Глава 8
19 февраля 2018 г., 20:33
Когда Томас очнулся в своей камере, на него почти сразу же навалились тяжким грузом воспоминания о недавно произошедшем. Предательство Минхо обожгло его каленым железом. Лежа на полу, сжавшись в комок, одинокий и брошенный, как щенок, он не мог сделать ни одного вдоха. Им овладела паника, горло предательски сжималось от подступающих рыданий, не давая протолкнуться спасительному кислороду. И когда Томас почти задохнулся, из него вырвался самый настоящий вопль, от которого в ушах заложило.
Он кричал и бился в безобразной истерике, впервые плача от жалости к самому себе, от бессильной злобы, от горечи, разъедающей ему душу, словно кислота. А когда выносить это больше не было сил, Томас вскочил на ноги и принялся крушить все, что попадется под руку. Он швырял в стены стулья и стол, пытался отодрать кушетку, привинченную к стене железными клепками, орал, выл, и разбивал себе в кровь костяшки пальцев, раз за разом молотя по окну.
В конце концов сил не осталось ни на что. Опустошенный, Томас упал на кушетку и больше не шевелился. В голове было пусто. Недоверие, боль от утраты и предательства Минхо, злость, ярость, горечь — все это исчезло. На смену пришло полное безразличие. Он эмоционально перегорел, душевно умер.
Так больно Томасу не было, даже когда он узнал, что Тереза его подставила. Господи боже, да ему и в половину не было так больно, как недавно, когда Минхо бросил ему в лицо эти жестокие слова!
И поэтому сейчас, если бы Томас мог что-то испытывать, он бы, наверное, обрадовался, что им овладело это страшное и холодное равнодушие.
Сколько Томас так пролежал, он не знал. Час, два часа? Сутки? Он смутно слышал, как дверь открывалась, наверное, принесли еду, но никак на это не отреагировал. Ему ничего не хотелось. Ни есть, ни пить, ни сбежать, ни думать, ни поговорить снова с Минхо. Думать было физически больно. Каждой клеточкой своего тела Томас отдался этому блаженному безразличию, охватившему его.
Стало плевать, что будет с ним. Даже если он умрет. Сил сражаться дальше, что-то делать ради своего спасения, не осталось.
Ничего больше не осталось.
***
Тереза, уже три дня наблюдающая за Томасом, была жутко обеспокоена его состоянием. Никогда раньше она не видела, чтобы он вел себя так. Тот Томас, которого она знала, никогда не опускал руки. Он всегда находил выход из любой ситуации. Но сейчас… Смотреть на то, как парень неподвижно лежит на кушетке уже третьи сутки и даже почти не моргает, было страшно. Человек не может настолько перестать функционировать. Томас не ел, не ходил в туалет и даже не спал. Он просто лежал и смотрел в потолок. Неужели предательство Минхо настолько его подкосило? Такого просто не может быть! Если так будет продолжаться и дальше, Томас может просто умереть от истощения! Не выдержав этого молчаливого омертвелого состояния Томаса, Тереза решила поговорить с ним сама, невзирая на запрет Авы. Она пришла к нему в камеру, не взяв с собой ни одного охранника. Если Томас воспользуется этим, чтобы сбежать, тем лучше. Намного лучше, чем то, что он лежит, как труп и ни на что не реагирует! — Томас? — позвала Тереза, осторожно садясь на край кушетки. — Ты слышишь меня? Пожалуйста, Том, меня беспокоит твое состояние. Ты… Ты можешь думать обо мне все, что хочешь, но я все еще остаюсь твоим другом. И мне больно смотреть на то, как ты сходишь с ума. Я боюсь за тебя. Парень никак не отреагировал, продолжая бессмысленно пялиться в потолок. На мгновение Тереза почувствовала острое желание прижаться ухом к его груди, чтобы послушать, как бьётся сердце, но она ясно видела, что его грудь едва заметно вздымается и опадает. — Томас, — взмолилась девушка. — Я же знаю, что ты прекрасно слышишь меня! Меня пугает твоя неподвижность! Это из-за Минхо? Скажи мне, не молчи. Естественно, никакого ответа она не добилась. И Тереза вдруг ясно поняла — что бы она ни сказала, Томас не ответит. Ему все равно. — Знаешь, Томас, в сложившейся ситуации… Я могу тебя понять. Я знаю, вы с Минхо… очень близки. Тебе должно быть очень больно от того, что он сделал, но это было оправдано, понимаешь? Ты очень нужен нам, Томас, и Минхо, хоть и не понимал это до недавнего времени, стал мыслить, как мы. Я уверена, что теперь для него это так же ясно, как и для меня. Если бы ты хоть на минуту мог понять, как важно то, что мы делаем, ты бы простил его. Томас не пошевелился и снова никак не отреагировал на ее слова… Вначале. Но потом Тереза заметила, что он слегка скосил на нее глаза на несколько секунд, и снова уставился в потолок, оставшись безучастным и к этой попытке достучаться до него. Тереза вздохнула и встала. Кажется, она ничего не добилась. Если Томас и дальше будет так лежать, отказываясь принимать еду, он точно умрет. Девушка решила поделиться своими опасениями за жизнь Томаса с Авой, ведь ход эксперимента над ним был поставлен под угрозу его состоянием. Чего бы ни хотела добиться от него советник Пейдж, но это, очевидно, его эмоциональный предел. Тереза поспешила в кабинет Авы. Та сидела за своим столом, делая пометки в своих электронных записях. На диванчике у стены расположился Дженсен, почитывая какую-то книжку. Тереза терпеть не могла Дженсена, но ей приходилось подавлять свою неприязнь. Что-то такое было в этом мужчине, что невольно бросало ее в дрожь — может быть, манера поведения, жесты, мимика или даже голос… Вкрадчивый, скользкий и насквозь лживый. — Ава, так больше не может продолжаться! — сказала она резко. — Томас на грани смерти, я уверена. Он уже третий день не шевелится и по-прежнему игнорирует еду. Ты хотела его реакции, так вот она! Мне кажется, он полностью утратил способность испытывать эмоции. — Мы должны наблюдать за ним дальше, — возразила Ава, не отрываясь от своего занятия. — Я уверена, что все не так страшно, как ты представляешь. Ты недооцениваешь человеческий инстинкт самосохранения. А в Томасе жажда жить сильнее, чем в ком бы-то ни было, уж в этом-то у нас не раз была возможность убедиться. Тереза ошеломленно уставилась на женщину, поражаясь ее невероятной бездушности. Томас интересовал ее исключительно как объект научных экспериментов. И она была готова рискнуть его жизнью, лишь бы добиться желаемых знаний. — Если ты так переживаешь за своего ненаглядного Томаса, — внезапно подал голос Дженсен, отложив свою книжку, — то я могу помочь ему немного встряхнуться. Он нехорошо усмехнулся, заставив Терезу пожалеть о том, что вообще пришла сюда. — Что вы собираетесь делать? — подозрительно осведомилась она. — О, моя дорогая, у тебя будет отличная возможность понаблюдать за этим. Занимай места в первых рядах, — глумливо улыбнулся Дженсен, вставая с места. Дверь в камеру Томаса открылась. Вошел Дженсен, а вслед за ним двое наемников в черном, которые вели Минхо со скованными за спиной руками. Еще двое встали у стен, держа оружие наизготовку. — Привет, Томас! — почти весело поздоровался с безучастным пленником Крысун. Похоже, состояние парня доставляло ему удовольствие. — Вижу, ты все так же бодр и полон сил, как и предыдущие три дня. Томас ничего не ответил и даже не повернул головы, хотя не мог не заметить, что Минхо в его камере. — Я подумал, — продолжал Дженсен своим омерзительным псевдо-заботливым тоном, — что тебе, должно быть, очень скучно тут одному. Поэтому по-дружески пришел развлечь тебя бесплатным представлением. Уверен, это тебя немного взбодрит. Дженсен подмигнул и сделал знак своим людям подвести Минхо поближе, чтобы Томасу было лучше видно. А затем, без всякого предупреждения, ударил азиата под дых. Минхо согнулся пополам, замычав от боли, но не проронил ни слова. Не успел он оправиться от этого удара, как Крысун ударил его снова в то же место, и это заставило Минхо упасть на колени. Дыхание с хрипом вырвалось из его горла. — Ну как, Томас, все еще не интересно? — нарочито громко спросил Дженсен. — Наверное, я плохо стараюсь. Стоит получше, да? И он ударил Минхо по лицу кулаком. Раз, второй, третий. Голова Минхо моталась из стороны в сторону, из рассеченной губы шла кровь, из носа тоже, заливая ему рот. Томас резко сел, голова тут же закружилась, а от накатившей слабости затошнило. Перед глазами заплясали красные круги. Но он упорно не обращал на это внимания, уставившись на Дженсена, который бил и бил неспособного сопротивляться Минхо. В душе, впервые за все это время, шевельнулось отвращение к Дженсену. Омерзительное чувство скопилось во рту едкой желчью, но он не проронил ни слова, пока Крысун избивал Минхо. Минхо тоже переносил эти побои молча. Он давно бы уже повалился на пол, если бы его не держали за руки двое наемников. В конце концов, Томас все-таки не выдержал. — Хватит! — процедил он сквозь зубы. Дженсен замер, как раз занося руку для очередного удара. Будто не веря услышанному, он обернулся к Томасу и удивленно приподнял брови. — Ты серьезно? — спросил Дженсен. — Думаешь, мне стоит остановиться после того, что этот вонючий кусок дерьма сделал с тобой, Томас? Ты уверен? Я думал, ты его ненавидишь. Я думал, ты будешь рад, если я сделаю тебе это маленькое одолжение. — Зачем эта бессмысленная жестокость? — после долгого добровольного молчания голос Томаса напоминал воронье карканье. — Чего ты добиваешься, мразь? — О, я всего лишь хотел тебя немного взбодрить, как я уже сказал раньше, — небрежно вытирая руки от крови вытащенным из кармана кожаной куртки белоснежным платком, пояснил Дженсен. — Я думал, зрелище тебе понравится. Если нет, то извини. Но, по крайней мере, ты взбодрился, не так ли? — он омерзительно улыбнулся. — Значит, моя цель достигнута. Томас молча показал ему средний палец. — Убирайся, — тихо сказал он. — Хорошо, хорошо, не стоит так кричать! — подняв руки, нарочито засмеялся Дженсен. — Я же просто хотел по-дружески помочь. Помни, Томас, ты можешь доверять мне. Я, — он подчеркнул это слово, — единственный, кто никогда не лгал тебе, в отличие от этого… Тут он небрежно пнул Минхо в бедро. Томас ничего не ответил. Дженсен дал знак своим людям и те уволокли окровавленного корейца прочь. — Знаешь, Томас, тебе определенно надо научиться расставлять приоритеты и выбирать себе друзей, — продолжал Крысун. — Вот если бы ты с самого начала принял мою руку помощи… То сейчас такой ситуации бы не было. Я бы мог… — он сделал короткую паузу, приподняв брови, — многое тебе предложить. Томаса внутренне перекосило от отвращения, когда истинный смысл слов Дженсена дошел до него. Но он снова ничего не ответил, ожидая, пока тот, наконец, уберется и оставит его в покое. — Если что-то понадобится, зови, — напоследок беспечно бросил Дженсен уже в дверях. — Ты же знаешь, я всегда готов тебе помочь. Томас обессиленно прислонился затылком к стене. Если он думал, что эмоционально перегорел, то был не прав. Наблюдать за этим бессмысленным жестоким избиением бывшего друга и любовника было тяжело. Но даже если бы он не был слаб, как котенок, от истощения, он бы все равно не смог помешать Дженсену, потому что все тело словно оцепенело. Ему хотелось, чтобы Дженсен прекратил, убрался вместе с Минхо, чтобы никого не видеть. По крайней мере, Томас считал так, пока на его глазах Дженсен избивал Минхо. Но сейчас, снова оставшись в одиночестве, Томас напряженно садистски перематывал в голове воспоминания об этом, сам не зная зачем. Он вспоминал выражение лица Минхо, его безучастность и как будто полную апатию к происходящему… И мечтал, чтобы блаженное равнодушие вернулось к нему снова, чтобы не думать, не чувствовать, не вспоминать. Но вопросы в голове уже роились, как пчелы в улье. Что-то было не так, Томас нутром это чуял. А он всегда прислушивался к своей интуиции. Что-то было не так в поведении Минхо. То есть, Минхо с самого своего спасения из лап ПОРОКа в Денвере вел себя странно, но сейчас… Допустим, его поведение во время путешествия в Вашингтон, можно было объяснить тем, что он действовал согласно приказам ПОРОКа. Интересно, а трахался он с ним тоже по приказу ПОРОКа, раз Дженсен сейчас об этом упомянул? Это тоже, блять, часть гребанного эксперимента?! В душе Томаса начал подниматься гнев, но он тут же усмирил его усилием воли. Не время. Он что-то уцепил, какую-то важную мысль, нужно додумать… Нельзя отпускать! Так, даже если Минхо все время действовал согласно инструкциям хренова ПОРОКа, то почему сейчас-то он не сопротивлялся? Почему выглядел как человек, которому уже все равно, что будет дальше? Почему… Он вел себя так же, как и сам Томас? Томас резко сел, тяжело дыша и сжимая кулаки, но потом вспомнил, что за ним наблюдают, и силком заставил себя успокоиться. Снова лег на кушетку, приняв прежнюю позу и уставившись в потолок. Нельзя показывать этим ублюдкам, что он пришел к каким-то выводам. Пусть думают, что сцена, которую ему тут устроил Дженсен, никак на него не повлияла. Он что-то упускает. Мозги Томаса напряженно работали, но он чувствовал себя невероятно слабым. А потом вспомнил недавний разговор с Терезой. Тереза, она сказала ему что-то… Что-то такое, что на секунду возбудило в нем интерес, но он тут же его утратил. Она пришла и несла в очередной раз какой-то бред… Все это сейчас казалось сном. От долгой бессонницы и голода сознание Томаса мутилось, и он никак не мог уцепить нужную ему фразу в воспоминании о разговоре с девушкой. …и Минхо, хоть и не понимал это до недавнего времени, стал мыслить, как мы. Я уверена, что теперь для него это так же ясно, как и для меня. Вот оно! Она сказала «теперь». Почему она сказала так? Почему она сказала «до недавнего времени»? Мозги Томаса резко включились, а сознание внезапно обострилось до предела. Тошнота и слабость были на время позабыты, потому что он наконец поймал то самое важное, что все время ускользало от него. Все, что Минхо говорил и делал, было потому, что ПОРОК заставлял его. И пусть Минхо бросил тогда ему в лицо те слова, пытаясь убедить в том, что привел его к ПОРОКу осознанно, это ничего не значит. ПОРОК им управлял. Как Алби и Галли, которого заставили убить Чака. Почему это раньше не пришло в его тупую голову?! Почему он не додумался до этого раньше? Тупой, ну какой же он тупой… «Но с другой стороны, — тут же подумалось Томасу, — и Галли, и Алби, хоть ими и управлял ПОРОК, как марионетками, говорили сами за себя». Галли плакал, поднимая пистолет, когда хотел убить Томаса, но вместо него попал в Чака. Он явно не хотел никого убивать. Не так жестоко, каким бы подонком он ни был. И Алби… ПОРОК не давал ему говорить, заставив душить самого себя, когда тот пытался сказать Томасу правду о нем и Создателях. И даже Тереза, она, хоть и лгала ему не раз, никогда ничего не говорила не по своей воле. Она лгала ему осознанно. Вывод напрашивался один: ПОРОК явно не мог контролировать речевой аппарат людей на расстоянии. Значит, Минхо не мог сказать, что хочет, чтобы Томас сдох уже, под контролем ПОРОКа. Он тоже сказал это осознанно. Томас чуть было не потряс головой. Плевать. Осознанно или нет, это неважно. Надежда снова вернулась к нему, в сто крат более мощная, чем раньше. Как он мог подумать, что Минхо предал его? У него наверняка помутились мозги! Как он мог хоть на секундочку поверить в то, что Минхо может предать его, чем в то, что это очередная уловка ненавистного врага? Томас лежал и вспоминал. Все, что произошло с ним с того момента, как он и другие глэйдеры сбежали из лабиринта. Какие бы Испытания им не уготовил ПОРОК, какую бы паутину лжи не сплел вокруг них, Томас в любой ситуации мог полагаться на Минхо. Он был в полном отчаянии, когда Тереза предала его, и только Минхо и Ньют были единственные, кому он мог доверять. Минхо никогда не сдавался, никогда не опускал руки. В любой ситуации он не терял контроля над собой. Это то, что всегда восхищало в нем Томаса, и чему он старался у него научиться. Минхо ненавидел ПОРОК. Он не мог просто взять и ни с того, ни с сего поменять свою точку зрения, решив, что ПОРОК — добро в белых одеждах и воплощение мирового спасения. Да Минхо скорее бы удавился собственными руками, чем согласился с этим. Какой абсурд. Томасу стало так стыдно, что даже ладони вспотели, и вместе с тем на него накатило такое облегчение, что он упал бы, если бы уже не лежал. Как только Томас это понял (поздно понял, дурья башка!), в его голове мгновенно созрел новый план.***
Дженсен вошел в кабинет Авы, как хозяин. Эта его развязная походка уже давно раздражала советника, но она ни слова не говорила своему заместителю, молчаливо мирясь с его манерой поведения. Пусть его. Это не стоит ее внимания, самое главное добиться желаемого — изучить и понять Томаса. Понять, чем же он отличается от других иммунов, что делает его таким уникальным? Она была одержима этой идеей с тех пор, как Тереза рассказала ей о своем потрясающем открытии — о том, что кровь Томаса не просто замедляет вирус Вспышки, а уничтожает его на корню. Раньше советник все свои ресурсы, возможности и силы бросала на то, чтобы узнать, что делает иммунов имунными. Почему они отличаются от других? Для этого она создала сложную и уникальную систему Испытаний, которые должны были выявить паттерны реакций и эмоций иммунов — одаренных детей. Но теперь, она хотела сделать то же самое только с одним иммуном — с Томасом. И она была готова пойти на все, ради того, чтобы добиться своей цели. Даже если Томаса придется окончательно доконать или убить. Цель превыше всего. Если бы Ава Пейдж не руководствовалась этим кредо по жизни в течение многих лет, что проводила свои эксперименты над невинными детьми, то никогда бы не смогла зайти так далеко. Да, пусть это было жестоко, но цель оправдывает средства. — Когда вы собираетесь приступить к созданию сыворотки? — спросил Дженсен, упершись руками в стол и всем корпусом наклонившись вперед. Женщине невольно пришлось откинуться на спинку кресла. Несвежее дыхание помощника, коснувшееся ее лица, было ей неприятно. Весь Дженсен был ей неприятен. Его самодовольная манера поведения, его жесты, мимика, его мания найти всех иммунов, — ничем необоснованное желание, кроме того, что это его работа, чуть ли не большее, чем у самой Пейдж, — превратившаяся в психологическое отклонение. Но приходилось мириться с этим типом, потому что никто другой не мог выполнять его работу так же блестяще. — Это терпит, — сухо сказала она. — Я ведь, кажется, уже говорила, что на данный момент наш приоритет — понять, что отличает Томаса от других иммунов. — Да-да, — нетерпеливо бросил Дженсен. — Вы говорили. Но разве не самое главное создать сыворотку, чтобы начать лечить других членов Совета? — Каких членов Совета, Дженсен? — раздраженно спросила Ава, вставая со своего кресла и отходя к окну. Ей не нравилось, что Дженсен нависает над ней. — Вы прекрасно знаете, что, большинство членов Совета уже мертвы! Поэтому создание сыворотки пока отходит на второй план. Главное — эксперимент над Томасом. Мы должны составить схему паттернов его мозга, матрицу его реакций, ведь они уникальны, они… Ава могла говорить об этом часами, но Дженсен резко перебил ее: — Какая разница? Что мешает создать сыворотку уже сейчас? Это дело пяти минут! Советник внезапно обернулась и резко посмотрела на него, сощурив глаза. — Я нахожу странным ваше нетерпение, Дженсен. Мне вообще всегда казалось странным ваше почти маниакальное стремление найти всех иммунов… Но я относила это на счет того, что вы так же, как и я радеете за нашу цель. — Так и есть. Что-то заставляет вас усомниться? — почти издевательски протянул Дженсен. Ава пригляделась к нему внимательнее и вдруг заметила то, чего не замечала никогда раньше, слишком погруженная в собственные мысли и занятая целью всей своей жизни. Над верхней губой ее помощника, поросшей реденькими седыми волосками, блестел пот. Глаза как-то странно, почти лихорадочно блестели, а движения стали немного дерганными. Первые признаки проявления Вспышки. Вторая стадия. Еще слишком далеко от Черты, но уже достаточно, чтобы он стал терять над собой контроль. — Да вы же больны, — невольно вырвалось у Авы. — И давно? Когда вы умудрились подхватить Вспышку, Дженсен? — Какая теперь разница? — пожал плечами тот. — Теперь, когда вы знаете, не будете ли вы так добры, сделать для меня лекарство? Ава покачала головой. — У вас еще достаточно времени до того, как вы начнете сходить с ума, Дженсен, — сказала она. — У нас нет времени размениваться на пустое. К тому же сейчас Томас слишком ослаблен… — Вам легко говорить, ведь у вас и Терезы есть иммунитет! — рявкнул Дженсен. Ава поморщилась от громкости его голоса. — Ни к чему вести себя, как невоспитанный неандерталец, — сказала она небрежно и почувствовала маленькое удовольствие от того, как вытянулось лицо ее зарвавшегося помощника. — Вы в состоянии немного потерпеть. — И когда же вы соизволите одарить меня лекарством? — мрачно поинтересовался Дженсен. — Когда я озверею и кинусь на вас? Советник пожала плечами, даже не пытаясь скрыть своего равнодушия, и снова отвернулась к окну. Она уже давно хотела проучить его и указать на место. — Что ж, с моей стороны было бы не очень хорошо заставлять вас дожидаться этого момента, — любезно произнес Дженсен, и что-то в его голосе напрягло Аву. Она обернулась, но было уже поздно. Последнее, что советник увидела в этой жизни, был направленный на нее пистолет ее помощника и его глумливая ухмылочка.
