Ночью все кошки красные

Несмотря на то, что Ваня очень рьяно и ответственно принимал лекарства, пил настойки со всякой гадостью, чаи с лимоном, малиной, медом, мятой — болезнь никак не хотела отступать, накрывая его собой. Он чувствовал себя разбитым и раздавленным, утопая в ворохе одеял, залипая и выпадая из реальности, укутанный неясным бормотанием телевизора. Ванечка по жизни был человеком-оркестром, поэтому, если он что-то делал или во что-то ввязывался — делал это с душой. Зачем иметь просто плохое зрение, если можно совершенно ослепнуть? Зачем просто простудиться, если можно подхватить гнойную ангину? Зачем увлекаться простым человеком, когда можно найти самого припизднутого из всех? В общем, Ваня страдал, и пытался извлечь из своих мучений максимальную выгоду, в виде стряпни Замая и Славы, а еще безудержной болтовни Миши, и, конечно, в виде сказок, любезно прочитанных Федей. Тот вообще обладал каким-то магическим даром убаюкивать своими рассказами. У него даже книга своя была. Большая такая, с золотой тесьмой. Вообще с момента, как Ваня заболел, в его квартире постоянно кто-то был, и это было одновременно непривычно, как и очень тепло. Казалось, весь Антихайп воспринимал Ваню как их общего ребенка, который, не послушавшись советов старших, влез в лужу по уши. С Рудбоем общаться толком не получалось, в силу того, что у Вани сдавал голос, и сообщения выходили скверными, это он, конечно, тут же списывал на температуру и невозможность внятно соображать, что было вполне логично в сложившейся ситуации. Не логичным было то, что Рудбой, собака этакая, настаивал на том, что он устал проводить декодинг Ваниных сообщений и хотел увидеть его лично. Ну не падла ли? Разморенный болезнью Ванечка всегда вяло уходил в бессознанку, и Рудбой нагло этим воспользовался, выезжая по уже известному ему адресу. *** Однажды в жизни обязательно наступал момент, когда сопротивление, по сути, становилось бесполезным. Как, например, сейчас, когда Ваня окончательно себе признался, что Фаллен не просто «менее раздражающий человеческий элемент», а человек, которого хотелось узнать. Удивительно, но Ваня никак не мог забыть безмятежное лицо Фаллена без очков, и поэтому, направляясь к нему, в тайне надеялся подловить его на этом, ведь осталось столько всего, чего он не знал. Например, цвет глаз Фаллена, и хотя Ваня и делал ставки на карий цвет — хотелось лично убедиться в своей правоте воочию. Ваня уже смирился с тем, что неплохо знал адрес Светло, зачем тюкать себя за то, что не поправить, поддаваясь на вшивое самокопание? Мотнув головой, Ваня зарулил в магазин, покупая цитрусовые, сок и три пакета пряников, Фаллен весь изнылся на тему того, что ему их не давали. Не совсем понятно, правда, почему. Поднявшись на нужный этаж, Ваня вошел, помятуя о том, что Фаллен обещал оставить дверь открытой, чтобы лишний раз не вставать. Квартира встретила уже привычно-кричащими цветами и непривычной тишиной. Обычно там, где был Фаллен — всегда царил хаос, сейчас было тихо. Тихо и холодно. Хозяин квартиры нашелся в спальне, по нос укутанный в одеяло, и, конечно, с очками на этом самом носу. В комнате было не то что жарко, душно. Обогреватель, похоже, работал на полную мощность. Ваня с удовлетворением обнаружил бодрую батарею из всяких баночек и блистеров на табуретке. Все-таки, разум оказался сильнее дурости. — Таки принимаешь лекарства, — сказал он, на что Фаллен крупно вздрогнул, вскинув голову. — Блядь, я заснул. Дядь, ну ты хоть звуки издавай, когда заходишь, я чуть не обосрался. Ваня фыркнул, усаживаясь на край кровати, стягивая кофту с себя, чувствуя, как постепенно его обволакивал жар и морок комнаты. Постепенно все проблемы, мысли с которыми он пришел становились не важными, и единственное, чего бы ему хотелось — растянуться на кровати, проваливаясь в дрему. Моргнув, он снова перевел взгляд на Фаллена, который успел немного сместиться, давая Ване больше пространства. От него, как и от все этой комнаты разило жаром, если он и собирался пропотеть — то явно выигрывал этот бой. — Как ты в такой духоте еще не откинулся, — спросил Ваня, борясь с иррациональным желанием распахнуть окно настежь, впуская прохладный, чуть сыроватый воздух. Он знал, что от этого, может быть, станет полегче, но Фаллена могло тут же просквозить. — Мне холодно, — пожал плечами тот. — Я часто мерзну. — Так дело не пойдет, — заметил Ваня, поднявшись, с каждой минутой в этой комнате сознание начинало плыть, а стикеры на стенах вызывать тошноту. — Пошли на кухню, чай с пряниками попьем, а я пока комнату проветрю. При упоминании пряников все аргументы, которые, возможно, хотел высказать Фаллен пропали, и он, кряхтя, стал подниматься, чуть не снеся прикроватную табуретку, схватившись за ногу Вани. Тот сделал над собой усилие, чтобы не вздрогнуть, но все равно, прикосновение влажной ладони к колену не вызвало у него шквал приятных ощущений. Это по-прежнему было противно. Ваня посторонился, наблюдая за тем, как Фаллен, все еще таща за собой одеяло, спотыкаясь на каждом шагу шел в сторону кухни, опираясь руками о стену. Подойдя к балкону, он распахнул дверь, вдыхая свежий воздух полной грудью. Взгляд, почему-то, зацепился за книгу, небрежно оставленную на подоконнике. Она была совершенно белой, но, если присмотреться, то можно было заметить выпирающие то ли символы, то ли иероглифы. Ваня уже собирался взять ее в руки, как откуда-то снизу послышалось шипение, и тут же острая боль, пронзила стопу. — Сука, — зашипел он, пытаясь спихнуть с себя кота, который почему-то решил, что отгрызть ногу Вани — это его священный долг. Кот не отступал, шипя и недовольно мяукая, пытаясь расцарапать ногу как можно глубже. Наконец, отцепив от себя животное, Ваня, подпрыгивая на одной ноге, поспешил ретироваться на кухню, где, взгромоздившись на табурет, восседал Фаллен, уткнувшись носом в колени. Как он держался, не сваливаясь — тайна, покрытая мраком. — Твой кот какой-то бешеный, — пожаловался Ваня, рассматривая подранные носки и кровь, быстро пропитывавшую ткань. — А это значит ты полез туда, куда не следует, — лениво заметил Фаллен. — На подоконник поди? Это его территория, он даже мне не всегда разрешает брать оттуда что-то. Ваня передернул плечами, он привык, что коты всегда добрые, за исключением тех случаев, когда они играли в «злую руку», но этот явно воплощение ада. — Сильно он тебя? — будто опомнившись, спросил тот, выворачивая голову, чтобы посмотреть. Ваня в этот момент тоже повернул голову, сталкиваясь с взглядом, скрытым очками. Он почти ничего не увидел за темными стеклами, но, почему-то, на какие-то секунды Ване показалось, что эти глаза ничего не выражали. Только пустоту. От этого стало жутковато и он, в который раз уже в этой квартире поспешил скинуть с себя это липкое ощущение. — Давай я сам обработаю, — сказал он. — Скажи только, где что лежит. Фаллен снова расслабился, и теперь только указывал направление. Оранжевого цвета аптечка нашлась в шкафу с синей звездой на дверце. Обработав ногу, Ваня в очередной раз решил проявить инициативу, и теперь во всю хозяйничал на кухне, разливая кипяток по кружкам, открывая пряники, и пододвигая их Фаллену. Тот был сам не свой. Он буквально плавился от температуры, и постоянно промахивался, пытаясь схватить тот или иной предмет. Выглядело это откровенно жалко. — А что же защитник своей территории не приходит тебя жалеть? — заметил Ваня, чтобы хоть как-то разбавить тягостное молчание. Напряженным, к слову, оно было не столько из-за того, что Фаллен постоянно норовил потерять тему разговора, а из-за того, что голос его не слушался, скрипя или попросту пропадая. — Он не любит поползновения от всяких великовозрастных дядечек, — фыркнул тот, обхватив кружку руками, он почти сунул в нее нос, вдыхая пряный запах трав. Ваня улыбнулся, смотря на Фаллена. Тот был таким взъерошенным воробушком, что хотелось укутать покрепче в одеяло, напичкав всякими сладостями и горячим чаем. Только вот он понимал, что для этого нужно было вытащить голову из песка и смело шагать вперед. Причем, судя по всему, не только ему. *** На кухне они просидели еще час, пока Фаллен не стал практически заваливаться на бок, вырубаясь, поэтому его срочно пришлось конвоировать назад в кровать, придерживая под локоть, чтобы он не обо что не стукнулся. Вернувшись в спальню, Ваня мысленно похвалил себя за решение проветрить комнату — стало ощутимо легче дышать. Усадив Фаллена на кровать (тот тут же завалился на подушку, подтянув колени к груди), Ваня закрыл окно, замечая недовольный кошачий взгляд и предупредительное шипение с подоконника. — Да не лезу я на твой подоконник, — проворчал тот. Вернувшись к кровати, Ваня бодро подхватил градусник и аккуратно положил его подмышку, немного удивившись нестандартному формату. Он так и остался сидеть, смотря на, похоже, снова задремавшего Фаллена, когда термометр вдруг ожил, и четкий женский голос произнес: — Тридцать восемь и четыре. — Он у тебя что, говорящий? — удивился Ваня. Фаллен недоуменно дернул плечом. — Со Всраткой по приколу взяли, — сказал он, зевнув. Не то чтобы Ваня в это поверил. Поняв, что добиться какого-то вразумительного ответа у него сейчас не получится, Ваня принялся самостоятельно осматривать табуретку, на наличие жаропонижающих. Найдя нужное, он, наполнив стакан водой, снова растормошил Фаллена, заставляя выпить таблетку. — Не уходи, — прохрипел тот, снова сворачиваясь в кокон. Кот все-таки спрыгнул со своего места, забираясь рядом, очевидно, чувствуя, что хозяину плохо. — Чем я могу тебе помочь? — вздохнул Ваня. — Хочешь, скорую вызову? Удивительное дело: одновременно ему хотелось коснуться лба Фаллена, убирая влажные пряди волос, и, вместе с этим, он как никогда отчетливо представлял, насколько это было бы дискомфортно для него самого. — Нет, просто попизди что-нибудь. Так хоть в голове не гудит. Фаллен выглядел беззащитным, его отчаянно хотелось пожалеть, поэтому Ваня, не найдя ничего лучше, сел на пол, опираясь спиной о диван, принимаясь рассказывать о прошедшей фотосессии. Он сам не заметил, как заснул, и вздрогнул, почувствовав пинок в ногу. — Гриша, отъебись, — пробормотал он. — Почти, — хмыкнул, как оказалось, Слава. — Сторожишь умирающего? — У него жар, — Ваня поднялся, потягиваясь до хруста в спине. — Он попросил меня посидеть с ним. — М, — Слава деловито отпихнул его, и коснулся лба Фаллена, не замечая предупреждающей (пока без когтей) лапы, хлопнувшей по ладони. — Сейчас если и есть температура, то небольшая. И советую тебе ретироваться, если не хочешь чувствовать себя неловко под внимательным взглядом Замая. Поверь мне, он иногда смотрит так, будто ты собственными руками задушил свору котяток. Ваня передернул плечами, вот последнее, чего бы он хотел — это чтобы весь Антихайп знал о его сомнительных похождениях. Потому что по факту его и Фаллена ничего не связывало. Просто отсос у клуба. — А нахрена вам дорогущий говорящий термометр, когда можно было купить обычный? — уже в коридоре спросил он. Слава пожал плечами. — Мы думали, что его можно настроить, чтобы он говорил всратым голосом, — без заминки ответил он. — На алике заказали, там копейки стоило. Не то чтобы этот ответ удовлетворил Ваню, но, по крайней мере, он звучал убедительно. — Ладно, бывай, — кивнул он, натягивая куртку. Слава тоже не стал проявлять излишнюю сентиментальность, разворачиваясь и уходя на кухню, Ваня уже почти вышел, когда до его ушей донесся возмущенный голос: — Ну и какого хуя тут делают эти пряники?! *** Время шло медленно, но уверенно. Ваня постепенно поправлялся, снова стал похожим на самого себя, и задалбливал всех и каждого своей жизнерадостностью. С Рудбоем тоже все стало налаживаться, он чаще приходил к Ване, принося тому контрабандные пряники. Вообще с пряниками смешно выходило. Ни Слава, ни Андрей, ни даже Миша не разрешали Ване есть их. И дело было не в аллергии, или там, заботе о чужих зубах, все дело было в том, что Ваня элементарно не умел останавливаться, сминая полпакета за раз. Он с детства любил пряники, особенно свежие, мягкие, практически тающие на языке, а вкус карамели просто сводил его с ума. И в конечном итоге все оборачивалось тем, что Ваня забывал о том, что в мире существовала какая-то еще еда, или, к примеру, о том, что надо бы остановиться. Никакой середины — если впадать, то сразу в крайность. И вот теперь пряники приносил Рудбой, который не видел ничего плохого в Ваниных слабостях (наивный крокодил), а сам Ваня не спешил его переубеждать. То, что происходило между ними еще не считалось полноценными отношениями, но уже походило на что-то большее, чем просто дружбу — и это было плохо. Потому что чем больше Ваня про это думал, тем больше напрягался тому, что он, черт возьми, врал Рудбою. И так было каждый раз, стоило Ване почувствовать, что рядом с ним был тот самый, такой нужный и важный ему человек. Несмотря на тягостные мысли, в его жизни были и светлые моменты: кошмары окончательно прекратились. Ваня иногда доставал маску, ведя пальцами по неровностям, очерчивая каждый изгиб. Он живо представлял себе, как делал бы это на Рудбое, если бы тот позволил, представлял, как холодило бы пальцы от прикосновений, как кожа ощущала бы все неровности. Ваня болел этим. Ему жутко хотелось прикоснуться к Рудбою. Он устал играть. *** Идея выпереться во двор ночью принадлежала Рудбою, и не то чтобы Ваня ее не разделял, просто вежливо недоумевал, зачем. Можно было на балконе посидеть, если уж тому так хотелось на воздух. Но Рудбой только качал головой, говоря о том, что тот не пожалеет, и что ночью все кошки красные. — Бля, Вань, — называть друг друга по именам стало неожиданно проще, чем казалось на первый взгляд. — Что ты несешь? — Светло, за незнание мат. части ты получаешь двойку, — невозмутимо заметил Рудбой, усаживаясь на одну из лавок. Ваня услышал шорох, и, осторожно пнув ногой скамейку, умостился на нее, внутренне перекрестившись на то, что не промахнулся и не плюхнулся на колени к Рудбою. Тот бы его сожрал. — Какой мат. части? — спросил он, закуривая. — Ребусы какие-то говоришь. — Давай, напрягись, иначе я в тебе разочаруюсь, — очевидно, Рудбой сегодня пребывал в благодушном настроении. — Прячется между домами дешевым портвейном контроль, ночью все кошки красные… — Все единицы — ноль. Иди нахуй, Ваня, — засмеялся тот. — Я тебе не ходячий сборник стихов. — Но ты же вспомнил! — важно подняв палец, заметил он. — А ты-то откуда знаешь о Лехе? — спросил Ваня. — Насколько я помню, в вашем аристократическом обществе не принято уповать на андеграунд. — Не скажи, — хмыкнул Рудбой, окончательно откидываясь на скамейку, и, судя по звуку, укладывая руку на спинку рядом с плечом Вани. Мелочь, а приятно, как говорится. Все-таки сказывался тактильный голод, даже сильнее, чем казалось на первый взгляд. — Мирону очень нравится творчество Никонова. — Ага, а что нравится Янычу, то автоматически становится неоспоримым, а, самое главное, самым клевым мнением в этом мире? — Вот нравится тебе передергивать, — хмыкнул Рудбой. — Просто наслаждайся тем, что твой собеседник выкупает тему разговора. — Ну ведь не таким же способом! — все еще смеясь, сказал Ваня. Как же отчаянно, как же до боли в руках хотелось коснуться чужой кожи, ощутить ее жар, и, наконец-то, самому поверить, что все это реальность. Какое-то время между ними воцарилось молчание, которое можно было бы посчитать уютным, если бы не мысли Вани, которые буквально съедали его голову. — Слушай, — не выдержал он. — А все-таки, что между нами происходит? Ты шатаешься ко мне как на работу, тащишь за собой пряники и прочую хероту, даже вон, с Гришей подружиться пытаешься, — на этом моменте Ваня, конечно, покривил душой, все-таки, все попытки Рудбоя наладить с Гришенькой связь заканчивались поцарапанными руками, кот упорно не хотел признавать подозрительного дяденьку, который постоянно задаривал его вкусностями (которые тот, естественно, ел, делая при этом вид, что это все — одно сплошное одолжение). — Но при этом это все выглядит как нечто средним между дружбой и тем, что ты решил стать мне сиделкой, хотя тут я, конечно, тоже не ебу, зачем. Ваня не видел, но у него было ощущение, что сейчас в голове Рудбоя происходил нешуточный спор с самим собой. И он его понимал. Он сам много раз прокручивал в голове все их фразы, события, моменты, которые бы их объединяли, и все никак не мог понять главного: как бы он сам все это описал. Страшнее всего совершать взрослые поступки. Кто вообще сказал, что взрослым быть легко? *** Ваня действительно не знал, что ему на это все сказать. С одной стороны: его чувства были более чем очевидны и однозначны. Ему правда нравился Ванечка (с каждым разом даже называть было проще, да и сам он, после случая с ангиной стал восприниматься именно так. Болеющий котенок, которого надо было жалеть и баловать), но он правда не мог переступить через себя. С какой-то стороны Ваня чувствовал себя асексуалом, ему была интересна духовная связь, и лишь потом — физика тел. Конечно, он понимал, что не каждый человек на такое согласится, да и сам бы он, будь на месте партнера — вряд ли пошел на такую сомнительную альтернативу, но, к сожалению, выбора у него было не так много. Одно накладывалось на другое, мысли, сомнения, эмоции, все крутились вокруг одного и того же, как найти гармонию в чем-то, что по сути было диаметрально противоположным? А потом Ваня снова посмотрел на Ванечку. И, черт возьми, если ради человека ты хочешь переступить через себя, попытаться сделать шаг вперед — то разве это не главное? Вздохнув, Ваня медленно протянул руку, находя чужую ладонь, крепко сжимая ее в своей. Ванечка дернулся. У него были теплые сухие ладони, чуть шероховатые, такие идеальные, что сама мысль о том, что такое могло вызвать отвращение — смешила. Почему же он так медлил и не пришел к этому раньше? Каким же слепым он оказывается был. — Ну, даже если бы я был твоей сиделкой — то это не такая уж плохая альтернатива. *** Ваня вздрогнул, почувствовав широкую ладонь, сначала неловко, а потом все увереннее обхватившую его руку. Он улыбнулся, чувствуя тепло, растекающееся по телу. Для Рудбоя это был непростой шаг вперед, и было приятно, что он все-таки на него решился. Приятно так, как никогда не было. — Ого, у тебя есть руки и ты знаешь, как ими пользоваться, — сказал он первое, что пришло на ум. Рудбой, очевидно, прыснул, окончательно расслабляясь, сжимая его ладонь, не комментируя происходящее. И сразу все стало таким до невозможности простым, что странно было представить, что когда-то у Вани по поводу Рудбоя были сомнения. — Это что же получается, — продолжил он. — Теперь у нас новый уровень отношений? А что дальше? Мы символично обменяемся носками? — Господи, Светло, завали уже свое ебало, — застонал Рудбой, и (видимо совсем потеряв страх, стыд, совесть и что там еще у него свербело), осторожно, не выпуская Ваниной ладони из руки, подался вперед, накрывая его губы своими. Поцелуй выходил скомканным (черт возьми, они вообще-то на улице!), чуть торопливым, будто бы в эту секунду все могло закончиться, но таким сладким, немного даже нереальным, что у Вани вмиг закружилась голова, а по коже будто бы пробежались толпы мурашек. Рудбой, похоже, сам испугался своей активности, и почти сразу отстранился, с явным усилием воли не отпуская руки. — Дядь, я тебе около клуба отсасывал, а ты мне тут устраиваешь, — пробормотал Ваня, чувствуя, как покраснели его щеки. Рудбой фыркнул, приходя в себя. — Вот такая я снежинка, Ванечка. Остаток ночи, почти до самого утра, они провели на этой же лавочке, вдали от любопытных глаз, держась за руки и болтая обо всем на свете, пока Ваня не уснул, несмотря на чужие возражения утыкаясь в плечо Рудбоя. Тот не сопротивлялся. Он привыкал. *** С той самой ночи в их отношениях многое поменялось. Ваня как будто отпустил себя, понемногу узнавая Ванечку. Совсем другую его сторону, не ту, что постоянно балагурила и норовила впутаться в неприятности, и не ту, что огрызалась, стоило зайти на запретную территорию. Ване казалось, что он стал узнавать его настоящего. Со всеми его странностями, ворохом недосказанности и, конечно же, с котом Гришей. Ване нравилось то, что он видел, хотя его по-прежнему заботила стена, которая никак не хотела рушиться. Которую они выстраивали сами, спотыкаясь на болезненных опытах отношений в прошлом, укутанный в страх неудачи настоящего. *** Ваня думал, что сходит с ума. И непонятно, отчего: от счастья или все-таки просто по факту. Они настолько сблизились, что Ване однажды удалось подержать руку на костлявом колене Рудбоя. Целых пять минут! Потом тот стушевался, пробормотал что-то про «ну его нахуй» и ушел в душ. Пидорасина. Вместе с тем, Ваня постоянно находился в некотором состоянии паники, которая прочно укутала его в своих объятьях. Рудбой как-то обмолвился, что с последней девушкой расстался из-за обмана. Пустяк, можно было бы подумать, но от одной такой лжи непременно следовала бы вторая и далее по схеме. Казалось, рассказывая об этом, Рудбой что-то от Вани ждал, будто бы он и так знал его секрет, просто хотел, чтобы тот был произнесен вслух. А это было страшно. Страшно, как никогда раньше. До ужаса, до боли в груди страшно. И он просто не знал, что с этим страхом делать. А Рудбой все только усугублял. Теперь, когда они встречались, он всегда брал его за руку. Теперь он всегда тянулся к нему, целуя, пусть и коротко, но осознанно. Они больше не играли, они, черт возьми, пытались научиться сосуществовать. Ужасно. Просто ужасно. Лучше бы ничего этого не было. *** — Блядь, Ваня, ты заебал, — вздохнул Слава, с усилием растирая лицо. — Ну расскажи ты ему об этом. Это же не болячка, которая пройдет и не заметишь, это навсегда! Ты не сможешь вечно скрываться! — С чего ты взял, — упрямо повторил Ваня, смотря прямо перед собой. — Ну прикинь он предложит тебе съехать из твоей халупы к нему. Вот прикол будет, когда ты все косяки собирать будешь, правда? Думаешь у него не возникнут вопросы? Или, допустим, ты уговоришь его переехать к тебе, Ваня, ты удивишься, но от долгого пребывания в твоей квартире зрячему человеку становится плохо. Ваня насупился еще сильнее. Будто он сам не знал о таком. Будто бы он не думал обо всем этом постоянно. — Понимаешь, он не терпит, когда его обманывают, а у нас только-только начало что-то получаться. — Да какого вообще хуя ты опираешься на его мнение? — вскинул руки Слава. — То, что он начал к тебе проникаться — совершенно не означает того, что ты должен подвергать себя стрессу. Да это и не честно, знаешь ли, ты не хочешь его обманывать, но обманываешь, ты хочешь, чтобы он доверился тебе — но не доверяешь ему. Сделай этот шаг, расскажи ему все. И если он останется — то так оно и должно быть. А если нет — то пошел он нахуй. Ваня нахмурился, думая о том, что Слава не совсем понимал проблемы. Что да, он всегда его поддерживал и делал все, чтобы Ване было хорошо. Но тут все было непросто. Все очень непросто. *** Человек устроен так, что всегда рассчитывает на плохое. Стоит только поселить в себе зернышко сомнения, самое маленькое, казалось бы, незначительное семечко — так и заметить не успеешь, как оно разрастется до катастрофических масштабов. Так было у Вани. Он думал, каждый день проворачивал в голове события за событием, каждый их момент, каждый разговор о доверии, заведенный от случая и без. О том, как важны отношения для них обоих (какого хуя они вообще постоянно об этом пиздят?), о том, как бы им не хотелось все портить… в общем, это давило. И иногда Ване казалось, что Рудбой все это делал специально. Чертова тупая псина. *** И, конечно, в конце концов случилось то, что случилось. Вспоминая предшествующие этому события, Ваня подумал о том, что так оно и должно было быть. Так все должно было произойти рано или поздно, и лучше это произошло сейчас, чем они бы дотянули до последнего, когда все стало бы куда сложнее. Ваня просто надрался в одиночестве, он так делал не часто, но тут ему нестерпимо захотелось погрустить под любимые треки и попереписываться с Рудбоем о всяких непристойных вещах. Это казалось забавным, ровно до того момента, когда Ваня, прослушивая их переписки не понял, что так все это оставлять было нельзя. У него было два варианта: либо он говорит ему правду, о своей слепоте, о том, что боялся рассказать, о том, как больно ему было бороться с последствиями своей честности в прошлых отношениях, и дальше все будет в руках Рудбоя, либо он просто рвет с ним, ничего не объясняя. Такой фокус он проделывал не раз и не два, собаку, можно сказать, съел, и примерно знал, что говорить, и как писать. Знал и о том, что будет больно, что это пройдет и надо просто перетерпеть. Что на Рудбое, в конце концов, свет клином не сошелся, как бы он не пытался себя в этом убедить. Что, если Рудбой исчезнет из его жизни — ничего не поменяется (у них и секса-то даже не было, что их могло объединять?), все было проще и секрет оставался бы при нем. Осталось только выбрать, по какой дороге пойти. Пьяный мозг Ванечки посылал однозначные импульсы, но он предпочитал не идти на поводу эмоций (как будто бы он не этим сейчас занимался). Поэтому, открыв приложение, он, вздохнув, проговорил вслух: — Орел — мы расстаемся, решка — я говорю ему правду. Монетка закрутилась в один клик, и Ваня даже зажмурился, придвинув динамик поближе, боясь не услышать решения, оглохнув от бьющегося в ушах сердца. Ваня до крови закусил губу, не зная, какого варианта боялся больше. Казалось, прошла целая вечность, пока механический женский голос, безликий к чужим переживаниям и проблемам не произнес: — Орел. Выбор сделан. Назад пути нет.