Истинный облик Лероя Дарси

      — Вы очень сильный и страстный человек, Лер! — чёрные глаза чеха лихорадочно блестели. — Если два таких… ммм… мужчины бьются за вас до крови. Свят — настоящий демон во плоти. Его послушаешь, так он прошёл семь кругов ада! С ним даже просто разговаривать тяжело, агрессия просыпается сама собой. Но с вами! С вами он превращается в покорного пса.         — Это меня не так радует, как вас, Влад, — немного холодно произнёс я, наслаждаясь очередным сливочным глотком. — Свят для меня… особенный человек. Вы правы в том, что только я отчасти знаю, какой он настоящий. И он раним настолько, насколько бывает невозможен и груб. Его лучший друг, любовник и учитель погиб, потому что Макеев ошибся в постановке трюка на съёмках. Его обвинили в непрофессионализме при расчётах, даже не выяснив до конца, почему произошёл такой трагический поворот. Продюсер хотел сэкономить бюджет на страховке и дал распоряжение Святу, а его друг сам подписался, признавая гарантии безопасности трюка. Семья погибшего друга дошла до суда, на котором Макеев всю ответственность взял на себя. Свята все считали бесом, развратником и грубияном. А он — дитя своего безумного времени. Плюс детдомовское воспитание…        — Детдом??? Но этого не было в его досье!         — Я понял это сам, Свят ни разу не обмолвился о родителях, об их привычках, воспитании, семейных традициях. А это странно даже для такого отпетого хулигана. Макеев рос, как сорная трава, не удивительно, что нрав так крут. Но при этом Свят не умеет убегать.        — Вы самый необычный человек, которого я встречал! — выдохнул Владмир и, покачнувшись, вдруг начал падать с высокого крутящегося стула мне в руки. Я подхватил довольно легкое и упругое тело… И он был альфой?! Я улыбнулся и вдохнул запах Влада, мои ноздри дрогнули: смесь ванили, белого перца и магнолии… Ммм! Я невольно облизнул губы. Радов, не дыша, смотрел мне в лицо:        — Такие… светлые… чистые глаза, словно…         — Серый топаз, Мирро, — хрипло шепнул я и под влиянием момента, осторожно накрыл губы чеха своими и тут же отпрянул. — Коварный маленький котик… Зачем… так провоцировать? Мало Анри?        Влад едва не застонал мне в рот и обнял за шею:        — Почему я не могу попробовать, Лер?         — Ещё одного соискателя я не потяну! Кроме того, мужчина, который без ума от тебя, считает меня своим другом. Я бы не хотел терять его доброе отношение ко мне, Мирро!        Молодой человек вскинул на меня глаза и зарделся, как маков цвет.         — Мурашки бегут от твоего голоса, Лер! С Анри не так… Он импульсивный, горячий, как солнце, я обжигаюсь об него! А ты — прохладный, как родник, хочется уснуть рядом с тобой и спать долго и спокойно…         — И без тебя желающих с ним поспать вагон и маленькая тележка! — раздался рык со стороны двери, и на кухню завалился злой и серый от пыли Свят. — Радов, имей совесть! Или Роше тебя давно не шлёпал по попке? Старик, что за новости кино?!         — Тебя тут быть не должно! — огрызнулся я, понимая, что лучшая защита, это нападение.         — Да, не должно, но появился я вовремя. Где второй доберман?         — В уборной был! — вошёл недоумевающий Майлз. — Что за шум, а не горит? Свят???         — Я тут, кажется, спугнул одно милое признание!        — Что?         — Наш маленький чех решил охмурить Лерку и пел ему тут дастаны про прохладный чистый источник…        — Заткнись! — прошипел красный Влад. — Я вовсе не собирался… Вернее, я сказал правду, но вешаться на шею Леру не собирался!        — Так-так! — Роше выглянул из-за двери. — Вся компания в сборе! Мирро, стыдно, малыш, бросать меня, спящего, и убегать на чужие колени! Лер, от тебя я жду объяснений, пожалуйста.         — А, собственно, почему кипиш? — я ссадил уже бледного, как мел, Радова, на пол. — Парень потерял равновесие, чуть не запахал со стула носом. Я его поддержал. И на этом всё. Вопрос исчерпан? Мы просто попили кофе и поболтали на сон грядущий. Майлз был с нами. Анри, я считаю, что ревность тут совсем неуместна. Это Святу вечно кажется, что меня домогаются все кому не лень!        — Ага, — Роше подошел к Владу сзади и, тихонько лаская, сжал пальцами его шею, — Мирро, ты не будешь защищаться?        — Почему… я должен?! Лер всё сказал! Я падал…        — Верю-верю! Не надо повторять, — промурлыкал француз, но в его елейном голосе мне послышались странные нотки, не сулившие чеху ничего хорошего. — Пойдём в постель, мой Мирро! — и обнял Влада за плечи, увлекая за собой.        Нет, они уже и не стесняются афишировать свои отношения перед всеми нами?!       Я остался наедине с Макеевым, мулатом и барахлящей совестью.         — Ну, из меня-то, Лерка, ты дурака не сделаешь! — прорычал Свят. — Зачем лизался с поварёнком?! У него ноги аж ватные стали! Так и повис на тебе, как медаль за взятие Чехии! Он же прямо тут бы тебе и отдался!        — Не придумывай никакую драму, Макеев! — хрипловато произнёс я. — Мальчика немного повело от коньяка в кофе! У него есть Анри, и он это ценит. А у меня вы — даббл-геморрой! Да не смотрите вы, как волкодавы на охоте! Вот он я! Чист, как стёклышко!         — Значит, поцелуй для тебя — пустое дело?! — Свят сжал кулаки. — Считаешь, что поцелуй — не измена?! Выеденного яйца… не стоит?!        — Макеев… — начал я осторожно, —…не неси чу… — но послышался хруст ломающихся копий и здравого смысла русского.        Я едва успел убежать за стойку, а Майлз удержать озверевшего в доли секунд Свята за плечи.        — Пусти! — взвыл Свят. — Сейчас я его отучу бегать по чужим…        — А?! Приболел?! Кто бегает?! — я стукнул по столу так, что зазвенели кружки. — Забей и дуй в забой, медведь ревнивый! Брук, покажи ему, где выходят!       Я пошёл первым из кухни, как вдруг, невероятным движением тела, Макеев вывернулся из лапищ Майлза и вжал меня носом в стенку.         — Громила… не лезь! — с угрозой предупредил русский. — Я это делаю за нас обоих!        Мулат пожал плечами и поднял ладони.         — Предатель! — придушенно прошипел я. — Свят, ты пожалеешь!         — Пер-р-ретерплю! — Макеев прокусил губу, вбивая каменное колено между моих ног и стаскивая с меня спортивные штаны, в которых я ходил дома.         — Чего… удумал?! — я задохнулся и тут же охнул от звонкого шлепка по заднице, потом второго. — Скотина! Макеев, ты больная с-с-скоти-и-ина! Ай! Пусти! — я ощутил, как отекает ягодица, по которой монотонно хлестал русский. — Надеюсь, что твоя рука тоже отсо-о-охнет!!! Чёрт!!! — меня развернули и грубо властно засосали, сдавив подбородок, чтобы не дёргался.        Потом горячая ладонь сильно сжала моё предательски наливающее естество. У меня… встал от порки?! Но Макеев толкнул меня в руки Майлза:        — Он… на сегодня твой! Продолжай воспитывать, как знаешь, умеешь и считаешь нужным!!! — и дрожащий от гнева и возбуждения Свят выскочил из кухни.        Я подтянул штаны на горящий зад и зыркнул на Брука, тот опять поднял ладони:         — Я не в теме и вне конфликта, Лер… Очень больно?         — Неслабо так! — я поморщился. — Лапа, и правда, медвежья! Отлупил, как нашкодившего кота тапком! Дурак! И ты хорош! Просто стоял и смотрел!        — Лер, я тоже… не считаю поцелуй простой формальностью. Он… даёт надежду… Это первая интимная и значимая нежность. Уж прости! Влад и ты поддались искушению. Думаю, Радову уже влетело от Анри и… это было не слабее расправы Свята. Это… Макеев и хотел сказать. Понимаешь?         — Да… пошли вы! Рожденный альфой — рожать не сможет! Что ж, думаете, я инстинкты самца так просто взял и растерял?! — я рванул в свою комнату и там, зарывшись лицом в подушку, вдруг начал улыбаться, как тихий городской сумасшедший. Наверное, я и в самом деле был настолько сильно любим этими двумя, что они даже мыслили уже в одном направлении. Задница ныла и горела, а голова вдруг стала ясной. Так я уснул, потерявшись в ощущениях боли и покойной радости, уже точно зная, что завтра извинюсь перед своими альфами за свою неразумную выходку… Особенно перед Святом… Ему, без сомнений, было по-настоящему больно от моего финта.        Конечно, правильно, так я раньше и жил. Видел призыв в нежных глазах и, не задумываясь о чувствах, брал! Я выглядел сильным, добрым и надёжным, а на деле… был эгоистом и потребителем! И об ответственности мне пытался сказать отпетый развратник и смутьян?! Мне?! Ну и кто оказался главной сволочью и предателем?! Беспокойный сон не приносил облегчения. Я видел полные отчаяния и ярости глаза Свята, и почему-то они с Майлзом говорили, а я не слышал и не мог подойти…        Ночью меня разбудил Майлз, резко тряся за плечо…        В забое, куда вернулся Свят, произошло обрушение тоннеля, и выйти с русским на связь, прежде чем сообщить мне о трагедии, так и не смогли…        Помню, как я добрёл до засыпанного крупными кусками породы выхода из шахты…        Помню, как голыми руками, обдирая ладони в кровь, пытался разбирать завал…        Помню, как глухим, страшным, неузнаваемым воем звал Свята через толщу безжизненных камней, а потом просто рыдал, упав на колени…        Помню сильные тёплые руки Майлза, которые долго не могли меня удержать и согреть…        Наверно, это стало моим самым главным наказанием за всю мою жизнь…        Потерять и понять одновременно, кого я безотчётно и по-настоящему полюбил… Брук, похоже, осознал это вместе со мной. Он теперь лишь успокаивал, не пытаясь обнять и поцеловать. Я не ощущал себя живым, не верил, что… всё так и закончилось… Вот он, Свят, бессовестный, сидит голый в моей постели, напротив меня, сверкая горящими синими глазами и демонстрируя великолепный не опадающий стояк с узлом. Я ору на него, молочу кулаком в мускулистую чуть влажную грудь. Между моих ног его семя, на моей коже алеющая роспись его меток.        Вот… Макеев подкрадывается сзади, легонько кусает в изгиб шеи, потом за ухо, хрипло молит о близости, но теперь уже, чтобы взял я…        Вот… он нагло сыпет мне сахар в кофе, зная что я пью несладкий, и снова этот рык над ухом, уносящий на седьмые небеса:         — Так ты будешь вкуснее, старик…        Свят, сволочь, сволочь любимая моя… Зачем?! Почему?!        Я теперь пью сладкий до приторности кофе, закуривая твоей чёртовой травкой, и жду в каждом сне… тебя. Жду в свою постель и прошу прощения… каждую чёртову ночь…        — Лер, хватит наркоманить, иди спать! — Майлз монотонно массирует мои ступни, я смотрю на друга затуманенным взором. — Подумай о сердце… столько кофе…        Я тыкаю очередным коротеньким окурком самокрутки в пепельницу и тяжело встаю. Меня тут же ведёт вправо, но рядом верное каменное плечо:        — Лер, идти сможешь… или понести?        И мулат снова тащит меня на руках сначала в душ, где я покорно даю себя помыть, потом в комнату, где бережно укладывают на кровать.         — Дай… мне… сдохнуть, а?         — Нет! — Майлз смотрит грустно и строго. — Ты дорог мне! Дорог не меньше, чем для тебя был Свят!         — Дурачина… — выдавливаю я и отрубаюсь.        «Прости, что мучаю, что сваливаю на тебя груз своих переживаний». После трагедии мне на коммутатор пришло сообщение:         — Старик, старик любимый, ты прости меня! Я погорячился со своим воспитанием… Прости! Я ладонь себе отбил… Я хотел тебя и лупить, и целовать, и кусать, и трахать, и потом лечь под тебя… Прости… Пойду нарублю двойную норму и отойду к утру… Слышишь, только помни, я тебя люблю больше жизни, поэтому и веду себя, как дурак, и остановиться не могу, если дело касается тебя… Прости…        Меня дважды откачивали и клали под глюкозные капельницы от недоедания и потери сил.        За… чем?       Я рвался с этой планеты, которая так бесцеремонно поглотила моего Свята Макеева.        МОЕГО…        МОЕГО…        Мог ли так страдать настоящий альфа? Я не видел себя со стороны. Мне об этом через пару месяцев рассказал Майлз.        Мне же показалось, что моё сердце выболело-выгорело до состояния маленького черного уголька, и остыло. Теперь я соответствовал паспорту и внешним видом, и состоянием души.        30 августа мне исполнилось сорок два.        К началу осени я очнулся и вышел из страшной депрессии.        Надо было составлять сметы и утверждать новый годовой план для девяти человек. Работа спасала меня от регулярно накатывающейся тоски, а ребята окружили искренней заботой и не давали закисать.        Не спеша подходил Новый Год…        Я впервые за долгое время попросил капучино без сахара…        За тебя, Свят… За тебя…

***

       На Новый год все проголосовали за «пижамную» вечеринку у камина в большой столовой зале, притащив из спален свои матрасы и покрывала. Мы болтали, ели фрукты, пили алкоголь разной крепости, курили «святую траву», как нарекли её единогласно, и вспоминали прошедший год. Свят тогда один догадался подарить всем подарки, заявившись в костюме Деда Мороза, правда использовав только бороду-усы, колпак, перчатки, стринги и мешок, который висел на его мощном стояке.        Покраснела даже ёлка.        Я получил супер-удобную долговечную ручку со стирательной резинкой для пометок. Майлзу достались беруши и отличный крем от трещин на пятках (как Свят это заметил, а я нет?!). Роуку — наушники, его мелкоте — новехонькие сборники рэпа с Земли на флешках. Полански к немому восторгу заимел бейсбольный мячик с автографом любимого питчера. Задира — два килограмма мятных тянучек, от которых его не по-детски пёрло. Владимир — набор каких-то редких специй, а его француз — чёрный латексный костюм размера Радова. Анри тогда Макееву чуть в любви не признался!        А потом мы играли в бутылочку…        В канун этого Нового года решили игру повторить. Но не улетевший, наверное, святой дух Рождества греху случиться не позволил: Роше раз тридцать засосал своего Мирро, Пай целовался только с Пэтчем, Майлз и Роук тяжело вздыхали и обнимались, едва соприкасаясь щеками уже десятый раз, Полански и Задира всякий раз быстро стыдливо чмокались и расползались по местам, а я всякий раз после долгого кручения получал бутылку горлышком к себе, что на языке игры означало: «повезёт в картах».        Устав от смеха и скабрезных шуточек, мы чуть не пропустили полночь. Первым подорвался Пай с диким воплем индейца команчи.        Матерясь, мы хлопали шампанским, нещадно обливая сладкой шипучкой руки и ноги, и тут же торопливо выхлёбывали бокалы, не успевая ничего загадать. Я почему-то упрямо смотрел на дверь, словно ждал того разухабистого Деда Мороза, просто его, без даров, без усов и бороды, но чуда не произошло…       Спать ложились весело. Роук терпеливо, как бывалая наседка, укладывал свою перевозбуждённую мелочь; Полански в обнимку с Задирой закатились под ёлочку, при этом едва её не завалив; Анри и Влад, целомудренно прикрывшись покрывалом, уже тихо и поступательно делали друг другу приятно. Майлз приподнял брови, но я уже ложился, позволяя обнять себя со спины и осторожно поцеловать в шею.         — Я… могу?.. — мулат замялся.         — Можешь, но… у меня ниже пояса пока полнейший штиль, — я сплёл пальцы наших рук. — Но я тебя порадовать могу. Давай, спиной ко мне! Живо!        Майлзу хватило несколько движений моих пальцев, чтобы со стоном разрядиться. Я горько усмехнулся, но промолчал, лаская губами верную точку джи моего гиганта. Внезапно я понял, что вокруг нас царит тишина, как в песне, когда стихли все звуки во Вселенной. Я угрожающе рыкнул всем, бессовестно греющим уши:        — Быстро расползлись по своим процессам, сволочи вы эдакие! Так вот для чего эти чёртовы предкаминные посиделки задумывались?! Майлз, от тебя такого не ожидал! — и осёкся… по щекам мулата струились два неудержимых ручейка слёз. Я его обнял, прижимая большую курчавую голову к груди и укачивая, как маленького, шептал:        — Прости, ну прости меня, козла дойного, прости…       Всхлипывать следом начали чувствительные хакеры Роука, которых он тут же начал не по-отечески жарко утешать. У Роше и маленького чеха тоже боевой настрой поубавился. Я убаюкал расстроенного Майлза, он так и уснул, лишая меня нормального дыхания до самого утра. Вскоре глубоким сном забылся и я под тонкие стоны гарема Дэвида.        — Привет, старик… Лерка моя, как ты… тут? — я вздрогнул и открыл глаза. Надо мной склонился мулат.         — Спи-спи, я снова ложусь… в туалет ходил… — виновато пробормотал гигант и обнял меня за торс, пряча лицо в изгибе моего плеча.        — А Свят… разве… ещё со смены не пришёл? — не до конца выходя из сна, пробормотал я. — Пора бы… ему…        — Нет ещё, — как-то глухо выдавил Майлз, и в горле его клокотнуло. — Не могу я тебе помочь, Лер! Не могу помочь забыть и заменить ЕГО, прости… меня…        — Не парься… Он… всегда торчит в забое дольше срока, все ищет свою жилу… В крота… скоро… превратится…         — Спи, Лер, спи, пожалуйста! — надрывно шепчет Майлз и снова целует в шею.        Утром под ёлкой, кроме полицейского с Задирой, мы находим гору подарков. Я втихаря поглядываю на Роше, но он стойко держится и не колется.        Утром я не вспомню ничего, потом, через некоторое время, мне, как всегда, всё расскажет мой друг, и до меня дойдёт, что подарки оставил он сам, добрый Майлз Брук.       Пили четыре дня. На пятый всех потянуло поработать. Радов готовился к Рождеству Христову, а все остальные спустились на свои заделы. Я сходил к частично разобранному от завала участку Свята, посидел немного на сером валуне и скурил первый за три месяца «завязки» косячок со «святой травой». Всё это время мне мучительно хотелось говорить с Макеевым, будто он был рядом… лежал на траве, разбросав большие длинные руки и ноги, нежась под солнышком Дорана. Почему на планете-тюрьме был такой курортный климат, я до сих пор не мог понять… Меня успокаивало моё состояние, я почти смирился с утратой Свята, с мыслями о нём, моё горло уже не сдавливал спазм, как раньше.       Сегодня я прощался с моим сумасбродом навсегда…