Истинный облик Лероя Дарси

      Престон Ламертин-Дарси оказался большой умницей. Он не только не доставлял никому хлопот, но и умудрялся жить полной жизнью, помогая родным. До четырёх месяцев он исправно ездил на работу, пока это не стало его утомлять. Тройня вынуждала Паечку молотить всё подряд и в немалых количествах. От токсикоза его Боженька избавил, но от постоянного желания поесть — нет. Ночью мы стабильно находили бедного ребёнка, подчищающего холодильник. Пай пожимал плечами и гладил округлившийся животик.       — Что я с ними поделаю? Есть же хотят!       Заботливый Мирро постоянно крутился рядом, готовил, помогал принять ванну, одеться, что-то поднести-унести. Ламерт был спокоен, пропадая на сутки. Я, Мирро и Задира всегда контролировали ситуацию. Как бы невзначай, мы следили за перемещениями Пая в пространстве. Если бы он узнал, то настучал бы всем по голове. Мы были рядом в любое время дня и ночи.       Как-то Мирро проснулся с тревожным комом в горле и, разбудив Анри, бросился в спальню Пая и Ильи. Ламертины спали в обнимку, и старший супруг вскочил, едва дверь в комнату распахнулась. Роше обнаружил тревожные симптомы, и Престона тут же увезли в Париж. Близнецы в утробе «конфликтнули», выражаясь не медицинским языком, потому, что это были альфа и омега. В пять месяцев пришли тошнота и рвота. Вот когда мы набегались, не зная, что делать! Слава Богу, детвора примирилась друг с другом, и Пая отпустило. Бедняжка спал по полдня, потом ел и снова ложился. Илья садился рядом гладил спинку и большой живот, целовал и тихо шептал по-русски. Владмир тоже сидел рядом, разговаривая с маленькими террористами внутри брата, и умолял их быть умничками. Престон продолжал вымученно улыбаться всем и терпел неудобства с завидной стойкостью. Ни жалоб, ни дурных просьб. Ламерт уже хотел сам смотаться за клубникой в два часа ночи или на хлеб с вареньем положить копчёную рыбку, но… Пай ничего не просил, лишь вжимался в мужа всем телом. Однажды, осторожно нацеловывая губы своего ненаглядного, Илья получил шикарный пинок слева.       — Наш или…       — Наш… Они все наши, Ильш, — шепнул Престон и, притеревшись щекой, уснул на коленях мужа, как ребёнок. Это оказалась последняя ночь Пая в нашем доме в Буживале. На следующий день Анри собственным решением перевёз молодого человека в свою клинику на сохранение.       Ламерт перестал появляться у нас, так как всё свободное время тратил на визиты к любимому и часто ночевал с ним. Я тоже мотался к Престону, неизменно прихватывая с собой Владмира с его «особым питанием». Пай лучился, когда наш тандем, гружёный всевозможными мисочками, появлялся на пороге. К слову, этот день в клинике приурочивался к праздничному, ибо практически всем от пациентов до врачей перепадал какой-либо вкуснючий кусочек, печенька или печёный фрукт. Пайка прилипал ко мне, как клей. Я гладил отросшие густые волосы на его голове и подробно рассказывал всю дико важную произошедшую за три дня ерунду. Когда тройня в животе моего сына начинала шевелиться, он ойкал, бледнел и улыбался, абсолютно счастливый.       В шесть с половиной месяцев Паю запретили вставать. Женщине выносить тройню легче из-за более широкого тазового дна. В теле омеги так много места природа не предусмотрела. Илья взял две недели и поселился в клинике, как бесплатная раб/сила, ухаживая за мужем и другими пациентами.       Годовалая Макс подхватила первую простуду и мучалась соплями и кашлем. Мирро к брату возил Свят, а я развлекался дома с соплеотсосником и ингалятором. В десять месяцев, удирая от меня на карачках, когда я в очередной раз хотел сменить памперс, дочь встала на ноги и начала топать. Сначала потешно хватаясь за всё и всех, а потом и без поддержки, доводя до инфаркта всё и всех. Представьте, сколько я ловил малышку, чтобы промыть нос от соплей?!       Когда гадкая простуда сошла на «нет», беременность Пая перевалила за семь месяцев, и Роше уже всерьёз планировал кесарево. Детки весили уже около двух килограммов, и им реально становилось тесно. Кроме этого, у Престона появились отёки, и из-за давления на диафрагму молодому человеку было тяжело дышать.       Ламерта вызвали на работу в приказном порядке. Пай видел, в какой тревоге любимый покидал его. Илья позвонил мне, и я тут же примчался в клинику.       — Лерк, задание крайне важное и долговременное. Нельзя никак переназначить. Исключительно в моей компетенции. Через две недели у Заечки операция. Умоляю, если не успею, будь с ним во время родов!       — Мог бы и не умолять, зять! Буду, естественно. Но сделай всё возможное, старик! Ему нужен ты, ведь это ваш подвиг, Илья!       Достаточно нежно я расстался с Макеевым, который теперь работал в отделе Ламерта. Мы странно долго обнимались, лаская и поглаживая друг друга. Свят смотрел на меня, не отрываясь, но не целовал. Я начал нервничать.       — Мужики, вы ведь не бурить метеорит отправляетесь? В один конец?       — Нет. Но… я так давно тебя не оставлял, Лерк.       Меня поразило точно ударом тока: мы с Макеевым надолго не разлучались уже два года. Я эгоистично привык ошущать его дыхание у своего уха за спиной, кольцо его сильных настойчивых рук, каменный пах, вжимающийся в мой зад и подлючие мурашки по коже от хрипловатого голоса. Чиооорт!!! Мыслимо ли завестись от одной мысли…?!       — Стари-и-ик?! — шепчет мой персональный бес. — Ты… чего?! Тут же негде!       Я тяну его в ординаторскую и запираюсь изнутри. Потом опускаюсь на колени, но муж останавливает.       — Возьми меня! Сам! — рычит он, целует в шею и поворачивается.       Я нахожу упаковку салфеток на столе, быстро срываю с мужа рубашку, обнажая широкую спину и зацеловываю её жадными прикосновениями губ. Свят дрожит под моими ласками, сильнее расставляя ноги. Я расстёгиваю ремень… пуговку… молнию… кусаю в плечо и ныряю в трусы супруга обеими руками. Горячо, гладко, боевая готовность совершенного ствола! Сдёргивая штаны с трусами до колен, любуюсь красивой крепкой задницей, а потом дотягиваюсь до его рта, вовлекая в глубокий поцелуй.       — Макеев, ты просто секс!       — Лерка, дава-а-аай! — стонет Свят.       И я даю! Несколько плевков в ладонь, суровая мужская реальная романтика, немного времени, чтобы размять плотное колечко мышц, под его судорожные вздохи-выдохи. Макеев снова поворачивает голову, чтобы я поцеловал. Я хватаю его наглый желанный рот и, одновременно, вхожу коротким мощным толчком.       — Ле-е-ерк, бля! — он не может сдержать вопль, перерастающий в хриплый стон. — Люблю… тебя! Трахай… сильнее… не сдерживай…ся!       — Дурило! Тебе же работать! — я задыхаюсь от острого возбуждения, сжимающего горло, и пионерских по скорости ритма телодвижений. Сердце бешено колотится, ноги напряжены, и я пытаюсь оттянуть собственный оргазм, чтобы Свят… Он содрогается внутри, сжимает меня сокращением мышц.       — Лер, я уже-е-е! — с удовольствием наблюдаю, как спереди муж без рук уделывает стену своим семенем. Следом, кончаю я, едва сдержав узел…       Вот был бы номер…!       Тяжело дышим, восстанавливая дыхание, целуемся, прибираем «следы преступления» и вываливаемся из ординаторской. Первое, что вижу - круглые глаза Роше и Ильи. Макеев беспечно лыбится, я краснею, пойманные, как подростки на месте преступления. Анри снисходительно машет рукой.       — Ламерт, мы справимся! Работай и не волнуйся. Состояние парня стабильное. Кроме того, его татенька здесь со своим радаром случайностей!       Мы с Ильёй крепко обнимаемся. Свят быстрым движением губ смазывает мне висок.       — Пока!       — До скорой встречи!       — Увидимся! — три оптимистичных формы прощания. И я тороплюсь к расстроенному Паечке, потому, что надо передать ему немного уверенности и сил.

***

      За два часа до операции Престона мне позвонил Свят:       — Привет, любовь моя! — с мужем мы болтали довольно часто по вечерам, он спрашивал про Максин, про Пая и весь мой выводок в целом. Практически не отпуская скабрезных шуточек, Макеев вёл себя странно. Как настоящий отец большого семейства в отъезде. Я терялся и тоже был серьёзен.       — Привет, альфа! Вы где? Давайте быстрее подгребайте! Зая на взводе! Свят, я…       — Лерк, остановись! — голос Макеева набрал силу. — Мы… не успеем… Прости…       — В смысле?! А Илья? Отпусти хотя бы его!       — Лерк, он не сможет.       — Та-а-ак! — я слышал тревожную песнь кристалла, но Фаби не позвонил, и я не волновался. Хотя Фаби знал об операции. Выходит… — Свят, что случилось?       — Всё сложно. Мы попали в переделку.       — Илья жив?! — мой голос глохнет.       — Жив. Без сознания, но жизненно важные органы не пострадали.       — А… ты…?       — Я ж тебе звоню, балда! На мне ж, как на собаке! Поддержи ребёнка, любовь моя! До встречи!       Пай был не особенно удивлён: работа Ламерта всегда «тянула одеяло на себя». Естественно, про ранение я ничего не сказал, но предчувствие липкой патокой скользило по спине.       Из раздумий меня вывел тоненький высокий крик младенчика, и Роше положил на грудь Пая маленького мальчика. У Престона была спино-мозговая анестезия, он счастливо улыбнулся и погладил крошку по щёчке. Рядом на соседнем столе лежал Мирро в больничной рубашке. Ему на грудь и живот положили смешных сморщенных близнецов. Тройня вопила нестройными слабенькими голосками, наполняя атмосферу родильного зала нескончаемой радостью. В глазах Роше стояли слёзы, когда он заканчивал операцию, Пай успел дать грудь Даниэлю, а потом приложил к соскам Адама и крошечного омежку Стефана. Владмир стоял рядом, целовал брата в лоб и плечо.       — Миленький мой! Спа…сибо, спасибо, мой родной, братичка!       Потом Пай отрубился, а детвору взвесили, измерили, помыли и положили в кювезы для недоношенных.       Данька потянул на 2400, Адам — 2100, а крошка Стеф весил всего 1900. Но для тройни это были замечательные показатели. Слабенького Стефана на всякий случай сутки продержали на аппарате искусственного дыхания. Мирро сидел рядом с совершенно бессонными глазами и смотрел на сыночка, непрерывно твердя молитву.

***

      Свят приоткрыл глаза под мерное пиканье прибора. На его запястье дрогнули чьи-то прохладные пальцы:       — О, Мадонна! Слава Богу! — выдохнул тихий приятный голос.       — Ла…понька, ты тут чего?! — Макеев облизал губы.       — Чудовище! Ты понимаешь, что едва не погиб?! О чём ты думал?! — Фабио вскочил, сжимая кулаки.       — А ничего, что я только… очухался, детка? Ты… Лерке… сказа…?       — Нет! Я не смог! У Пая сложная операция, Леру нужны были полное спокойствие и уверенность! — губы Нери дрогнули. — Я и Майлз приехали сразу, как только тебя положили на операционный стол. Лу с ума сходил, что мы его не взяли. Ты очень… везучий человек, Святослав. Бог тебя любит и хранит!       Фабио вымученно закрыл лицо ладонью. Его свободную руку безвольно висящую вдоль тела, Макеев взял и поднёс к губам:       — Спасибо, за все твои беспокойства, Лапонька! Ты всё время сидел около меня?!       — Не стоит благодарить, — тихо, почти неслышно шепчет Нери, отбирая руку, но русский бес держит крепко.       — Ты красив до одури, Лапочка, а я испортил вам с Лером жизнь. Я думал, что когда… что если… меня не будет, вы с Лерком… сможете… быть…       — Замолчи, безумец! Никогда! Никогда и не думай оставить Лера! — Фаби колотит озноб. — Нет!       — Иди ко мне! — Свят обнимает здоровой рукой дрожащие плечи прекрасного беты. — Теперь я до конца осознал, почему… Лер не может тебя забыть, Лапонька!       — Ты чудом выжил! Левая рука висела на мышцах, травма нижней части позвоночника, сильнейшее сотрясение мозга. Ты… закрыл Илью от ударной волны…       — Да… взрыв был мощный! — от воспоминаний Свят морщится. — Слава Богу, Лер не знает!       — ЛЕР ЗНАЕТ! — я вхожу в палату, бросаю холодный ровный взгляд на Нери. Тот выпрямляется, понимая, что в моих глазах недоговор — это маленькое предательство. — И… ваше счастье, блядь, что этот дурак жив и…       — Лу!       — Не Лу! Я вытряс правду из Ильи. Он позвонил Заечке, — я сел на край постели. Я вымучен. Без сил. Я не спал двое суток. Но я… счастлив, что эти двое интриганов смотрят на меня виноватыми глазами и… держатся за руки.       — Как… дети? — глуховато и осторожно реанимирует меня Нери.       — Норм. Маленький омежка слабоват, а Данька с Адамом уже отъедают Паю соски. Мирро летает, как на крыльях.       — А ты…?       — Ну, посмотри! — я со смехом развожу руками. — Морда лица помятая, мешки под глазами, и дико хочу спать. Фаби, тебе бы тоже отдохнуть не мешало!       — Лер, если ты тут, я, пожалуй… — бета судорожно вдыхает и выбегает из палаты. Я торможу, провожая его взглядом.       — Лерк, сходи к нему. Поговорите. Этот великодушный дурачок совсем забыл про себя… про своё сердце! — Свят смеживает тяжёлые веки, заходит врач с Ламертом. Нери позвал! Я здороваюсь, извиняюсь и выхожу…       Фабио я нашёл у пищевых автоматов. Он выбирал напиток, когда я обнял его сзади.       — Господи, за что я на тебя свалился, малыш?! Зачем… меня любишь?! Зачем… бережёшь?! Я мучаю тебя… Я так тебя…       — Лерк, тихо! — он оборачивается, и его нежные губы сливаются с моими. — Сколько надо… столько и буду любить и беречь! Слышишь?! Даже если все осудят и…       — Кто… смеет тебя осудить?! — глухо рычу я, крепко обнимая стройное, льнущее ко мне тело. — Пусть винят только меня. Я всего лишь чёртов лицемер, двуличная Химера!       Бета гладит меня по колючей щеке, целует в ямочку между ключиц.       — Если я знаю, что одним воздухом со мной дышит Лер Дарси… и живёт, и любит… я счастлив! — глаза Фабио сияют. — Назови меня безумцем без тени самоуважения, пусть! Я согласен им быть, но под одним небом с тобой.       — Глупый… мой! — поцелуй жаден до дрожи, но укол в сердце останавливает нарастающее безумие в крови и чреслах.       — Иди к Святу, Лерк! Этот дурак собирался… тебя покинуть… представляешь? — шепчет прекрасный бета и отстраняется. Я вдыхаю его аромат. Сколько ещё я буду мучить этого человека?! Почему всё так?!       Майлз кладёт руку Нери на плечо:       — Ваша светлость, Фаби! Нам пора!       — Конечно, друг мой! Я готов! Моё пальто… У тебя? Тогда всё! — Нери беспомощно оглядывается на меня.       — Ариведерчи, Лер.       — До встречи, малыш…       Майлз опускает глаза: для него эта связь между нами тремя за пределами понимания. Как, впрочем, для всех. Смогу ли я когда-нибудь отпустить Фабио Нери? Сможет ли мой янтарноглазый бета забыть свою страсть? Не об этом я хотел думать сейчас. Сейчас я шёл к мужу, которого чуть не потерял.       Синие глаза с усталыми бесенятами навстречу моим искусанным губам и прямому взгляду.       — Привет, альфа! Не надоело испытывать судьбу, а? Прекращай, а?       — Я люблю тебя, альфа…