Эред-Луин как вариант…       — Гондолин? Хотя… да, мог после последней битвы отступить туда…       Хотя и говорили, что никто из нарготрондского отряда не выжил, кроме Гвиндора, заварившего кашу — по его вине битва была проиграна. Глупец!.. Но, может, о Тьелпе просто не узнали? Вряд ли он остался бы в стороне.       — Тогда мы нескоро свидимся…       — Ну и некуда нам торопиться, — Турко улыбнулся, глянул на камень в ларце. — У нас времени много. Вот у мальчишек-то Диорских… Его в обрез. Ну, ничего. Знаешь, к братьям я хочу… Немного. Устал бродяжничать, хочется комфорта.       — Что я слышу. Охотнику не нравится в лесу? — рассмеялась Нэнхен.       — Охотнику не нравится в лесу без лука и стрел, — беззлобно парировал Турко, — особенно когда есть опасность, что какая-нибудь дрянь из кустов выскочит и что-нибудь понадкусывает.       — Сплюнь, — хохотнула майэ.       Он повернулся к ней.       — А ты кстати… что ж не осталась у Диорини?       — Ты меня звал, — просто ответила она.       — А мне почти что всё равно, когда возвращаться в Амон-Эреб, — тихо ответил Курво. Встречи с братьями он боялся. Боялся, что их не четверо осталось. Боялся увидеть равнодушие. Боялся рассказать, как достал Камень, показать руку. Выслушать поучительное «я же говорил»…       Но привык — никогда не поддаваться страху, идти навстречу.       Его все равно никто нигде не ждал. Только мать, наверное. Странно, эта мысль согрела так, как никакая другая не могла. Мать ждет… Отец — нет, вряд ли он хочет, чтобы сыновья торопились в Чертоги. Но он был бы рад встрече с ним. В это Курво отчаянно верил. Как же страшно понимать, что всем всё равно, жив ты или нет.       — Ладно, брат. Давай спать… я отдежурю первым.       Атаринке сел, придвинул к себе меч. Лес молчал. Дежурство прошло спокойно. На следующий день двинулись дальше.