Менегрот

      Они ехали, ночью дежурили, Турко охотился. Нэнхен… Нэнхен неуловимо менялась. Становилась женственнее. Терялась грубость черт, менялся жесткий и колючий взгляд на что-то задумчивое, волосы отросли, и она их не стригла, начала заплетать в косу. Турко шутил, помогал ей садиться в седло и снимал с коня. Она, странное дело, не возражала. Наоборот, то и дело опиралась на его плечо. И шутки у нее больше не были злыми. Курво жить учить бросила, общалась как и прежде, с уважением, но отстраненно. И возилась с рукой, которая никак не хотела выздоравливать.       Лето было в самом разгаре, и Нэнхен собирала ягоды и коренья. Как для отваров, так и просто, побаловать подопечных. Турко порой уходил — послушать лес. Иногда — на пару с Нэнхен. И оба молчали. Им вместе хорошо молчалось.       Однажды она пошла за черникой, в болото. Серый клочкастый зверь напал яростно и бешено. Турко, охотившийся неподалеку, кинулся наперерез. Она не схватилась за кинжал. Первый раз в жизни оторопела и замерла, как напуганный зайчонок. Турко снес голову твари с коня. Подхватил Нэнхен второй рукой. Потом осознал — правой. Даже в плечо не отдало. Усадил впереди.       — Испугалась?       — Он больной был, — отмерла она — такие не слышат разговор. Нападают без разбора.       — Знаю. Почему не ударила?       — Растерялась, — честно сказала целительница.       Турко строго глянул на нее, но промолчал. Довез до лагеря, спустил на землю и пошел сдирать шкурку с добычи.       Не сразу, но заметил Атаринке, как изменились отношения майэ и Турко. Заметил, улыбнулся по-доброму — он и улыбаться стал чаще в последние дни — покачал головой. Решил поговорить с братом.       Случай подвернулся ближе к концу поездки. С лесной прогулки оба вернулись перепуганными, но… что-то было совсем необычное, но хорошо знакомое самому Курво. Вечером подсел к брату, улыбнулся.       — Я очень рад за тебя, Турко. За вас, точнее.       Тьелкормо поднял глаза.       — Рад? Почему? — изумился он. Вгляделся в лицо брата. Закраснелся, как было, когда его отчитывали. — Брось, Курво. Эльфы любят единожды. У меня Лютиен была. Хотя…       «Сам же говорил, что не любовь это была, а жажда обладания. А это что же… любовь?»       — Да нет, мы просто друзья. Я ей обязан, она помогает. Очень близкий друг. Не более того, — засмущался нолдо. Движения стали резкими, нож почти соскальзывал. — Не придумывай глупости.       — Решай сам, брат, — так же тихо добавил Курво, — только… не ошибись.       Он очень уж привык быть правым. Не смог удержаться от того, чтобы не поучить Тьелкормо.       — Глупости так глупости, — ехидно усмехнулся он, опуская голову на плечо брату, — но ручки-то дрожат...       — Перестань, Курво, — повторил Тьелкормо. Досадливо бросил нож. — Она майэ. Ты сам говорил не доверять айнур. Да и странная она. Грубая, резкая. Мастер хороший, говорит в кузнице работает, других не слушает. Не любит, когда в ее дела вмешиваются… Логику любит, уверена в себе… — он замолчал. Потом поднял глаза и приоткрыл рот изумленно. — Балрог меня раздери. Я влюбился в тебя в юбке!       И замер, пораженный открытием.       Челюсть Курво медленно спланировала на землю. Почти что в прямом смысле — рот он открыл довольно широко. Так что лица братьев были ну исключительно похожи друг на друга — жаль, зрителя не было. Потом Атаринке медленно закрыл рот, отстранился от брата и сел прямо, глядя на него.       — Турко, ты… — нет, слов категорически не хватало.       — Мда, — пробурчал Тьелкормо, — ну и дела… Ладно, я попозже с этим разберусь.       Потряс головой и продолжил сдирать шкуру. А яркий румянец никак не хотел сходить с щёк.       Когда они вернулись, Нэнхен с независимым видом занималась ужином. Хмыкнула, глянув на братьев, но ничего не сказала.       Больше Турко на тему собственной влюбленности ни с ней, ни с братом не заговаривал до самого Менегрота.       Они приехали в мертвый город вечером. Нэнхен по-хозяйски открыла дверь своего домика и зашла внутрь. Пахнуло запахом лесных трав…       В этот вечер они наконец-то поели домашней пищи — Нэнхен нарыла корнеплоды, которые сами по себе росли на полях, сготовила рубленые котлеты с приправой и вкуснейший компот из ранней вишни.       На следующий день Турко провел брата к могилам, расположенным довольно близко друг от друга. Две могилы стояли совсем рядом — побольше и поменьше. Только одна была покрыта мелкими белыми нифредилями, а на другой пробивались лишь сорняки…       Курво шагнул к меньшей, заросшей. Отчего-то не сомневался ни мгновения. Опустился на колени, застыл.       — Морьо… Морифинвэ…       Он не знал, что можно было сказать брату.       — Мы добыли Сильмарилл, Морьо. И добудем остальные два. Ты… ты скажи отцу — мы сдержим Клятву. Только… теперь уже не так.       Турко посмотрел на брата, чуть поклонился могиле Карантира, положил руку на плечо Курво, помолчал. Молчал долго, глядя на могилу брата. Потом отошел ко второй могиле.       — Здравствуй, Диор, — он сел прямо на землю, — что ж… Много крови, много пепла ради этой стекляшки. Но я смотрю, уже трава пробивается через окровавленную землю, - он провел рукой по цветам. — Я не об этом. Дети твои под присмотром, у Маблунга… И близнецы, и девочка. Ты не волнуйся. Нимлот, Эльвинг верит, что вы с ней встретитесь. Нэнхен ей от тебя подарок передала. Дети растут, королевство ваше не останется без наследников, и род не прервется. В общем… Спите спокойно. Мне очень жаль…       Выпрямился и резко поднялся. Подошел к Куруфину.       — Что делать будем, Курво? Может… камнем накрыть? Или сорняки повыдирать?       Сажать цветы было бы глупо… Турко это ясно видел.       На дереве напротив сидели два коростеля и заливались во весь голос. Турко глянул на птиц, слабо улыбнулся. Мягко поглаживал плечо Куруфина.       Курво слушал слова брата… и сквозь первый порыв ярости проступало что-то другое. Непонимание. Гнев он придавил.       — Ты говорил — мертвым не нужно раскаяние, — Атаринке вдруг прорвало, посыпались накопившиеся со дня ожога мучительные вопросы. — Поздно уже. Слишком поздно что-то исправлять. Ничего не вернуть, не склеить. Кровь не смыть с рук, предательства не искупить. Так что же мне делать дальше, брат? Как жить? Сражаться с Морготом? Я и так это делал, но этого же мало, мало… — говорил торопливо, горячо. — Места в мире у меня нет. Только тебе одному я нужен, только ради тебя живу. Может, ты знаешь ответ? Что мне делать, Турко?       С отчаянием и тоской Курво смотрел на брата. Тот ведь сумел найти для себя ответ… Спас мальчишек — ладно, но… он и этот шанс упустил. Ничего не исправить, никакие ошибки — так что же дальше? Пустота? Вечная Тьма? Неужели выхода нет? Как в том кошмаре…       Турко дрогнул, затем схватил брата, поднял на ноги и крепко сжал в объятиях.       — Куруфин… Курво… Я тебе сколько раз повторял — надо жить… Надо сражаться. Надо. Это долго, да. Но мы должны победить его или погибнуть в бою с ним, не отступившись. Именно с ним, не с эльдар, не с аданами… Этого не мало. Поверь, не мало. Живи, мой родной. Хотя бы ради меня, не сдавайся.       Гладил ласково по волосам.       — Потерпи. Нам осталось еще совсем немного. Я всё-таки надеюсь… Ангбанд падет. И можно будет снять с феа часть груза. Часть клятвы. Можно будет сказать — отец, мы отомстили за смерть деда. Мы добились свободы для порабощенных темным владыкой. Мы спасли Средиземье.       Курво послушно встал, прижался к брату, точно ища опоры и защиты. От себя же.       — Я живу, Турко… верю тебе, потому и живу, — тихо шептал он, уткнувшись в плечо старшего. — Я сражался всю жизнь — с орками, с морготовыми тварями… Это нужно, я знаю… Только мы и телери убивали — ради войны с Моринготто, и корабли жгли…       Все равно — разве это чему-то поможет? Любовь…       — А если я не умею любить? Забыл уже, как это делается… жил одним лишь разумом. Даже не так — любил одну лишь власть, отца и тебя… да собственную свою гордость пуще всего, — кому, кроме Турко, можно было сказать такое, от кого получить хоть тень ответа? — Даже сына — потому, что мой… моё отражение, думал, продолжение моё.       Вдохнул воздух, пытаясь успокоиться. Чуть отстранился от брата.       — Все равно я ничего не умею, кроме войны. Ею и займусь, — Курво почти взял себя в руки. Успокоился внутренне даже. — Одиночество мое — цена всего, что наделал. Справедливая, не спорю. Признаю. Сам оборвал все нити — самому и жить в построенном для себя мире. Время платить по счетам. Всё правильно, всё справедливо… Я знал, что делаю. Не понимал, но — знал, что буду одинок.       Левой рукой сжал рукоять меча.       — Значит, пусть будет так. Буду сражаться. До победы я не доживу, — это пришло откуда-то знанием, — не моя она будет. Не заслужил я ее. Но — сражаться стану. Не искупить, конечно, но хоть новых дел не наворочу. Турко… — посмотрел на брата почти умоляюще, — ты… помоги мне, пожалуйста. Не уходи. Если бы все честно было, тебя бы давно тут не было… я такого друга не заслужил.       — Опять ты про это, - Келегорм улыбнулся, — разве дружбу надо заслужить? А любовь и семью? Дружат ведь не за что-то. И любят тоже не за особые заслуги. Не думай даже об этом никогда, понял? Я тебе повода не давал считать, что я отвернусь.       — Ты мне повода не давал, это верно, — кивнул Курво брату. — Разве что… Знаешь, я, когда ты меч выбросил, думал, никогда не смогу простить. Что ты завет отцовский предал. Думал, кончена дружба навсегда. А сейчас… — опустил голову. — Сейчас впору мне просить прощения — за все тысячелетия, — очень тихо, словно бы себе. — Никогда не просил прощения — и не ждал от других. Толку с этого? Ан нет — мне оно надо… Я во многом виноват перед тобой. Если бы не я, ты был бы куда чище… да и не ты один, верно. Не пожелай я тогда короны Финдарато — может, и Морьо был бы жив… Думал — во имя величия Рода. Вернуть хоть часть утраченного…       — Что ж… Спи спокойно, Карнистиро Морифинвэ, — обернулся к могиле брата. Вспомнилось: о мертвых или хорошо, или ничего, — Ты был… достойным владыкой Таргелиона. Достойным воином. Я знаю, брат, что бы о тебе ни думали, ты хотел счастья и процветания своему народу. До встречи, брат… в посмертии.       Мертвых не судят. Особенно мертвых братьев.       Живых судить можно. Осуждать голословно и беспощадно — нельзя.       — До встречи, брат, — эхом отозвался Куруфин вслед за Тьелкормо. Оглядел могильный холм.       — Ты говорил, сорняки надо выполоть… и камень положить памятный. Надо бы…       Турко глянул в лицо брата.       — Конечно. Камень положить. Высечь надпись. Чтоб не забыть. Ну и вообще… Не заслужил Карнистиро траву на могиле. Не его это вина. Наша общая. Не заслужил он позора, который на всех лечь должен, а не только на прямого и честного перед собой воина… Надо разделить…       — Тогда найдем здесь где-нибудь камень? — спросил Курво. — Я бы высек надпись, да, боюсь, не управлюсь одной рукой.       — Сам высеку, — отмахнулся Турко, — мне нетрудно. Ну то есть повозиться придется, но руки не отвалятся.       Не забудут. Никогда не забудут. Морьо, Морьо…       Он помолчал.       — Курво… Можно одну просьбу?       — Заранее согласен, — чуть усмехнулся Куруфин.       — Я, в общем… — смутился Турко, — кольцо хочу… сделать… Ну то есть… Что именно хочу — знаю, а вот делать — руки не из того места растут. Проконсультируешь? Поможешь? Я если что рядом буду, попробую тебе правую руку подменить, — улыбнулся. — Ну… ты сам понял, для чего.       Опустил голову, смущаясь. Присел и принялся с остервенением рвать траву на могиле Морьо.       — Кольца, — поправил Куруфин мягко с радостной улыбкой. — И себе, и ей. Помогу, конечно. Только знаешь, тебе, наверное, в самом деле лучше бы самому ковать, даже если бы рука у меня была здоровая. Это… ну… такое дело, что — самому надо. А советом помогу, обязательно, — Курво присел на корточки рядом с Тьелкормо, говорил горячо, с удовольствием. — Ты справишься. Это нетрудно.       Выдернул несколько кустиков, отшвырнул в сторону и добавил:       — Тебе еще серебро понадобится. В кузнице металлов я не помню… и золото, если год ждать не хотите, а сразу, — напомнил Атаринке о нолдорских обычаях. Вроде бы у синдар такой же обряд. Только где бы взять серебро? Не в Менегрот же идти побираться…       Отстегнул единственное, что у него оставалось — серебряную фибулу плаща, черненого серебра, в форме звезды. Отец делал. Сжал на мгновение в кулаке, потом протянул на ладони брату.       — На кольца хватит, а чернь вытравить легко. Я покажу, как.       — Куруфин, зачем? Потом, подождать можно. Не надо от себя-то отрывать… Не срочно это.       Затем понял — обидится, если не взять. Поднял с протянутой руки, убрал бережно.       — Спасибо огромное. А золото у меня у самого быть должно. Отделка на ножнах охотничьего ножа. Ауле что ли делал, даже и не помню. Хватит. Знаешь, с другой стороны ты прав. Сейчас не сделаю — другого шанса может и не быть… Мало ли. Война, да и просто… Жизнь. Я с аданами пообщался, научился ценить минуты. Это у нас ведь век долгий. А у них быстрый, и от того яркий. Может, и впрямь последыши…       И снова занялся прополкой.       Прополку они закончили к вечеру. Келегорм отыскал овальный камень по колено. С помощью Курво доволок его на могилу.       — Завтра высеку, — пообещал Турко.       — Я подскажу, как, — пообещал Куруфинвэ. С камнем он не слишком любил работать, но умел. Мать показывала основы. Высечь короткую надпись — на это их вполне должно хватить.       Слушал брата, рвал вместе с ним сорняки. Постепенно осталась только невысокая, робкая зеленая травка — из тех, что стелются по земле, а названия Атаринке не знал. И проплешины земли. Может, затянет?       Вечером они поужинали. Нэнхен расстаралась. Кажется, она металась всю жизнь между мужчиной и женщиной, не понимая, почему ей дали женское тело. Теперь женское просыпалось, расцветало. Она стала обращать внимание на еду, которую готовила. Раньше поела — и ладно. Теперь было, для кого.       На следующий день Турко с братом отправились вновь на могилу. Турко упрямо выбивал на квенья: здесь лежит лорд Карнистиро Морифинвэ Феанарион. Разогнался, добавил: князь Таргелиона.       — Он в первую очередь был лордом, — тихо сказал он. — а уж потом клятву исполнял. Ставил свой народ выше себя. Не его вина, что мы все потеряли тогда, когда осада Ангбанда пала… А потом уже ему ничего, кроме клятвы не оставалось. Знаешь, наверное он и презирал смерть потому, что считал, что заслужил. Все мы… короли без королевства.       — Он всегда презирал смерть… — подхватил Курво. — Храбрым был, дерзким и упрямым. Князем был — тут ты прав.       Хорошим Морьо был лордом, не зря за ним шли… но — его же и предали. Вастаки… Вздохнул тяжело.       — Ну что, кузница? Или до завтра подождем?       Он отчаянно оттягивал этот момент. Боялся, сам не знал, чего именно.       — Кузница, — решительно кивнул Курво, обнимая брата за плечи. — Не тяни уж, раз решился.       Заглянул в глаза.       — Турко… ну чего ты боишься?       Раньше бы за шкирку отволок и рассусоливать бы не стал, а сейчас робел сам. И в то же время прежние повелительные замашки никуда не девались.       — Идём.       Всё так же держа Турко за плечи, повел к кузнице.       Турко шёл следом, с каждым шагом все медленнее. Кусал губы в кровь.       — Курво, я… вдруг откажет — шепнул еле слышно. — Ну правда. Что я ей предложить могу? Клятву? Муж с проклятьем на шее? Проблема ходячая? Руки в крови, не осталось ничего. Даже верный меч выкинул… Знаешь, я… наверное не буду ничего делать. Завтра уедем и всё, — Тьелкормо отчаянно трусил. — Не могу я на нее все это взвалить. Раньше у меня верные были, дом… Теперь… Если что, я ведь бродяга. Я даже не знаю, что с братьями. Давай разведаем обстановку, а? А потом уже свадьба.       — Турко, Турко… Глазам своим не верю. Куда твоя решимость подевалась?       Курво посерьезнел, усмешка исчезла с его лица. Теперь он говорил уверенно, искренне и тепло, и в голосе звучали прежние повелительные нотки.       — Свадьба, может, и потом, это уж как вы договоритесь. А объяснишься сегодня. Откажет — сразу же уедем, обещаю, но ты хоть неизвестностью мучиться не будешь! Да только не откажет. Я же не слепой. Она давно согласна… даже готовить начала, — улыбнулся мимолетно, — так что хватит праздновать труса и идем, наконец!       В кузнице Турко озирался затравленно, а сам Атаринке — с болью и горечью. Плакать хотелось, когда понимал, что делать он здесь почти ничего не может. Вспомнил, как ковал совсем недавно брату протез… а себе кинжал, до сих пор висевший на поясе и ни разу не использованный еще. Тогда все было иначе…       Турко достал чертежи, рисунки. Он давно готовился, поэтому кольца давно были продуманы и заготовлены. Витиеватая дорожка серебра, такая же золота. Смыкаются в одно, сплетаясь, как две змеи. Можно отдельно носить, но лучше вместе.       — Не смогу, наверное, — шепнул Келегорм. Перевязал волосы бечевкой и начал раздувать огонь мехами.       Занялся, вспоминая навыки. Он много времени проводил в кузнице, при этом люто ее ненавидя. Помнил, что с этим местом связаны ненавистные воспоминания о детстве и ругани отца. Как бы там ни было, Феанаро удалось даже Турко научить работать. Расплавлял, нервничая. Если б не Курво, бросил бы… Но не мог. Помощь брата была явно необходима. У него не было навыков, зато было желание. Долго сомневался, прежде чем расплавил серебро — жертва Куруфина. Сам Курво сумел не отвернуться, когда серебряная фибула упала в форму для плавки. Следил, как серебро растеклось ровной лужицей.       — Протрави…       Чернота ушла, остался чистый металл.       Работали всю ночь. Турко не замечал времени. Продевал крепежи, чтобы скреплять кольца между собой — тонкие золотые крючки. Атаринке кольца вдруг до боли напомнили другое — вот очень похоже сплетались две змеи… Откуда только Тьелкормо в голову пришло? Нет, лучше не вспоминать.       — Завтра с утра гравировка, — тихо сказал Турко, — ну и все наверное…       Нэнхен дома не было, что Турко обеспокоило и встревожило. Он растерянно заглянул в кухню. Не спит, ушла… Куда — неизвестно. Но лезть в ее дела было подло. Не имел он права. Лёг спать, ворочался до утра. Наконец она пришла, и Турко успокоился, заснул.       Днем встал, направился в кузницу вместе с братом. Закончил работу к вечеру. Наверное, кольца получились не столь прекрасными, как мыслил он. Расстроился, глядя хмуро.       — Был неумехой и остался. Зачем кольца? Лучше б белку подстрелил ей, — буркнул он, крутя в руках работу с несчастным видом.       — Кольца — затем, что положено, — наставительно произнес Курво. — Женщины любят, когда все красиво и изящно. А белки ей зачем? Воротник меховой, может, и понравился бы, но — готовый уже.       А может, и нет. Если зверье любит, а Атаринке подозревал, что так оно и есть.        — Ну вот почему ты не можешь сейчас сам помогать? Сделал бы ты — куда как лучше было бы.       Вид у Турко был донельзя несчастным, хотя кольца выглядели довольно неплохо.       — Да, была бы у меня рука, я сделал бы красивее. Изящнее. Но в любом творении живет часть души мастера, иначе не бывает. Ты же обручальное кольцо делаешь, Турко! Зачем ей моя душа?       Как маленький, честное слово. Простейших вещей не понимает. Курво снова обнял брата за плечи.       — Всё. Идем. И — удачи тебе.       Она была дома, мыла посуду. Подняла голову.       — Я… — Турко подошел к ней. Замер, разглядывая ее лицо. — Здравствуй.       Она насмешливо подняла уголки губ, Турко стушевался. Облизнул нервно губы.       — Выйдешь за меня замуж? — пробормотал он, глядя ей в глаза. Поспешно протянул ей кольца. Все было не так, глупо, неправильно.       А потом насмешка исчезла из ее глаз, сменилась на недоумение, смущение, недоверие. И полностью была поглощена счастьем.       Она хотела многое ему сказать.Что он бестолочь и куча проблем, что она сама не понимает, почему она до сих пор с этой парочкой чокнутых возится. Что лучше бы она осталась в Фаласе.       Не смогла. Поняла, что все это дурость, и что ничего кроме Охотника ей не надо. И просто повисла у него на шее, зарывшись лицом в его плечо.       Он растерянно гладил ее по волосам, поняв, что это — да. Потом осторожно и бережно надел ей кольцо на палец, не отрывая от нее взгляда. Любовался строгим лицом с прямыми бровями, тонкими губами и острым подбородком. Вглядывался в ее темно-синие глубокие глаза. Сейчас они точно были темно-синие. А потом неумело и робко коснулся губами ее губ. Она ответила, обвив руками его шею. Казалось, это длилось вечность, и в то же время летело стремительно.       А потом он вернулся в этот мир, хотел позвать брата. И помертвел, увидев коробочку на столе. С простыми кольцами. Серебро. И выкованы аданами.       Он медленно поднял на нее взгляд. В глазах отчаянный вопрос.       — Ты…       — Вдова, — ответила она, глядя как-то странно.       — Я думал, ты согласилась…- его голос звучал удивительно равнодушно. Вообще без интонаций.       — Я была обручена, но это было очень давно. — ответила она, — он был аданом.       Лютиен… не может быть… опять… снова…       Ужасное ощущение повтора. Нож продолжал терзать его сердце.       — Свадьбы не было. Не успели, — ответила она глухо.       — Но… почему ты… его убили? — хотя Турко было совсем неинтересно.       — Я знала, что он умирает. Ему оставалось два месяца. Аданы умирают и просто так, без видимых причин. От болезней, которые даже майэ не под силу.       — Ты любила?       Она покачала головой.       — Если б я не вышла замуж, то он бы остался совсем один. А когда умирает хороший адан, надо чтоб кому-то было грустно. Иначе это неправильно, — сказала она.       Его красивое лицо превратилось в маску.       — Значит… и меня? Из жалости?       — Нет, — растерянно шепнула она, — Турко… Ты не так понял!       Его губы скривились от боли.       — Конечно… как же не пожалеть проигравшего феаноринга. Вы ведь так это любите, айнур.       — Турко, я не это… я люблю тебя.       — Не смогла отказать, да? Особенно после Лютиен, — зло произнес он. Кольцо его со стуком упало на пол, и он стремительно вышел.       — Турко! — майэ вскрикнула подстреленной птицей и осталась стоять, бессильно уронив руки.       Турко прошел к брату, сдерживая злые слезы.       — Мы уезжаем. Сейчас же.