Ночью все кошки красные

Слава чувствовал, что что-то происходило, он не хотел навязываться и уж тем более не хотел давить на Ваню, но почти физически ощущал неладное. На первый взгляд все было как раньше: они тусили, пили, зависали у кого-нибудь (в основном у Вани, где обстановка была знакомой и шансы снести что-нибудь сводились к минимуму) и даже пытались записать какие-нибудь треки. Но Слава знал Ваню так долго, что без труда увидел перемены. Тот стал периодически натягивать наушники, чтобы прослушать очередное присланное сообщение, отлучаться ненадолго, чтобы ответить, а иногда и вовсе полвечера проводил за телефоном. И нет, Слава был бы только рад, если бы Ваня вырвался из кокона, в который за годы их дружбы умудрился залезть, но его не покидало ощущение странности происходящего. Будто бы Ваня совершал необдуманные шаги, а Слава просто не имел права его поправлять. Потому что он знал, чем это могло закончиться. Ваня очень болезненно реагировал на советы о том, как ему лучше поступить, особенно когда он не спрашивал об этом. Одно дело, когда речь шла о чем-то действительно необходимом, когда он прислушивался к Славе, который до этого прошерстил весь интернет, чтобы удостовериться в верности своих слов. И совсем другое — личная жизнь. Как бы Ваня ни любил Славу, он всегда старался оберегать то, что, по его мнению, было «личным». И да, когда, по мнению Вани, наступал «момент истины», он рассказывал все Славе. Говорил долго, без остановки, дополняя кучей подробностей, и так до тех пор, пока слова не иссякали окончательно, оставляя после себя приятную пустоту. Так было всегда. Хорошо заканчивались история или плохо — Ваня всегда ее рассказывал. И, если честно, Слава каждый раз боялся ее услышать, потому что хороших историй не было. Ваня не хотел общаться с такими же слепыми, не хотел открываться зрячим, а когда все же приходилось — те уходили от него. Причины всегда были разными: одни чувствовали себя обманутыми и преданными, и даже если они оставались, то доверия уже не было. Было чувство обмана. Слава мог бы понять таких людей, но не понимал, лишь молча поддерживая Ваню, наливая ему. Были еще люди, которые воспринимали проблему Вани как нечто экстраординарное (даром, что он столько лет с этим жил) и обращались с ним, как с немощным инвалидом. Это выводило из себя, наверное, сильнее всего. И с каждой такой неудачей Ваня будто бы угасал. Конечно, он продолжал делать вид, что все супер, что его не волновали неудачи в личной жизни, в конце концов, сколько у него еще таких будет! Но каждый раз он будто терял крупицы надежды. Слава ненавидел собственное бессилие в такие моменты. И вот опять, по лицу Вани было очевидно, что тот снова загорелся. Что снова нашелся человек, который смог бы запасть ему в душу. И Славе бы порадоваться за друга, но мысли о том, что этот «кто-то» даже чисто гипотетически сделает больно Ване, — убивали. — Ты мне снова ничего не расскажешь? — спросил он, ставя перед Ваней тарелку с лазаньей. Тот, зажмурившись, глубоко затянулся насыщенным ароматом готового блюда и по-кошачьи, совсем как Гриша, облизнулся. — О чем ты? — О наушниках в твоих руках, ну, Вань, ну хорош ломать комедию, ты прекрасно знаешь, о чем я. Слава открыл им пиво, ставя рядом. Ваня, обжигаясь и шипя, отправил в рот первый кусок лазаньи, пережевывая, намеренно оттягивая время. — Слав, не бери в голову, мне что, затусить с кем-то кроме вас нельзя? — Ты же понимаешь, что я не это имею в виду. — А блядь что поменяется, если я тебе все расскажу? — вздохнул Ваня. — Правильно, ничего, и ты будешь переживать еще больше. Всему свое время, мэн. Слава покачал головой, а когда телефон Вани оповестил о новом уведомлении, намеренно отвернулся. Слава не боялся ошибок. Слава боялся, что некоторые из них могут стать непоправимыми.

***

Ваня не хотел, чтобы Слава знал. Ни сейчас, пока все только начиналось, ни после, когда все закончится. Потому что он понимал, что объяснения будут скомканными и тупыми. Как и сама ситуация в общем. Он же, по сути, ни с хуя отсосал незнакомому человеку, который, к тому же, являлся бэк-мс самого Охуморона. Ромео и Джульетта ебучая получалась. Только Ваня к концу помирать не планировал. Вообще, его общение с Рудбоем медленно, но верно шло по нормальной плоскости. Тот действительно отписал ему в телеграм, сказав, что у Вани прикольный кот. Гриша очаровывал даже самого черствого человека, определенно. В общении, конечно, были некоторые трудности, когда, например, голосовой набор внезапно решил, что Ваня просто обязан был изъясняться капсом. На вежливое недоумение Рудбоя, тот ответил, что это стиль такой, а он просто не выкупал. Еще иногда в порыве настроения Рудбой просил прислать фотки Гриши. И это была проблема. Потому что Гриша нихуя не хотел фоткаться по чьему-то желанию и ныкался в каком-нибудь недоступном для Вани месте. Но на первом месте, конечно, были фотографии. Иногда Рудбой присылал фото, прося оценить или просто посмотреть. У Вани было приложение, которое распознавало объекты, но оно не могло, к примеру, определить, что за пейзаж изображен на фото или, например, какое выражение лица (да и вообще, какое лицо) смотрело на него в данный момент. Это немного угнетало. Приходилось отделываться скупыми «Еее, бой, оч круто, но я в таком не ебу», и вообще выставлять себя идиотом. Ваня вообще не понимал, зачем ему все это общение. Хотел ли он повторить прошлый раз? В принципе, да. Хотел ли он чего-то большего, чем просто отсос? Почему нет? Хотелось ли ему узнать Рудбоя поближе? Да, он был интересным. Зачем ему это? Не понятно. Нерешимая, блядь, загадка человечества: Ваня Светло крашнулся на очередном долбаебе, и что теперь с этим делать. У него честно голова уставала от рефлексии и постоянных мыслей о том, в какое дерьмо он ввязывался, но он ничего поделать с этим не мог. «Я сейчас в центре, может прогуляемся?» Ваня почти застонал, с силой потерев виски. Предложение было заманчивое, да и он сам устал сидеть в четырех стенах, но все упиралось в одну маленькую, блядь, деталь: — Дядь, можно, конечно, ты будешь с красной розой, чтобы я тебя узнал???? «Лол. Мы что, еще не прошли конфетно-букетный период?» Ваня зарделся. В последнее время они часто переходили на шутки, больше напоминающие грубый флирт, нежели общение двух гетеросексуальных мужиков. Как тогда, когда Ваня от скуки затеял игру: «Что на тебе надето, и если у нас одинаковая гамма — снимай». И ведь Рудбой легко шел на поводу этих игр. Потому что это было забавным, потому что ни к чему не обязывало. — Дядь, ну давай обыграем сцену из романтической комедии? Я узнаю тебя по красному шарфу и, скорчив романтическое ебало, понесусь к тебе на крыльях любви, а ты скажешь, что я твоя коро… Гриша, блять! Гриша, так не вовремя бросившийся под ноги, чуть не опрокинул самого Ваню. «Что такое квакшигерла?» — Ну, блядь, конечно, что еще могло было отправиться, — пробормотал Ваня, набирая сообщение. — Название моего нового альбома. Послушаешь? «Воздержусь.» — Не больно-таки хотелось, — пробурчал Ваня, почесывая макушку. «Я буду в белой куртке, а ты не будешь кидаться мне в ноги, идет?» Ну, не то чтобы белая куртка была ахуеть каким редким явлением, но тоже неплохо. Ваня согласился и, получив адрес, вызвал такси, отметив, что едет не нуждающийся в помощи слабовидящий и бодро пошел одеваться, уже предвкушая пиздюли, которые огребет от Славы. Потому что только идиот потащится в центр города один, без какой-либо помощи. А Ваня идиот. Пока все сходилось.