Offworld

Чанёль так и просидел у сарая до вечера. Исин и Чонин уже успели вернуться, а Чондэ переворошил весь кадиллак вдоль и поперёк. Собрался уже и руль поменять, но Кёнсу, к счастью Чанёля, позвал всех ужинать. - Ещё и ужин будет? Пиздец пируем, - делится Чанёль с Чондэ, возвращаясь с улицы в дом. В столовую Чанёль не торопится, сейчас бы лучше тест-драйв устроить часа на три, но темнеет, а ночью в пустыне опасно. Конечно, Чанёль не собирается прятаться, а тем более лишать себя ужина, но видеть Сехуна ему совсем не хочется, как и глупо отмалчиваться в ответ на расспросы о том, что же у него с шеей. Естественно, Сехун уже у стола, и место рядом с ним пустует. Сесть Чанёлю больше просто негде, и он, морщась, садится рядом. - Что с шеей? - интересуется Сухо, следивший за Чанёлем всё это время. - Ничего, - глухо отвечают ему. Чанёль торопится прополоскать горло. Кёнсу, Исин и Чонин видели, что весь день Чанёль был с Чондэ, и поэтому сейчас эти трое с любопытством смотрят на последнего, словно тот мог бы рассказать им обо всём по телепатической связи. - И если что, это не Чондэ, - обводя взглядом присутствующих, говорит Чанёль. - Это я, - спокойно говорит Сехун, забирая из протянутых рук Кёнсу наполненную рисом тарелку. - Приятного всем аппетита. Сухо, сохраняя молчание, даёт отмашку, и все начинают есть. Кто-то ехидно посмеивается, кто-то шепчется о том, что Сехун-то не промах. Чену, например, Чанёля жаль, а Чонину вот не очень - за три года они так и не нашли общий язык. К тому же все видели, что случилось у душевой, так что да, всё по справедливости, баланс Вселенной восстановлен, тема закрыта. - Сухо, скоро приедут торговцы, а у нас денег нет, - говорит Кёнсу. В конце концов, все эти запасы-припасы - его головная боль, ему нет дела ни до Сехуна, ни до здешних драк. - Начало года, они снова поднимут цены, половина мяса испортилась из-за грёбаной жары… - Я тебя понял, Кёнсу, - говорит Сухо и поворачивает голову к сидящим друг с другом Чонину и Исину, ожидая от них каких-нибудь новостей. - Крис пока молчит, - Чонин пожимает плечами, потому что сказать ему больше нечего. В этот раз их с Крисом встреча длилась минут пять, и ничего вразумительного эта двухметровая китайская дылда им не сказала. - Значит, как всегда натурой, - Бэкхён вздыхает, поглаживая раздувшийся от съеденного живот, а Сехун понять не может, то ли он пошутил, то ли нет. Вообще МГЛА - это такое место, где можно ожидать, чего угодно. А ещё у него скопилось много вопросов: кто такой Крис, чем он занимается, что ещё за торговцы, и чем, в конце концов, зарабатывают на жизнь Сухо и его шайка-лейка. После ужина все расходятся по своим комнатам, а Сехун предлагает Кёнсу свою помощь. Заняться всё равно нечем, делить уединение с Чанёлем нет никакого желания - лучше вообще явиться после отбоя. Кёнсу от помощи не отказывается, лишних вопросов не задаёт, а это как раз то, что нужно. В четыре руки они управляются гораздо быстрее, а когда с грязной посудой покончено, Кёнсу ведёт Сехуна к подземному погребу. - Здесь мы храним припасы. Аккуратнее, тут можно расшибиться, - двое спускаются всё ниже и ниже. Сехун, который поначалу считал ступеньки, минут через пять сбивается со счёта. Конца лестнице не видно, Сехун не видит вообще ничего, кроме шеи Кёнсу, выделяющейся в здешнем мраке чисто на контрасте. Глаза никак не могут привыкнуть к темноте, и Сехун думает, не ослеп ли он вообще из-за слишком яркого солнечного света снаружи. Ему не по себе ещё и от того, что вся эта толща земли и песка над ним может запросто обвалиться, а быть погребённым заживо идея не из лучших. И не докричаться ведь до поверхности в случае чего. Откуда-то из глубины слышится щелчок, и Сехун видит впереди крохотную световую точку. Она становится ближе, но свет рассеивается. Лампочка слишком слабая, так что темнота всасывает в себя зыбкий свет. - У вас же нет электричества. - перед тем, как спрыгнуть с последней ступени, Сехун оглядывается. Протопали они метра три в глубину, а может, и больше. - Аккумулятор, - только и говорит Кёнсу, по очереди заглядывая в стоящие у стены деревянные ящики. - Можно было бы жить в землянках, - размышляет Сехун вслух. Тут прохладнее, только вот вонь от испорченных продуктов и сырой земли портит всю картину. - Жару можно было бы терпеть при наличии воды и еды. Второе у нас почти на исходе, - Кёнсу трёт взмокший лоб, бёрет в руки пару пакетов с рисом, Сехуну достаётся несколько упаковок лапши. - А в тюрьме как кормят? Они начинают путь назад, но на этот раз Сехун идёт впереди, стараясь не оборачиваться. Он слышит, как пыхтит Кёнсу, слышит его твёрдые шаги, и ему этого достаточно. - Ну, три раза в день. Овощи в основном, рис, по выходным давали какой-нибудь сок и пачку печенья. Кому-то, авторитетам всяким, передавали колбасу и всё такое, но в тюрьме делиться не принято. - От нас тоже пока делёжки не жди. Но всё придёт со временем, - обещает Кёнсу, а Сехун диву даётся - как Кёнсу с такой верой в человечество до сих пор жив. Приближается время отбоя, а Сехун всё ещё торчит в столовой. Кёнсу понимает, что к себе идти он не хочет, оно и понятно, но правила есть правила, да и Бэкхён не обрадуется, приведи Кёнсу Сехуна с собой. - Иди к себе, - говорит Кёнсу. Сехун стоит возле полки с посудой и протирает пальцем и так уже чистую ложку. - Не можешь ведь ты от Чанёля бегать всю жизнь. - Я и не бегаю. Я просто не хочу его видеть. А ещё меня теперь пугает то, с какой готовностью я его душил, с каким спокойствием думал над тем, чтобы убить его. Наверное, зря меня выпустили, в тюрьме, в одиночной камере, таких мыслей в голове не было. - Или идёшь сам, или я тебя отвожу, как мамочка, - Кёнсу зыркает, намекая, что на самом деле это не вопрос выбора, а Сехуну хочется ляпнуть о том, что Кёнсу для здешних мамочка и есть. - Ладно, я пошёл, - из столовой прямо по коридору до лестницы, а там на второй этаж, и направо до третьей двери справа. Остановившись на пороге, Сехун замечает, что за дверью слабо горит свет. Значит Чанёль не спит. Паршиво. Читает, наверное, интеллектуал хренов. Думая о нём, Сехун злится, причём не на что-то, а просто так. Эта злость - как зонт, который берёшь с собой в пасмурный день на случай дождя. Поворачивая дверную ручку, Сехун готов ко всему - к тому, что все его аккуратно сложенные в шкаф вещи выброшены в окно, к тому, что от Чанёля ему сейчас прилетит. Может, кулак, а может и розочка из битой бутылки. Но оказываясь внутри, Сехун видит Чанёля, у которого в руках только лишь фонарь да книжка, а все вещи лежат там же, где их оставил Сехун. - Я уж думал, ты сбежал, - хрипит Чанёль, направляя в лицо Сехуна фонарь. Луч белого света бьёт в глаза, заставляя зрачки сжиматься, а руки - закрываться от света. Уже во второй раз за сегодня Сехун думает, а не ослеп ли он к херам. - Убери это, - просит Сехун, делая неуверенный шаг вперёд. - Кёнсу помогал? - спрашивает Чанёль, продолжая светить Сехуну в лицо. - Убери, пожалуйста, фонарь, - наконец, свет гаснет, и Сехун спокойно доходит до своей кровати. - Наверное, нам надо поговорить, - предлагает Чанёль. Уже несколько часов прошло с тех пор, как Чанёль вернулся к себе, и всё это время он думал о Сехуне и об их драках. О том, что Сехун убийца, а ещё о том, что он сам никак не готов рисковать своей жизнью. В его жизни хватает проблем, и всякие переделки в Сердцевине идут с ним в ногу, а вот засыпать и просыпаться с мыслью о том, что, возможно, тебя не сегодня-завтра убьют, Чанёль не готов. Сехун взобрался по боковой лестнице и рухнул на кровать всей тяжестью своего уставшего, искалеченного тела. - Наверное, я погорячился, - говорит Сехун тихо. - Нам надо научиться мирно сосуществовать, - а это будет ох как трудно, потому что они оба друг для друга как лакмусовая бумага, и сам не угадаешь, какой реакции ждать. - Постарайся меня хотя бы не задушить. - Приложу для этого максимум усилий, - говорит Сехун и закрывает глаза. Он даже не преувеличил - не убить Чанёля действительно будет стоить очень больших усилий. Одно случайно брошенное слово, и Чанёль поплатится. Ты правда хочешь жить в мире? Или боишься? Если да, то спешу тебя разочаровать - страх жертвы охотника никогда не останавливает, а наоборот, раззадоривает. Но если ты будешь осторожен, мы можем стать теми самыми параллельными, которые никогда не пересекаются.