Истинный облик Лероя Дарси

      Свят сдержал слово: после перевязки и капельницы в больнице он привёз мне Пая. Парня пошатывало, но я с порога крепко обнял сына и долго вдыхал его запах, растревоженный странной апатией. Престон молчал, очевидно, ещё находясь в сильнейшем стрессе, вжимался в меня и не хотел отпускать.       Юноша немного посидел с нами в гостиной, не съев ни кусочка от ужина, а потом шепнул мне просьбу, при этом глядя на Макеева:       — Пап… я могу сегодня… поспать… с тобой?       — А это и не обсуждается! — ответил я, понимая, что сейчас оставлять парня одного наедине с собой будет плохой идеей.       Мы легли вместе, мальчика сразу же вырубило, едва его голова коснулась подушки. Я не спал, периодически вставая к неспокойной Максин, и всякий раз смотрел на Пая, сжавшегося в позу эмбриона.       Ночью у сына поднялся жар, его заколотило в ознобе так, что дробно отстукивали зубы. Макеев перенёс Пая в его бывшую комнату, чтобы не подвергать опасности здоровье грудной дочери, и сам остался там, остаток ночи обнимая и пытаясь успокоить.       Юноша вскрикивал, не просыпаясь, сворачивался клубком или выдыхал отдельными фразами полумольбу:       — Не надо… не трогайте… оставьте их в покое…       Роше в конце концов сделал Паю инъекцию седативного, а Свят продолжил достойно нести ночное дежурство. Я периодически заглядывал в спальню, ловя печальный синий взгляд мужа, лишь хмурился и качал головой. Ночью покормить Макс я не смог и спустился на кухню за смесью. Роше курил в открытое окно, а на его лице лежала печать усталости и тревоги.       — Донервничался? Пропал корм? — сухо спросил меня док.       — Не умничай! — резко буркнул я, разводя порошок. — Шрамы у ребёнка, я так понимаю, без вмешательства пластического хирурга не исчезнут?       — Да. Вырезано довольно глубоко. Этот скот постарался на славу! Пай сказал, что боли не помнит. Слава Богу, Бонне его сначала приспал!       — Значит, не Свят и не Илья… — на моих скулах заиграли желваки от такой констатации невесёлого факта. — Моего сына спас Колмагоров.       — Да, — док бил рекорды по развёрнутым ответам. — Когда мы с Бесом подъехали, всё уже было кончено.       Я усмехнулся, зная, что сейчас Макеев там, с нашим сыном, и он испытывает жгучую вину, которую мне надо было бы попытаться понять, но… НО! Что-то неясное бродило во мне, и я не мог дать этому «но» никакого определения, а тем более объяснить. Док пристально смотрел на меня, однако разговор не продолжал, понимая, что со мной начинает твориться черти что. Мои закидоны на Доране, вероятно, были еще свежи в памяти.       Я основательно взболтал смесь и поднялся к расстроенной пищащей дочери. Насосавшись, Максин уснула, а я, ни секунды не раздумывая, эгоистично набрал Фаби.       — Пронто, Лер! Как Пай?! —  даже встревоженный голос Нери был приятен мне до одури, будто скользил ладонью по поверхности кожи и вызывал сладостную дрожь, как приём долгожданной дозы обезбола.       — Норм. Он дома. Досталось… моему ребёнку, Малыш! — я сильнее прижал сотовый к уху, делая Фаби на миллиметр ближе.       — Успокойся теперь сам, Лер! Слышишь меня? Возьми себя в руки! Твой кристалл сходит с ума! С Паем… что-то нехорошее сделали?       Я, не таясь, выложил всё прекрасному бете, как если бы привычно исповедовался священнику. Он не прерывал меня, только вздыхал, будоража мой напряжённый слух. Я могу с уверенностью сказать, что есть лишь пара людей на этом свете, с кем, даже просто беседуя, я успокаиваюсь. Это Фаби, и это…       Внезапно и предсказуемо входит Свят, садится у моих ног, обнимая мои колени. Он не поднимает головы и почти не дышит, словно обвиняемый ждёт приговора судьи. Я замираю, хотя испытываю сильное желание коснуться жёстких светлых волос хотя бы кончиками пальцев, чтобы облегчить его состояние. Но рука замирает… Что так упрямо блокирует моё великодушие?       — Лерк, прости меня. Я не успел! Пайку спасал Лютоволк, — хрипло и бесцветно шепчет муж, ему очень нужно выговориться, я это нутром ощущаю.       — Но… так ведь вами и планировалось? Разве не в этом заключалась суть грёбаной операции? — я не узнаю своего ледяного голоса. — Сын уже дома. Он жив. Хоть и спас его Рудольф. Всё, что хотел, я вылил на вас с Ламертиным накануне. И… тебя, вроде как, и не за что прощать.       Макеев вскидывается, в синих глазах море тоски, бесенята попрятались и горюют где-то на глубине. Его губы дрожат, они искусаны в хлам, затянутые корочками.       — Лер… Лер?! — он очень боится моих следующих слов, но я их произношу практически сразу.       — Свят, можно, я какое-то время побуду один?       — Конечно… я к сыну! — больше я не вижу глаз мужа.       А Макеев не замечает работающего сотового в моей руке, и Фабио всё слышит. Каждое слово. Наверное, сейчас я должен мысленно назвать себя бессердечной сволочью?       Спустя минуту, проводив взглядом Свята, я возвращаюсь к беседе, но меня опережает серьёзный голос итальянца:       — Лер, зачем ты так? Для него нет наказания хуже, чем разлука с тобой и молчание! Он тебя слишком любит.       — Он ничего мне не сказал и не посчитал нужным посоветоваться, Малыш! Я узнал постфактум: мой сын в лапах маньяка из-за того, что на него положил глаз русский наркобарон, что было результатом тонкого расчёта наших оперативников. Каково? Меня почти заверили, что всё под контролем, и с Паем ничего не случится! — теперь настала моя очередь остервенело закусить губу.       — Свят берёг тебя, берёг по-своему!        — Для меня нет никого дороже детей, Фаби! И Свят, не договаривая, знал об этом! Я многое могу понять и простить, только не размен теми, за кого я без колебания отдам свою жизнь! — как же меня вымораживала сейчас необходимость объяснять очевидное.       — Лер, я понимаю, но, скажи они тебе о своих планах, разве ты не вмешался бы тут же и не наломал бы следом дров? О маньяке никто и не подозревал, а тот Рудольф прекрасно попал на крючок. Паю не повезло и повезло единовременно.       — Почему… ты защищаешь Святослава?! — обескураженный, я едва не повысил голос, при этом непременно разбудив бы Максин.       — Я просто знаю, насколько сильно ты его любишь, поэтому так обижен! — Нери помолчал с секунду. — Больнее в тысячи раз получать уколы от самых близких и дорогих. Свят, наверное, измучился, обвиняя себя во всех смертных грехах. Поди, скажи, что прощаешь его…       — Я ни хрена не понимаю тебя, Малыш! — едва не простонал я, потирая лоб.       — И не надо! Ты не видел своего мужа в ту минуту, когда тебя достали еле живого из-под земли. Он выглядел так, словно сам хотел бы тысячекратно умереть, лишь бы не видеть тебя бледно-серым… без дыхания, — спокойно и серьёзно закончил Фабио, словно сейчас его устами меня пыталась вразумить неизвестная мне, до фига могущественная мудрая сила.       Я погладил спящую дочь по голове. В сущности, я успокоился и больше не хотел никого обвинять. Мой сын отделался шрамами… Но эти раны на теле… Беспокоили ли они Пая сильнее, чем душевные? Илья не пришёл, не спас, более того: Илья сделал из парня приманку. Полагаю, теперь Ламерту надо было приготовить объяснения поубедительнее.       Фаби на другом конце провода осторожно кашлянул:       — Лер, милый, в твоих силах не допустить сейчас разлада в семье. Ты очень мудрый человек, просто поговори со Святом и с Паем.       Ох, Фабио Нери! Великодушный проницательный юноша! Но и ты несчастен, малыш. Несчастен из-за меня…       Я ментально поцеловал Дария, Лу и самого Фаби, пожелав им всем спокойной ночи, и отключился. Потом подумал, что неплохо было бы напиться сладкого чая перед сном, чтобы вернуть лактацию.       Меня парализовало на месте… На подходах к кухне меня ждал охеренный сюрприз: в дверях гостиной невесть откуда нарисовавшийся Илья спокойно разговаривал с Роше.       — …слава Богу, что Пэтч и Роук уже второй день в клинике на обследовании! — закончил беседу док.       Я мрачно привалился рядом к косяку. Чаю расхотелось — налейте водки!       — Доброй ночи, Лер! — произнёс Илья.       — Тебе тоже не хворать, сволочь! Чего задумал на ночь глядя? — по моему тону было нетрудно догадаться, что я не особо рад этой встрече.       — Мне… можно немного поговорить с мальчиком? — тёплые карие глаза Ламерта были устало-грустные, однако не виноватые, как у Свята.        Этот взрослый человек, похоже, хорошо понимал, что делал, что безвозвратно разрушал, а что создавал и упрочнял на века. Я терялся перед ним, проигрывая ход за ходом, и мой гнев улетучивался под гипнозом проницательного мудрого взгляда.       — Я против! — упрямо выпалил я, но тут же неожиданно для себя самого сдал назад. — Но, в силу всех обстоятельств… надо спросить у него самого. Сейчас, скорее всего, Пай спит, а если не спит, то активно вспоминает события прошедшего дня, боль от которых ты сейчас усугубишь. Хочешь сделать больнее, чем уже есть?       — Потом в разговоре не будет смысла.       — Как и сейчас, чёрт тебя дери в зад! Прости, Ламерт, только Пай от тебя теперь стал намно-о-ого дальше, чем раньше! Ты не понимаешь, мерзавец?! Он ждал, что его спасёшь именно ты!!! — наверное, это было слишком громко, но по-другому меня просто разорвало бы.       — Лер, ты хороший отец, — внезапно я заметил, что потемневший лицом Ламерт, по всему, не спал двое суток, и говорил через силу, — поэтому так искренне зол. Но то, что произошло, лишь верхушка айсберга, а что находится под водой — неизвестно даже мне. Тьерри Бонне не исключение! Он вынырнул слишком внезапно, и чуть не испортил всё дело.       — Ты можешь долго и красиво говорить, что сути дела не меняет! Ты слишком самоуверенно использовал Пая, ничего не объяснив и не просчитав все риски! Мой сын не глупый человек, он многое бы понял и, возможно, был бы осторожнее…       — Он слишком честен и открыт! Совсем, как ты! Его раскрыли бы на раз, Лер! — хрипловато ответил Ламерт. — Я не рискнул говорить всё Паю только потому, что боялся за него.       — Ты понимаешь, что мог его запросто потерять? — вдруг тихо спросил я, разом теряя все силы гневаться дальше. — Насовсем… навсегда… безвозвратно?       — Этого бы не случилось! Потому что… — Ламерт резко вскидывает подбородок, но обрывается на полуслове.       — Потому что?.. — я горько усмехаюсь. — Или ты — Бог? Прилетел бы в нужную секунду на белых крыльях?       — Илья! — Макеев уже спускался со второго этажа.       — Он спит? — коротко спросил Ламерт.       — Нет.       — Лерк, можно? — вопрос адресован ко мне, я нервно кусаю губу.       — Что ты ему скажешь, Илья? — спрашиваю я с резкостью. — Что тебе жаль? Нет, не пойдёт! Ищи другой выход! Не рань его ещё больше! Он — мужчина.       Илья быстро поднялся наверх, а я просто прикрыл глаза, чтобы почти наяву почувствовать и услышать всё происходящее там.       В прошлый раз в этой спальне, оглушенный сладким вишнёвым запахом, он ухаживал за измученным течкой мальчиком. Боялся ли он увидеть снова эти огромные печальные серые глаза? Услышать тихий приятный голос? Почувствовать робкое прикосновение пальцев?       Ламерт постучал и решительно вошёл. Пай почему-то сразу же положил руку на перевязанную грудь.       — Илья?       — Доброй ночи, заечка! — Ламерт едва заметно сглотнул. — Как… ты? Не удивлён?       — Нет. Я знал, что ты придёшь. Как я себя чувствую? Уже лучше. Успокоился. Ты смог выбраться? Или… опять ушёл самовольно?       Здоровяк-альфа, присев на край постели, прикрыл глаза ладонью:       — Прости меня! Мне надо было тебе рассказать про Колмагорова раньше Свята.       — Тебе не надо себя корить, хотя бы потому, что… ты имел полное право так со мной обращаться, — удивив спокойным ровным голосом, произнёс Престон.       — Ты… это о чём?! — ахнул Ламерт, как раненый.       — Я сильно обидел тебя, Илья, когда… опять принял Роука! Я понимаю, и спасибо за время, что ты мне дал. Но… всё уже не будет так, как прежде. Я сам виноват. Мне надо было… Я…       — Заечка, нет!!! Я не стал к тебе хуже относиться после всего произошедшего с Дэвом! Неужели ты так это ощутил?! — Ламерт бросился к юноше, хватая его за тонкие запястья. — Я знаю, через что вы прошли на Доране, когда узнали правду! Я бы никогда…       — Я не хотел идти к Рудольфу, Илья! Мне было мерзко, словно… Словно, я занялся дорогой проституцией.       — Тогда… зачем же ты пошел, малыш? — с горечью выдавил Ламерт.       — Я испугался за семью! Не захотел подвести тебя! Свят сказал, что ты уже много лет безрезультатно ловишь Колмагорова. Свят сказал, что это спасёт многих людей! Рудольф связан с торговлей наркотиками и…       — Господи, Заечка, остановись! — Илья вдруг резко выпрямился. — Никогда не пытайся спасти весь мир! Если противно твоей душе, если это её умерщвляет, то зачем поступать вопреки своей доброй воле?! Ты так и не научился себя любить, малыш!       Пай вздрогнул и отнял руки, уходя от ладоней альфы:       — Хочешь сказать, мне надо прежде всего думать о себе?       — А это так тяжело для тебя? — Илья не отрывал взгляда от красивого бледного лица.       — Да! У меня куча примеров перед глазами!       — Кого, Пай? Безбашенных упрямцев? Которые сначала дров наломают, а потом берутся думать? Колмагоров подсел на тебя, как на дорогой индивидуальный наркотик, это правда! Но я не толкаю тебя в его руки насильно! И я не считаю тебя распутником или шлюшкой! И вообще, твой отец мне запретил тебя жалеть!       Пай захлопал ресницами, от слов взрослого альфы он мог бы по-омежьи обидеться уже сотню раз, но… Илья был прав! Прав! Престон не был жертвой, он сам выбрал участие в заговоре, хотя мог отказаться.       — Значит, старик, я… не умею себя любить?! Значит, я могу брать пример лишь с безбашенных упрямцев?! Да!!! Я не хочу изменять себе! И мою симпатию к тебе я не придумал! Но ты исчез сразу после того, как я отдал свою первую течку Роуку! Понятно, что я чувствовал свою вину перед тобой! Ты не считаешь меня шлюшкой? Милость великая! Я не святой, если помнишь: я жил втроём с братом и общим альфой! И я… любил себя больше, чем ты можешь себе представить! Поэтому я…       — У тебя опять заблестели глаза, заечка. А были потухшие и пустые. Вот так! Так и надо! — мягко шепчет Илья со слезами на глазах.       А Пай вдруг срывается на горькое громкое рыдание, изливая всё, что накопилось за эти нелёгкие дни, бросаясь на широкую грудь Ламерта. Альфа с нескрываемым облегчением целует и целует мальчика в тёплую макушку, обмирая от нежности.       — Я жду тебя, солнышко, я всегда тебя жду!       Престон плакал добрых сорок минут, и делал бы это дольше, если бы не уснул в сильных руках взрослого. Ламерт ещё какое-то время подержал его, а потом аккуратно уложил в постель и коснулся губами гладкого лба. Когда оперативник вышел из спальни, он увидел меня, подпирающего стену напротив входа. Илья протянул руку, я без колебания вложил ему в ладонь свою.       Ламерт погладил моё запястье большим пальцем:       — Красивые руки. Он очень на тебя похож. Знаешь… Свят влюблен до крайней черты. Похоже, и я уже близок к тому же. Пай видится мне повсюду.       — Тогда поступи по-взрослому, прекрати ваши метания друг от друга.       — Престон должен полюбить.       — Ты — эгоист. Такой же, как и Свят! Как и все альфы! Он уже любит! Ты ему нужен!       — И он мне, но если я заберу сейчас, а он не будет полностью уверен и готов, ничего хорошего из наших отношений не выйдет. Лер, просто поверь мне!       — А на что ты надеешься, старик? — мои глаза непроизвольно сощурились.       — На милого кареглазого мальчишку, похожего на Пая.       — О! — я улыбнулся. — Мне нравятся твои планы. Значит, дело за моим Заечкой. Учти, я лезть не буду, посмотрю, кто не выдержит и сделает первый шаг.       Ламерт отказался от кофе и ночлега и, тут же попрощавшись, уехал. Я облизнулся на дымящуюся кружку в руках Роше и с шумным вздохом заварил себе травяной чай. Вернулся Свят, провожавший Илью до ворот, он прошёл мимо меня, даже не задев краем плеча, что было нашим обязательным ритуалом. Я приподнял бровь, потом вспомнил, о чём попросил два часа тому назад. Макеев молча поднялся на второй этаж, а Анри придвинулся ко мне.       — И чего происходит, а? Почему Свят в опале, староста?       — Я был сердит и наговорил гадостей. Он решил не усугублять моей истерики и…       — Я таким его давно не видел.       — Роше, мы с тобой поговорим, когда у тебя появятся дети! — я нервно дёрнул плечом, а Анри вдруг погрустнел.       — Твои укусы по-прежнему болезненные и меткие, Лерк. Я про детей.       — У Мирро так и осталась… эта проблема? — брови мои сами поползли к переносице.       — Да. Но я запретил ему пить гормоны и продолжать мучить свой организм. Мой ненаглядный не дает по себе знать, но печалится, глядя на тебя и Пейна. Он очень… фанатично… хочет малыша.       — И как ты думаешь поступить, док? — я отлично понимал, насколько не всесилен Анри в борьбе с природой.       — К своей великой тоске, могу сказать, если не случится чуда, мон шерри выносить дитя не сможет.       — И? Вариант один: суррога… — уверенно и воодушевлённо начал я, но осёкся под острым взглядом зятя.       — Нет, Лер! — холодно отрезал Анри, — Нет!!! Не обсуждается! Моего ребенка не будет носить суррогатный омега!       Я был поражен такой бурной и однозначной реакцией Роше. Таким раздражённо-категоричным я его не видел ни разу. Вывести Анри из себя при издержках его профессии казалось задачей непосильной, но сейчас…       — Док, что-то произошло, что ты…       — Лерк! Не раскручивай меня на разговор! — Роше замахнул в себя весь кофе залпом и выскочил из кухни.

***

      Мирро я нашёл в оранжерее, в моём кресле, под моим пледиком, но детям можно всё! Хотя и жаба давит. Жадно осмотрев уютно-тёплый кокон, я потормошил сына за плечо: ну точно! В ушах наушники, а в них какой-то музон, явно не классика…       — Ой, тата? Ты вязать пришёл? — потревоженный чех, смущенно выпутался из пледа.       — Нет. Я поговорить, если обещаешь не расстраиваться.       — А… о чём? — мой черноглазый котик тут же навострил ушки.       — Даже… не знаю… с чего начать, золотце…       Мирро наполовину вылез из пледа, отложил плеер, вынул наушники.       — Может, о Пае?       — Нет, о вас с Анри. И… о детях.       Владмир грустно потупился, ибо мною предлагалась болезненная и неприятная тема. Я погладил тёмные густые волосы сына.       — Почему твой супруг не рассматривает возможность суррогатного отцовства, Мирро?       — Ох, тата, ты говорил с ним об этом?! Он взбесился? — парень побледнел.       — Практически. Он категорично заявил, что против, и такого не будет никогда.       Мирро нервно потёр лицо ладонью, понимая, что скрывать от меня правду бессмысленно, ведь я и так узнаю о ней — это всего лишь дело времени       — Я знаю, почему, но это… не моя тайна. Расскажу, но только по секрету, хорошо?       Я как-то неубедительно быстро и жадно кивнул, пока сын немного собирался с духом, чтобы начать.       — Анри сам был рождён суррогатным омегой. Родители мужа были богаты и омеге хорошо заплатили. Но этот… аферист был слишком жаден и начал требовать денег ещё и ещё, угрожая всё рассказать маленькому Анри. Семья Роше хотела сохранить конфиденциальность этого момента и заплатила вторично, а потом в третий раз. Шантажист вроде поутих, но потом через пару лет объявился снова. Роше отказали вымогателю, тогда он подкараулил четырехлетнего малыша Анри и наговорил ему с три короба. Дескать, папы у тебя не родные и ненастоящие, тебя купили за деньги, как игрушку в магазине. В общем, у Анри случилась истерика, и он полгода вообще не разговаривал.       — Мдя-я. Невесёлая история, золотце! — я забарабанил пальцами по спинке кресла.       — Очень невесёлая. Анри совсем не рассматривает этот вариант. А шанс выносить малыша у меня практически равен нулю. Я буду лишен такой великой радости. Я — ущербный, пап. Анри… должен меня бросить!       — Чушь не неси! Он тебя обожает, глупыш! Анри ещё на Доране сказал мне, что ты стал для него всем! Роше никогда, слышишь? Никогда тебя не бросит, Влад! — мне было невыносимо жаль своего старшего ребёнка.       — У нас не будет детей, пап! Не будет смысла жить! — почти прорыдал Мирко и бросился мне на шею. — Анри так смотрит на новорожденных в своей клинике, берёт их на руки, покачивает и ласкает. Но не может пересилить себя и взять приёмного малыша. Боится, что всё раскроется, и ребёнок узнает, что неродной.       — Фобии есть у всех! Кто приблизится к его крохе, когда тут полон дом какого-нибудь дурного народу?! Да лично я проломлю череп любому желающему испортить вам жизнь! — прорычал я, обнимая расстроенного сына.       — Я знаю мужа… Он не согласится!       Слушая его, я глажу чёрные мягкие кудри, целую в мокрые щеки.       — Значит, золотце, молись и верь! Вы с Анри, как никто, достойны счастья!       Оставив расстроенного сына в оранжерее, я пошёл в спальню, но по дороге столкнулся с Роше.       Анри был уже, как ни в чём не бывало, спокоен, и справился насчёт Влада. Я честно ответил, что маленький чех оккупировал моё кресло и слушает второсортную попсу, и его пора гнать в кроватку. Проходя мимо спальни Пая, я услышал его болтовню. Видимо, Пэтч позвонил, и Престон рассказывал братцу про Илью, голос был тихий, спокойный, немного смущённый. Мне становилось всё легче на душе, словно вскрывал в ведущей партии нужные карты. Хорошо, что Ламерт нашёл время приехать и поговорить! К моему удивлению, мужа в спальне не было. Я вздохнул и спустился в подвал, уже на лестнице слыша монотонные удары по груше.       Полуголый Свят, профессионально прыгая на носочках, яростно молотил по мешку с песком. Мускулистое загорелое тело двигалось невероятно красиво и быстро, словно это была не просто вечерняя тренировка, а бой за титул.       Я излюбленным жестом подпёр спиной дверной косяк, скрестив руки на груди.       — А я, как бы, немного тебя потерял. Что это за полуночные бои с тенью? Неужели за день не устал? — начал я ехидно, но без злости.       — Кажется… кто-то… пожелал… остаться… один… — перемежая удары и скачки словами, коротко выдыхал Свят, потом вдруг замер и вытер пот со лба. — Иди ложись спать!       — Я-то лягу, но мне показалось, или ты, блядь, злишься? — хмурюсь и кусаю губу.       Муж ведёт себя так, словно мы действительно поругались, и при этом виноват я. А я к такому, чёрт побери, не привык и не готов.       — Свят? — мой голос стремительно набирает требовательно-истеричные нотки, однако я тут же понимаю, что сейчас всё происходит несколько иначе.       — Лерк… я что-то не втыкаюсь?! — взрывается Макеев, безапелляционно забирая у меня ведущую партию. — Где твой гребаный переключатель настроения?! То ты убит и до кучи добиваешь меня, то ты…       — Алё! — нехило воспламеняюсь следом я. — Если что, сейчас к тебе пришёл именно я, потому что перегнул палку! Чтобы сказать, что я… не виню тебя…       — Вот спасибо, дорогуша! — к моему ахеру: Макеев багровеет от гнева, синие глаза нехорошо блестят. — Вот я замаялся, тебя ожидаючи! Только теперь объясни мне, почему, когда тебе откровенно херово, ты всегда… всегда!.. звонишь Лапоньке? Словно он самый главный пониматель твоих состояний души?!       — Ах, тебя это так взбесило? Свят, ты видел, я не успел отключить телефон… — я почти достигаю опасной точки кипения.       — Не успел… или не захотел? Посторонний человек слышит, как ты ровняешь меня с землёй. Думаешь, меня, альфу, мужика, мужа… такое отношение не задевает?! — Макеев стоит передо мной, как боксёр на ринге перед решающим ударом.       — Вот как?! А как же все слова о вечной любви и терпении, милый? — яд сочится с моих уст, а дерьмо закипает снизу. — И о том, что отпустишь к Фабио, если я решу уйти???       Я ясно слышу звук, как что-то лопается в напряжённом воздухе подвального помещения.       — А ты, наконец-то, решился? — Свят шагнул ко мне, потный, разгорячённый, с напрочь сорванной башней. Кулаки прижаты к груди. И я, не мигая, готов встретить все: удар наповал, рёв, последнюю колкую фразу навылет, которая закончит и эту ссору, и, вообще, всё!       — Лучше исчезни, Лер… Иначе, я сойду с ума… — сдавленно молит Макеев, блестя глазами, как дикий разъярённый зверь. — Я не могу так, не могу и не хочу!!! Делить тебя… с кем-то ещё… Я люб…       Я поднимаю вверх обе внезапно вспотевшие ладони:       — Замолчи, альфа! Эта тонна слов меня завалила!. Меня до усрачки напрягает такая любовь! Она меня крошит на осколки! — я тру лицо рукой, пытаясь унять странный нарастающий жар. — Фаби… меня слушает, не пытаясь перетянуть на себя одеяло, хотя страдает от моего эгоизма не меньше твоего.       — Так, может… хватит вам страдать, Лерка? Разреши это своим волевым решением! Я не смогу отказаться… — Свят, шумно и тяжело дыша, опускает голову.       Я слышу, как пот капает на пол, и холодею. Похоже, я действительно довёл мужа до крайнего предела.       — Как хочешь, — бесцветно говорю я и… ухожу.       Он не бежит за мной, не кричит ничего вслед, просто сверлит мою спину пронзительным взглядом. На выходе из подвала меня встречают встревоженные Мирро и Анри.       — Татенька, вы там чего?! Ор до самых гор? Поругались опять?! — встревоженно спрашивает Мирро.       Смотрю в тёмные глаза сына, потом резко обнимаю:       — А мы и не мирились, сын! Моё охренительное везение сегодня, похоже, подошло к концу. Как и макеевское терпение.       — Пап, всё можно исправить! Вы друг друга так любите! — сын с горячностью хватает меня за руки.       — Как… так, малыш?! Умопомрачение это, а не нормальные чувства! Всё на грани… по лезвию… на резком выдохе… И всё потому, что мы хотели обмануть природу! Мы оба — непрошибаемые альфы! Свят и так уступал больше, чем нужно и позволительно!       Мчусь в спальню, дочь спит под бдительной охраной кота. Телефон светится на беззвучке: там вижу семь пропущенных от Фаби.       СМС: «ЛЕР, У ВАС ВСЁ В ПОРЯДКЕ?» «ЛЕР, ЧТО СО СВЯТОМ?» «ЛЕР, ЭТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ ИЗ-ЗА МЕНЯ?»       Я, опустошённый, сажусь на кровать. Если сейчас войдёт Свят, я, наверное, разревусь…       Минута, две, три… десять…       Заусенец на пальце ободран до крови… Губа прокушена изнутри…       Почему мне так обидно и больно?! Почему я так эгоистично полагал, что муж простит мне всё?!       СМС:       «ЛЕР, НАБЕРИ МЕНЯ!»       Я тупо смотрю на призывающий к действиям мобильник и вспоминаю тоскливо-саркастическое: «…почему, когда тебе откровенно херово, ты всегда… всегда… звонишь Лапоньке?..»       Хватаю телефон и разбиваю его нахрен об стену…       Когда в ушах раздаётся испуганный крик разбуженной дочери, вбегает Свят.       — Лерк?! — я вскакиваю от его голоса, меня ведёт вправо, мимо Макеева, вжимаюсь в стену.       Стою, как на расстреле, шаря по мягким обоям ладонями, накусывая губы сильнее… Свят качает орущую Максин.       — Лерк, прийди ты в себя! Ты зачем ребёнка испугал?!       Я, не в силах искать себе оправдания, быстро выхожу из спальни, бегом мчась по лестнице, успеваю что-то накинуть на плечи, во что-то втолкнуть ступни. Меня выносит в ночь морозного января, по звонко хрустящему, недавно выпавшему снежку. Куда?! Куда идти?! Я бросил дочку?! Я схожу с ума! Почему?! От обиды?! Или от того, что на меня навалилось неподъёмное? Чертов эгоист и себялюб! У тебя же всё было и есть! А ты психуешь, как омежка, не прошедшая фейсконтроль в клуб!       Влипаю в могучий дубовый ствол, вовремя нарисовавшийся на пути моей прогрессирующей истерики, целую губами шершавую кору, обречённо ору в темноту:       — Прости меня…!!! Прости!!! — и слышу за спиной тяжёлое прерывистое, от быстрого бега, дыхание Свята.       — Конечно, про…щаю, чёрт психованный! Люблю и прощаю! Доволен?! Ну куда ты в ночь-то полураздетый рванул, горе ты МОЁ?! Я Макс на Роше оставил, а сам… за тобой… Я не думал, что ты так можешь…       — Мне плохо, Свят! — выстанываю я. — И я всем делаю ещё хуже!       — Ага, зло ты моё вселенское! — меня прижимают к широкой горячей груди, прикрывают с обеих сторон бортами куртки, потом яростно качают. — Лерк, я тебя когда-нибудь просто придушу!!!       — Я не буду… ха-ааа… не буду, когда плохо… — меня накрывает слабость.       — Чего ты там не будешь? — шёпот мужа опаливает мои трясущиеся губы.       — Звонить Фаби…       — С трудом верится! — синие глаза снова стали насмешливо-усталыми. — Пойдём домой, сумасшедший старик! А то Фаби твой скоро Господу Богу за помощью позвонит!       Я жду, как идиот, смотрю на его губы, сглатываю, а потом начинаю жадно целовать, прямо на морозе, под светом крупных ярких звёзд, забирая их в свидетели моего безумия. Я грею этот большой сладострастный рот своим дыханием, вылизывая изнутри каждый миллиметр. Он всё же… за мной побежал!       Макеев больно прикусывает мою губу, смотрит исподлобья:       — Никогда больше… не смей… психовать при дочке! Вообще, при всех своих детях! Для них ты — несгибаемый стержень, сила и вожак стаи. Дашь слабину — всех их сделаешь уязвимыми и слабыми! Ясно?       Я киваю, утыкаясь в крепкое плечо. Я-то сила?! Раскис, как сдобное печенье в молоке!       Рука Макеева отрезвляюще сжимает мой зад:       — Выдрать бы тебя, любимая истеричка, да опять… ещё рано? Всё! Домой и спать!       — С…вят… никогда больше… — мои зубы пристукивают, а голос глохнет.       Муж смотрит на меня пристально:       — Я сам себя сегодня испугался, Лерка. Мне показалось, что мир вокруг меня со звоном раскололся, и я тебя потерял. У меня нет мудрости Ильи, только любовь без конца и края.       Значит, и Свят слышал тот тревожный звон?       — Это… немало, если учесть, что ты прощаешь мне такие обиды…