Ночью все кошки красные

Прогулка вышла не то чтобы плохой; просто гуляя, Ваня как никогда отчетливо ощущал, что ему чего-то не хватало. Он привык в дни, когда он выходил на улицу (это было не так часто), ходить, дотрагиваясь до всего на свете. Постоянно щупать Славу, Мишу, Федю, даже Андрея, хоть и последний очень бухтел. Ване нравились лица его друзей: открытые, чуть колючие от щетины. Ему нравилось, что до кого-то нужно было тянуться, кого-то лучше было трогать исключительно за руки или одежду, но трогать! Касаться! Изучать человека не просто как шумовой фон, а через прикосновения! А тут… между ним и Рудбоем была непреодолимая бездна, которую они не могли пересечь. Тот не любил прикосновения. Ненавидел их, хотел избегать любой ценой. А на логичный вопрос о том, как же он тогда отыгрывал концерты — Рудбой просто пожимал плечами. Мол, адреналин, сливался с образом. За эту прогулку Ваня узнал о нем очень многое, и все то многое, что он узнавал, — отнюдь не радовало. Потому что к Рудбою откровенно и честно тянуло, а сделать он ничего не мог, потому что было нельзя. Потому что нужно было соблюдать личное пространство. И кто вообще придумал такую ерунду? Ваня кивал, пытаясь сотворить хотя бы видимость разговора, но он уже понимал, что, возможно, их встреча будет последней. Жалко ли ему было? Безусловно. Мог ли он что-то с этим сделать? Не в его компетенции. Просто другом Ваня быть не мог, да и не представлял, как бы такое произошло, они и так были достаточно разными, и в таких случаях обычно либо не общаешься вовсе, либо страсть накрывает с головой. В любом случае, Ваня уже не мальчик, чтобы бегать непонятно за чем, и он тем более не собирался уговаривать и пытаться переделывать уже такого же взрослого человека. Погрустит немного, может выпьет чего и забудет. Будто у него дел без всего этого нет. — Я все спросить хотел, — подал голос Рудбой. — Вы с Гнойным рил такие друзья? Он просто о тебе так печется, как даже Миро в период паранойи не делает. Ваня весь съежился, хотелось втянуть голову в плечи или просто грубо отшутиться. Ну вот как ему объяснить, что, бля, с таким инвалидом поехавшим как он, только так и нужно было? С чего начать? Подумав о том, что все равно, чтобы он не сказал, это будет походить на правду в последнюю, наверное, очередь, Ваня улыбнулся. — Такие, — кивнул он. — У нас принято, знаешь, еще дрочим друг другу на досуге. Сядем всем Антихайпом в кружочек и давай наяривать. Ваня не знал, но был уверен, что Рудбой закатил глаза. И так было даже лучше. Наверное, чуть спокойнее обычного. — Понятно все с вами, — сказал он, и в его голосе не слышалось отвращения, скорее всего, он выкупил постиронию, хоть и упорно делал вид, что его это не касалось. Забавно. — Ну, я не виноват, что у вас в таборе так не принято, — фыркнул Ваня. — Цивилы ебучие. Рудбой впервые, наверное, с их знакомства открыто засмеялся. Оказалось, у него был приятный, чистый смех. Такой можно было слышать у действительно получавших удовольствие от жизни людей, которые проявляли свои эмоции ничего не стесняясь. Закрытый, неразговорчивый до этого Рудбой будто бы в следующее мгновение проявил себя совершенно с другой стороны, запутывая Ваню еще сильнее. Потому что этот смех хотелось слушать и запоминать. Хотелось стать тем самым человеком, ради которого можно было так смеяться. Ваня горько улыбнулся, мотнув головой, прогоняя эти глупые мысли. Уж чего-чего, а рефлексировать у него не было никакого желания. И единственное, чего бы ему хотелось — прикосновение. Не к Охре, а к человеку, идущему рядом с ним, задорно рассказывающим про то, что у него скоро будет очередной стрим, к человеку, у которого, наверное, очень красивая улыбка. Ване хотелось прикоснуться к образу, который он сам и создал. Понять, насколько он был прав или ошибался. Все эти простые вещи, которые ему были как раз-таки и недоступны. Вздохнув, он чуть опустил голову, не сбавляя шага, утягивая в очередной ничего не значащий разговор. Ваня умел создать видимость мнимой беззаботности. Опыт рано или поздно приходил сам собой.

***

Если бы его спросили, как он себя чувствовал, Ваня бы нашел однозначный ответ: странно. И дело даже не в том, что он сейчас беззаботно шел по улице с Фалленом, который в упор не хотел обходить людей, идя напролом. И не в том, что они болтали так, будто бы были как минимум приятелями, при этом не касаясь никаких личных тем; и даже не в том, что они вообще находились рядом. Странно было то, что Ваня не пытался слиться, что правда слушал забавные истории про кота и что почти не морщился, когда так или иначе затрагивалась тема Антихайпа. Не могла не затрагиваться. Все-таки и он сам говорил про свой табор, потому что, когда проводишь с людьми столько времени, так или иначе сближаешься и уже сам не можешь не говорить о них. С Фалленом было одновременно странно и необычно. Он был словно ларчик, который, на первый взгляд, открывался одним нажатием, но потом, при ближайшем рассмотрении, выяснялось, что в ларце было потайное дно, к которому нужно подобрать ключи. Возможно, сам Ваня был таким, просто не замечал этого. Может быть все люди были полны загадок, и оставалось лишь подобрать подходящие ключи? Так они шли, уходя от центра города, наполненного шумной толпой, ближе к окраинам, которые так нравились Ване. Странное дело: когда ты постоянно находишься в одном месте, то общие виды стирались, становились обыденными, теряли свою красоту. Так было и с Ваней, который хоть и смотрел на мир сквозь призму объектива, постепенно терял с ним связь, но стоило ему сорваться, влиться в тусовку Мирона, поехав с ним по городам, открывая для себя что-то новое — мир снова заиграл красками. Оказалось, по Питеру можно было скучать. — Тебе нравится этот город? — внезапно спросил он, закуривая. Фаллен как будто бы замялся. Будто бы боялся сказать что-то не то. — Знаешь, когда я говорил тебе, что вся эстетика мне по хуям, я не шутил, — медленно сказал он, чуть приподняв голову. — Для меня что Хабаровск, что Москва, что Питер — все одно. Обычное, понимаешь? Умом Ваня понимал, что в этом не было ничего такого. Некоторые действительно не видели таких уж различий между городами, но все равно как-то задело. Как будто ты открыл человеку что-то важное, а он просто не оценил. — Ну если бы ты пробовал иногда снимать свои очки, то может и рассмотрел разницу, — сказал он. Фаллен оскалился. Умел он иногда за секунду преобразиться настолько, что ему хотелось тупо врезать. — А это, дядь, не твое дело, если ты не выкупаешь смысла ношения очков. Это протест, понимаешь? Ваня закатил глаза. Ну куда уж ему до таких тонкостей. — Ладно, — сказал он. — Раз протест, то хуй с тобой. Они направились дальше, петляя между дворами, рассматривая замысловатые граффити. Чем дольше они шли, тем сильнее раздражался Ваня. Фаллен становился каким-то совершенно неадекватным, натыкаясь на мусорки, лавочки и прочие препятствия. Его постоянно приходилось дергать, чтобы он не споткнулся, в очередной раз не заметив брошенную кем-то по середине дороги бутылку. — Вот скажи: ты просто хочешь разбить себе нос, да? Нахуя тогда такие сложности, сказал бы — я тебя б сам о стену уебал. Фаллен нахмурился, было очевидно, что слова Вани почему-то его задели, и от этого как-то сразу стало неуютно и неловко.  — В общем, смотри по сторонам, — попытался умерить пыл Ваня. — Мне правда не очень прикольно тебя ловить. — Так не лови, — взъелся Фаллен и тут же, как по мановению волшебной палочки, поскользнулся, падая, словно кот: на все четыре лапы. На асфальте оказалось все: от очков до ключей от квартиры, выкрашенных почему-то в невероятно неприятный глазу салатовый цвет. Фаллен вздохнул, медленно подбирая ключи. Он делал это так неторопливо, будто бы тянул время. Только непонятно, для чего. Ваня тоже вздохнул, подбирая очки и какую-то вылетевшую мелочевку, пихая ему в руки. Фаллен угукнул, снова цепляя на нос очки, и Ване почему-то показалось, что у того какой-то неестественный цвет глаз, а может, всему виной были сгущающиеся сумерки и разыгравшаяся фантазия. Наконец, неловко распихав все вещи по карманам, Фаллен поднялся, морщась. Видимо, у него был талант к падениям, потому что он умудрился не только разодрать джинсы и разбить колени, но также и разодрать кожу на руках. — Ты пиздец, — заметил Ваня, протягивая ему салфетку, которую Фаллен проигнорировал. Не очень-то и хотелось. — Тебе пора открывать школу падений. — Ха, — буркнул он, пряча руки в карманах так, будто ничего не происходило. — Пошли в центр, и я домой поеду. — Да мы тут около моего дома недалеко, — заметил Ваня. — Можем зайти, хотя бы промыть раны. Квартира Вани не представляла для него глобальной значимости и ценности. Да, это по-прежнему было его местом, но он там настолько мало жил, что мог себе позволить приводить знакомых, не думая о посягательствах на частную территорию. Фаллен почему-то нахмурился еще сильнее, сверкнув хамоватой улыбкой. — Ты что, вдруг я заражусь вашим позерством и вообще, узнаю какие-нибудь страшные вещи про Охуморона. Перебьюсь, спасибо. Ваня не понимал, как в одном человеке могла умещаться не к месту взявшаяся пиздливость и адекватность. А главное: зачем. — Как знаешь, — хмыкнул Ваня. Он пытался быть вежливым, если это не ценят — то это уж точно не его проблемы.

***

Ваня чувствовал себя ужасно. Мало того, что разговор начал заходить в какое-то странное русло, так и они свернули с оживленных и ярких улиц в санную подворотню, в которой черт ногу сломал бы. А Ваня и того хуже! Он шел, постоянно натыкаясь на предметы, чувствуя собственное бессилие. За что Ваня не любил все эти города — это за подворотни. Ни зги не видно, хуй знает, на что ориентироваться, и самое главное: никогда не знаешь, что тебя ждет под ногой. Ваня у себя на районе очень долго учился ходить, и то, Слава предлагал налепить тайные «знаки», за которые Ваня цеплялся бы взглядом. Ну не хуйня ли? И теперь ему надо было одновременно интуитивно пытаться угадать расположение препятствий, нормально отвечать Рудбою и рассматривать, блядь, граффити на стенах. Кого вообще ебала такая вот хуйня? И, конечно же, все закончилось тем, что Ваня навернулся. Ладони обожгло болью, и колени неприятно прошило судорогой. Будто бы тысяча обжигающих игл воткнулись в его тело. И Ваня не был бы Ваней, если бы в падении не умудрился растерять все, вплоть до ключей от дома, которые он, впрочем, тут же подобрал. Очки и остальные вещи ему вручил Рудбой. Ваня не знал, видел ли тот его глаза. Он не особо представлял, чем они отличаются от обычных, но Слава говорил, что они стремные. Так что он просто надеялся, что обошлось без представлений. И, судя по дальнейшему бухтению, так оно и было. Потом Рудбой удивил его, наверное, в десятый раз за вечер, предложением пойти к нему. Ваня живо представлял себе, как растеряется уже в коридоре. Он всегда тяжело приспосабливался к открытым пространствам, потому что за них просто невозможно было зацепиться. Ваня ненавидел чувствовать себя нелепо. Вновь выйдя на оживленные улицы города, Ваня почувствовал себя лучше. Снова появилась уверенность в том, что он не промахнется, что теперь-то он сможет создать нужную видимость, да и настроение как-то поднялось, хоть и отбитые части тела ужасно болели. — Ну, дядь, — сказал Ваня, после того, как его оповестили о пришедшей машине, и они выкурили сигарету, напряженно помалкивая. — Досвидули там, было прикольно погулять. Рудбой ничего не ответил, наверное, кивая, и Ваня в очередной раз подумал, как же это все тупо. Махнув рукой, он пошел в машину, усаживаясь в нее, думая лишь о том, в какую дерьмину он влез и почему же не получается вылезти. Если бы Ваня мог видеть — он бы обратил внимание на то, что задумчивый Рудбой не уходил, смотря вслед уезжающей машине.

***

Ваня зашел домой, прислушиваясь: на кухне явно что-то шкворчало.  — Слав, бля, не то чтобы я был против твоей постоянной тусовки в моей квартире, но все-таки, мне даже интересно, нахуя тогда съезжать было? Слава что-то пробормотал, а потом щелкнул выключателем, гася плиту и шлепая в коридор. — Да я просто… что с тобой? По его тону Ване сразу стало понятно, что пиздюлей он будет огребать сегодня долго и упорно. — Упал, — честно сказал он и продемонстрировал ладони. — Ваня, ну ебаный ты в рот, — возмутился Слава, беря его за запястья, утягивая в сторону ванны. — Ты нормальный вообще, нет? Как можно так неаккуратно ходить? — Да так вышло, дядь, — Ваня, словно ребенок, поморщился, когда ему начали промывать руки и усадили на бортик ванны, протирая колени. — Я ж не виноват, что всякая хуйня под ноги лезет. — Ты хуйня, — веско сказал Слава. — И ты серьезно теперь постоянно будешь шароебиться с этим подпевалой из табора? Ваня поморщился, вздыхая. Вообще-то, ему меньше всего хотелось разговаривать на эту тему. Но в то же время, у него была потребность рассказать хоть кому-нибудь, потому что от встреч с Рудбоем Ваня не получает ничего, кроме тактильной неудовлетворенности. А еще и увечья. Замечательно. — Ну и что с того? — спросил он. — Тем более, все равно мы не подойдем друг к другу во всех смыслах. — Это почему это? — Слава даже оторвался от немилосердного поливания ран зеленкой. — По знаку зодиака, блядь, — воскликнул Ваня. — Ну я ебу что ли? Он не тактильный, а я, к тому же, сюрприз, слепой, и не собираюсь делиться с ним своим грязным секретиком. Мы сремся. Мы из разных слоев общества, — на эту ремарку Слава демонстративно фыркнул. — Я даже не знаю, как он выглядит. — Ну, — начал Слава. — Ростом он с меня где-то, тоннели в ушах, еще весь в татухах. Прям вот весь. — Сука, — сказал Ваня. — Во-первых, ты мне нихуя не помогаешь, во-вторых, мне это все равно ничего не говорит. — Бля, ну ты спросил, я ответил, — сказал Слава. — Пошли жрать, я пивас купил. — Допустим. Ваня встал, прихрамывая уходя на кухню, усаживаясь на табурет. К нему тут же запрыгнул Гриша, требуя любви и ласки. Слава быстро накрыл на стол и сел, вручая Ване бутылку. Тот, вместо того, чтобы начать пить, вытянул ладонь вперед, касаясь лица Славы. Он медленно провел шершавыми, пахнущими перекисью и зеленкой пальцами по лбу, по линии бровей и по носу Славы. Тот терпеливо сидел, ожидая когда процесс «разговора» уйдет в завершающую фазу. — Ты злишься, — констатировал Ваня, снова потрогав его брови. — Ну с чего ты… — начал было Слава. — Злишься. Когда ты злишься, у тебя совсем другое лицо. Острое. Слава вздохнул, очевидно, что-то для себя принимая. — Да. Я злюсь. Потому что, Вань, так не делается, я не против того, чтобы ты общался с кем тебе нравится, но не веди себя при этом как ребенок. То, что ты из этого пытаешься сделать тайну века — идет только во вред. Я не могу за тебя не переживать, и в итоге выходят глупые ситуации, когда приходится придумывать трехэтажные схемы, чтобы узнать информацию. Почему ты не сказал, что общаешься с Рудбоем? Ваня молчал. Действительно: почему? Ответ, конечно, был простой и очевидный. — Потому что я решил, что ты будешь резко против и съешь мне мозг. — Сука, какой же ты иногда дебил, Ванечка, — покачал головой Слава, раздраженно отпивая пиво. — Мы оба взрослые люди. С твоим ебнутым вкусом я уже смирился со времен наших экспериментов, а то, что ты общаешься с ним, — совершенно не значит, что это будет влиять на наши с тобой отношения. И вообще-то, это очень обидно, когда лучший друг начинает думать о такой хуйне. Ваня чуть улыбнулся, иногда Слава был ужасно серьезным, и на самом деле тот был одним из лучших людей, с которыми ему посчастливилось познакомиться. Потянувшись вперед, Ваня уткнулся лбом в его плечо, вздыхая. — Прости? Я правда ценю и тебя и нашу дружбу, но тут просто думал не тем местом. — Ты всегда этим местом думаешь, не придуряйся, — сказал явно смущенный Слава. Ваня легко засмеялся, погладив Славу по руке. Хорошо, что они были друг у друга. Вдвоём было не так страшно совершать глупости и противостоять всему миру. — И как тебе общение с Оксимироном? — О, ты не представляешь… — воодушевленно сказал Слава, принимаясь вещать о том, как он доебывал несчастного, пытаясь выведать точное нахождение Рудбоя, его номер и вообще подробности о нем. Просто так. Без намёков. А вечером к Ване завалились Миша и Замай. И плохие мысли как-то сами ушли из головы, как дым через форточку. И только одинокое сообщение на телефоне говорило том, что ничего ещё не закончилось.