Юля

Утро в Калининграде мне ничего особенно не дало. Я поехал на рынок, потолкался там пару часов и не заметил подозрительных типов, кто мог бы дать мне выход на местный криминальный мир. Может плохо искал, может они ошиваются в другом месте, а может ещё спят. Так или иначе, время шло, самолёт ждать не будет, а потому я просто приобрёл брошь в виде золотистой стрекозы с янтарными крыльями, которую собирался подарить Скворцовой — вроде как в знак признательности. Затем погулял по центру города и, признаться, был разочарован. Типичная советская застройка, мало чем отличающаяся от моего родного района — это не то, чего ожидаешь от европейского города с богатой историей в составе Германии. Марина, впрочем, отдыхала в Зеленоградске, и там, быть может, все по-другому, однако выяснять это времени уже не было. Я отправился в аэропорт. Утро, конечно, потрачено впустую, но про поездку такого точно не скажешь. История о сестре Ежовой, да даже сам факт наличия такой сёстры менял многое. Я во многом ошибался, и теперь необходимо обо многом подумать. Этим я и занимался в самолёте, и настолько увлекся, что даже не волновался — хоть и ведро, кажется, летело то же самое. Марина Ежова — эйдетик. Она помнит абсолютно все, что видела. На глазах у неё погибла сестра-близнец, пожалуй, самый близкий человек. Можно даже считать, что она видела, как умирает сама. Сильнейшее потрясение для ребёнка, которое не могло пройти бесследно. Замкнутость, отстраненность, нелюдимость Марины рождены именно этим эпизодом. Но они — это следствие, а что с её психикой случилось? В принципе, на стадии отрицания она могла дистанцироваться ото всех, уйти в себя, но не может же стадия отрицания у неё длиться до сих пор! Это же лет пятнадцать — не перегоревав столько не живут! Хотя, у неё есть шрам на запястье, шрам от суицидальной попытки. Может, горе у неё и впрямь затянулось? С другой стороны, подобная психологическая травма в детстве — весьма благодарная почва для дереализации-деперсонализации: Марина могла посчитать, что смерти Юли не происходило, что сестра погибла не в её семье, создать себе воображаемую Юлю, а то и саму себя посчитать Юлей. Последнее вряд ли: две личности в одном теле — Марина и Юля — обязательно проявились бы, и не я, так кто-нибудь обязательно заметил бы смену фаз. А вот воображаемую сестру могли и не заметить, списав на детские фантазии. В итоге получим бред и галлюцинации, толкающие, например, на общение с психопатом или на выслеживание Расчленителя. Но в целом по жизни ничего из перечисленного в Ежовой не прослеживаются. Какие-то отголоски периодически проявляются, но не постоянно, как будто она периодически вспоминает о своём горе, а потом — живёт дальше. Снова похоже на раздвоение личности, но в целом привычки и поведение не меняется! Гадать можно долго, но лучше посмотреть на неё саму. Не спрашивать — соврет и глазом не моргнет — а спровоцировать проявить себя. Провести эксперимент. Стас же меня теперь интересовал гораздо меньше: это оказался обычный почитатель Юли, как я и думал. Пусть его кумир и мертва, это ничего особенно не меняет. Сейчас он ухлестывает за Мариной, думая заменить ею покойную близняшку, но если не удастся… когда не удастся, набросился на неё, будто это она виновата в том, что не та, кого он любит. Я думаю, время у меня есть: пока он окружает Ежову любовью и заботой, она тает и не даёт ему причин для гнева. Это уже потом, когда не захочет откликаться на имя сёстры, например… Хотя стоп! Липовый паспорт, липовый гипс, штык-нож — он уже готов убивать! Обожатели так не делают, так делают мстители! Марина среди сестёр была заводилой, говорил отец, и идея залезть на ту стройку принадлежала именно ей. За такое маньяк, помешанный на Юле, может и возненавидеть. И он выстроил план. Для чего? Для того, чтобы не просто покарать виновную, а подчинить её себе. Стал её парнем, чтобы владеть ей и убить уже ту, кто ему принадлежит! Логично… Что в таком случае нужно Тихонову? Встретиться с Ежовой, сблизиться с ней, увести её у парня, затащить в постель и, в принципе, жить с ней. Последнее, однако, слишком уж его выдаёт, так что он может ограничиться и приглашением на ночь. А потом свяжет Марину с Юлей — предложит сходить к ней на могилу или на место её гибели — и уже там дело закончить. Для него это будет очень символично. Теперь вопрос: насколько Марина уже ему себя отдала? Очень важный вопрос. Настолько важный, что сразу по прилёту я рванул не домой, а к Ежовым. После звонка ждать пришлось не долго, но дверь открыла не девушка, а её мать. — Сережа? Я думала, вы расстались, — удивлённо переспросила Наталья Андреевна. — Мы не вместе, но по-дружески продолжаем общаться, — я включил своё обаяние на максимум, а сам тем временем решив, что если дверь мне открыла не Марина, то и дома ее нет, и перешёл к запасному плану. — Но вообще, я хотел с вами поговорить. Меня пропустили внутрь. На самом деле, не часто удавалось оказаться в этой квартире, и сейчас обстановка оставалась для меня новой. Мебель у Ежовых была не новая, хоть и в хорошем состоянии — не сказать, чтобы у семьи были лишние деньги. Впрочем, для неполной семьи, где дочь учится, а бабушка больна, и все на себе тащит мать, такое положение и не удивительно. Удивительно другое: отсутствие семейных фото. Раньше я как-то не обращал внимания, отмахиваясь, что фотографии убрали после бегства папаши — но не сделать потом новые?.. Семье Марины было бы характерно проявлять сплоченность по принципу «главное, мы вместе», но нет. Теперь понимаю, что это из-за отсутствия того самого «вместе». — Чаю? — Нет, спасибо, я не на долго. Довелось мне узнать, не буду говорить, откуда, об истории ваших детей… А я думал, только я могу так резко поменяться. Как по щелчку пальцев женщина из приветливо хозяйки превратилась в холодную статую. Ни единый мускул на её лице не выражал ни малейшей эмоции, лишь взгляд льдисто-голубых глаз сочетал испуг и злость. Ежова-старшая впервые столкнулась с моей проницательностью, и теперь решала, как ей к этому относиться. Настроить её на более-менее дружелюбное поведение я решил стандартнейшим из приёмов: заботой о её детях: — Марина тяжело переживала? — Разумеется. Короткий, односложный ответ, говорящий о негативизме. Женщина настолько хочет избежать этого разговора, что делает свои фразы минимально возможными. — Разумеется, — повторил я и продолжил: — Разумеется, переживала. И разумеется, поменялась после того случая. Я спросил про другое: она быстро пришла в норму? И многое ли в ней поменялось? — А зачем тебе?.. — это интерес? Значит, не смотря на всю неприязнь, мне удалось её зацепить. — Видите ли в чем дело, я совсем недавно узнал об этом случае (не спрашивайте, откуда), и теперь задался вопросом: Маринина закрытость и нелюдимость — просто ли черта характера, или она до сих пор терзается? — Думаешь, что она все ещё себя винит? — удивилась Наталья Андреевна. О враждебности она не то, чтобы позабыла, но интерес ее взялся из того же источника: из заботы о семье. — А она винила себя? — Марина не виновата! — Я и не спорю. Знает ли она сама об этом? И верит ли? Женщина скрестила руки на груди и какое-то время просто думала. Затем села напротив меня и спросила: — Что ты имеешь в виду? — Её шрам, — жестом я показал, со имею в виду: провёл пальцем по запястью. — Вы уверены, что это в прошлом? Пусть мы и расстались, Марина все равно остаётся для меня самым дорогим человеком, и боль её ранит и меня. И теперь, узнав о её сестре, ищу возможность эту боль облегчить. — Ты думаешь, она ещё страдает? — спросила женщина после минутной паузы. — Так же, как и вы. Наталья Андреевна поднялась и на пару минут вышла в другую комнату. Вернулась она с небольшой стопкой бумаг. Тут было свидетельство о смерти Юлии Ежовой, запись о её захоронении, фотографии двух весёлых темноволосых девочек и рисунок. Рисунок, сделанный детской рукой, схематично изображающий четыре этажа стройки. Одна близняшка стояла наверху, другая — лежала на спине внизу. Лица обеих были пусты. Очень интересный рисунок, и его я внимательно изучал, слушая рассказ матери Ежовой о том, как девочка несколько недель ни с кем не разговаривала. Она даже не плакала и не кричала по ночам, не притрагивалась к игрушками, есть её приходилось заставлять — так что пришлось отвести Марину к психотерапевту. Уж не знаю, где они детского психотерапевта нашли, но специалист попался стоящий, и через несколько сеансов она перестала отказываться от еды и начала рисовать. Рисунки её были как этот: чёрными, мрачными и изображали, в основном, то двух сестёр вместе, то сцену гибели Юли. Однажды мама увидела, как Марина сама рвет свои рисунки — как ей объяснили, это было одним из упражнений. Постепенно девочка вышла из этого своего состояния, только смеялась теперь гораздо реже и почти никогда не плакала. А потом в тринадцать лет однажды взяла и порезала руку. И сама же себя перевязала — все пока мать была на работе. О причинах своего поступка Марина прямым текстом попросила не спрашивать, и мать её послушала — мне же стало интересно. Дело в том, что на рисунке фигурки сестёр обезличены. Девочка просто оставила пустое пространство вместо лиц. А такая смена поведения — она как раз попахивала сменой фаз при раздвоении личности! Так что возможно у Ежовой всё-таки присутствует деперсонализационное расстройство, но его окружающие дружно проглядели. Включая меня, что печально. От разговора с Натальей Андреевной я получил, пожалуй, даже больше чем от Виталия Степановича, и картина в голове начала складываться. В детском возрасте Марина была свидетелем смерти своей сестры-близнеца, и яркие, но страшные эмоции от этой смерти заставили её убедить себя, что все произошло не с ней, а с какой-то другой девочкой. А после, в занятиях с психотерапевтом, загнать эту девочку так глубоко, что та вылезла только к тринадцати и попыталась покончить с собой. Но Марина снова взяла верх и себя спасла. Проявлялась ли та, другая позже? Быть может, именно она стремилась к контакту с Расчленителем, а то и со мной — чтобы маньяки её убили. А Марина, живущая в светлых эмоциях, тянется сейчас к доброму Стасу… Якобы доброму. Воспоминание о готовящемся покушении заставили меня распрощаться с матерью Ежовой как можно скорее, а после всё-таки набрать номер девушки. Сказать по правде, я переживал, что опоздал, и Марины уже нет. — Что? — пусть она и была явно раздражена моим звонком, но она ответила. А значит, её ещё не убивали. — Привет! — мне пришлось придумывать на ходу: — Ты не заметила, я на посвящение пришёл уже без сумки, или посеял её уже на празднике? — Был с сумкой, спроси у рыжей. Ух ты! Это что, была ревность? От той, кто сама убежала к другому? Ещё и так поспешно бросила трубку — то ли от обиды, то ли потому, что была не одна. И пусть второе было вероятнее, я не стал гадать. Мой путь лежал к кладбищу. Я, признаться, обожаю это место за совершенно уникальную атмосферу страданий и скорби. Я очень любил приходить сюда ребёнком и сожалел, что эти походы пришлось прекратить со взрослением. Они становились подозрительными. Но сейчас появился повод: я ведь запомнил, где похоронена Юля. И не посетить её могилу было бы попросту непростительно. Даже и искать пришлось недолго, и вот передо мной оказался серый гранитный памятник с золотистой надписью: «Ежова Юлия Витальевна,» — и припиской после дат: «Ты всегда с нами». Была здесь и фотография чуть смущённо улыбающейся девочки. Личико ещё по-детски округлое, а голубые глаза — большие и весёлые, да чёрные волосы без всякого отлива покороче — но в остальном вылитая Марина. Я стоял перед могилой той, кого годами мечтал убить сам, и это было необыкновенное чувство. Кровь моя кипела, а на губы сама собой легла улыбка, и с улыбкой этой я обернулся на зазвучавшие сзади шаги. На лице Марины было настоящее бешенство. Тихонова она оставила в десятке метров за собой, но и он выглядел зло. Ещё бы, я, кажется, сорвал его план, да и просто топтал землю, в которой лежал его кумир. — Что ты здесь делаешь? — прошипела Ежова, подойдя вплотную так, что меня обдало ароматом её духов. Хотя нет, это определенно был мужской дезодорант. Так! — То же, что и ты, — моя улыбка всё-таки потухла, но хотя бы беззаботное выражение лица удалось удержать. — Думаю о твоей сестренке. — Как ты вообще узнал? — Ну уж в этом-то я мастер, — я одарил её своим фирменным взглядом, говорящим: «Это же элементарно!» — Если я за что-то возьмусь, раскопаю обязательно. — Забудь! Никто кроме меня не знает, что там случилось! Никто тебе не расскажет! И чтобы ты понял: если не оставишь меня в покое, я твои тайны расскажу. Кому надо — про социопатию, кому надо — про нож Расчленителя. Все ясно?! — Даже не представляешь, насколько, — ответил я и двинулся было к выходу, но чуть притормозил: — но если кто-то в тебе не хочет скорой смерти, держаться дальше нужно не от меня, а от Стаса. Я почти уже ушёл, но тут меня всё-таки задержал Тихонов: — Ещё раз рядом с Мариной увижу, — пригрозил он, — и ты не жилец. — Будь уверен, я проживу дольше, — моя рука ускользнула за спину, — Григорьевич. Со стороны могло показаться, что я оговорился. Но парня упоминание фальшивого отчества взбесило. А в следующий момент мои пальцы цапнули пустоту: выясняя историю Юли, я позабыл, что так и не переоделся после аэропорта. На мне был простой свитер, а не куртка со вышитыми ножнами, и оружия за спиной не оказалось. От удара в живот перехватило дыхание, а ноги подкосились. Я налетел спиной на оградку соседней могилы, разодрав свитер о столбик. Вот ведь: сколько ни отрабатывал блок перед зеркалом, в решающий момент пропустил! Я уже подготовился было закрываться от пинков, но Тихонов развернулся и вместе с Мариной пошёл прочь. Мне же оставалось потихоньку подниматься и пообещать, что теперь он точно умрёт. В ближайшее время.

***

Я всё-таки забежал домой. У меня была ещё фора: я точно знал, куда Стас поведет её теперь. Не было сомнений, что на кладбище он шел, чтобы пролить на могилу любимой кровь той, по чьей вине она умерла. Однако, свидетель в моём лице ему помешал. Оставалось второе значимое место: стройка, где Юля разбилась. Но ему-то нужно ещё и уговорить Ежову пойти туда, а значит есть время вооружиться. Я сменил рваный свитер на куртку со вшитыми ножнами, и оба ножа — перочинный китаец в кармане и спрятанный сейчас спиной инструмент Расчленителя — внушали уверенность, что ситуация теперь не повторится. Я не пропущу удар, пытаясь схватиться за нож, а выхвачу его. Я даже в драку ввязываться не буду: спрячусь и дождусь подходящего момента. В принципе, можно было даже отработать пару раз извлечение оружия, и у меня оно выходило уже намного лучше. Впрочем, я все равно достану ножи заранее, просто хочется ко всему быть готовым. Как к фразе Марины, что лишь она знает, что произошло на самом деле. Это означало, что ни отец, ни мать, ни Стас не были в курсе, и рассказать мне никто не мог… Чего?.. Мне говорили, что Юля упала с четвёртого этажа насмерть: что из этого могло быть не так? Насмерть однозначно: я сам видел могилу. Этаж если и был не четвёртым, то так ли это принципиально? А вот что если Юля не падала?.. Ведь на рисунке девочка лежала на спине. Для такого лететь надо спиной вперёд… Неужто Ежова столкнулась сестру?.. Я уже выходил из дому. Точнее, запирал дверь. Вращая ключ, я ещё раз прокручивал в уме все известные факты. Сестрички — не разлей вода. Марина — заводила. Юля — трусиха. Лазали по очереди, черед был Юлин. Девочка падала спиной вперёд. Пустые лица. Только она знает правду. Пазл сложился, щелкнув одновременно с дверными замком, и открытие оказалось таким, что я не мог не расхохотаться вслух: — Ай да Ежова, ай да пособие по психиатрии!