Три розы

— Красивые цветы. Том вздрогнул от неожиданно раздавшегося за спиной голоса. Он терпеть не мог, когда кто-то подкрадывался к нему из-за спины, а, зная Горация Слагхорна, Риддл был почти уверен, что бывший учитель перед этим еще и долго пялился на него из-за растущих подле озера величественных лип. Слагхорн был самым навязчивым из его поклонников. При обычных обстоятельствах Том, конечно же, заметил бы его раньше, но этот день отличался от остальных. — Спасибо, сэр, — как можно беззаботнее ответил он, хотя едва сдерживал раздражение. И с чего Слагхорну вздумалось идти за ним от самой школы? — Просто Гораций. Сколько раз мне еще напоминать? — рассмеялся тот и похлопал его по плечу, вероятно, считая, что Тому понравится такое проявление фамильярности. — Дайте этому саду всего пару лет, и он станет излюбленным местом для наших снедаемых любовью студентов! «Я так не думаю», — хотел было высказаться Том, но вовремя осекся. Не стоило распространяться о несчастной участи, поджидающей всех, кому вздумается прогуляться по розарию без разрешения. Он начал преподавать в Хогвартсе три года назад, и с каждым летом его розы становились все краше. Риддл не особо любил гербологию, но, узнав об уходе Герберта Бири, который отказался от преподавания в Хогвартсе после ужасного происшествия, случившегося во время возглавляемой им Рождественской пантомимы, да и после двух довольно бессмысленных лет, проведенных за работой в «Боргин и Бёркс», Том решил попробовать себя в области магического преподавания. Стоило признать, что студенты действовали ему на нервы больше, чем он ожидал. Слагхорн проверял на прочность его душевное равновесие как минимум три раза на дню. Да и Дамблдор все еще относился к нему с подозрением. Но, по крайней мере, он смог снова вернуться в Хогвартс. От двух лет, проведенных в крошечной комнатушке над мрачным магазином, остались лишь смутные воспоминания. Их полностью затмило великолепие древнего замка. В Лондоне он чувствовал себя чужаком, у него никак не получалось примириться с городом, в котором он столько лет провел в полнейшем одиночестве и отверженности. Том до сих пор сторонился района, где находился его приют, боясь ненужных воспоминаний. В Хогвартсе было совсем по-другому. Здесь у него были свои апартаменты — три солнечные комнаты в западном крыле, из окон которых открывался невероятный вид на озеро и Запретный лес. Оттуда вода выглядела намного менее темной, чем казалось в слизеринских подземельях. А еще ему выделили кабинет рядом с одной из школьных теплиц. В тот же день, как он посадил у входа особенно агрессивную Ядовитую Тентакулу, количество студентов, достающих его вопросами, резко снизилось. Но он вернулся в школу не из-за апартаментов, не из-за престижности новой работы и даже не из-за достойной зарплаты. Именно здесь начались странные и до сих пор полностью непонятные события — путешествия, в которых он отправлялся назад во времени и виделся с Гарри. Гарри. Тому казалось, будто он знал его имя еще раньше, еще до того, как впервые встретил в Больничном крыле в ту снежную зиму пять лет назад. Он должен был вернуться в Хогвартс хотя бы ради того, чтобы представлять, как, много лет спустя, Гарри прогуливается по тем же коридорам. Он знал, что Гарри любит сидеть у озера, что посещает библиотеку только в случае крайней необходимости, что хранит Омут памяти в своем кабинете на третьем этаже и что тайком выбирается из замка навестить Хагрида, будто забывая, что он больше не студент и никто не станет наказывать его за ночные прогулки. За последние пять лет они виделись всего несколько раз, но Том чувствовал, будто знает Гарри лучше него самого. Гарри был теплым, преданным и добрым — таким отличающимся от него и все же странно похожим. Риддл частенько не мог его понять, как бы ни пытался. Порой Тома раздражали нездоровый оптимизм Гарри и его вера в людей, но он каждый раз поддавался его шарму. Очевидно, у них было общее прошлое, но они редко об этом говорили. Несмотря на поиски, он не смог найти никаких упоминаний о Томе Риддле во времени Гарри. Том Риддл исчез много лет назад и, похоже, что, даже если о нем кто и помнил, воспоминания были крайне неприятными — не из тех, о которых хочется говорить. Когда они встретились в четвертый раз, Том понял, почему. В то время Гарри жил в Лондоне и неумело пытался вырастить на кухонном подоконнике фиалки. А Риддл, случайно наткнувшись на кричащее название с передовой страницы «Ежедневного пророка», увидел имя, о котором почти забыл. Неудивительно, что никто не помнил Тома Риддла — тот хотел, чтобы его забыли. Разве не поэтому он выбрал себе другое, Великое имя? После того случая он надолго исчез из жизни Гарри. Теперь Том знал, почему тот так странно себя вел в их первую встречу. И разве можно было его в этом винить? Том совершил еще несколько тайных путешествий в будущее и узнал все остальное — из книг, в которых его упоминали с отвращением и страхом. И, сколь неохотно отзывались о нем, столь же восхищенно писали о Гарри, о Мальчике-Который-Выжил. Теперь Риддл наконец понял, что за необыкновенное чувство охватывало его при каждой встрече. Их судьбы были связаны, хоть их и разделяли время и другие труднопреодолимые обстоятельства. Смерть, пророчество, предательство… Он столько раз пытался убить Гарри, но, в итоге, именно Гарри победил в их войне. Зная все это, он не мог смотреть Гарри в лицо, не мог стоять перед ним. Почему Гарри не убил его при первой их встрече? На его месте он бы так и поступил, воспользовался бы такой прекрасной возможностью… Гарри, однако, был непостижим. Когда Том в очередной раз отправился в путешествие во времени, пытаясь изменить ход событий, сделать все, чтобы предотвратить все те ужасы, они встретились снова. Он так и не понял, что тогда случилось: то ли Маховик времени сломался, то ли какая-то таинственная магия допускала его путешествие исключительно в будущее. Но одним осенним вечером Том, не понимая, как такое случилось, обнаружил себя стоящим перед дверью Гарри. Он не мог описать словами чувства, которые терзали и буквально разрывали его на куски той ночью. Он знал, что не заслужил прощения. А Гарри часами пытался убедить его, что прощать нечего, потому что не он совершал все те злодеяния, виной которых был Волдеморт. Том просто не мог поверить, не хотел верить. В порыве покаяния он признался в высвобождения василиска из Тайной комнаты, в убийстве отца, в травле приютских детей. Но все это не произвело на Гарри ожидаемого впечатления. «Я знаю», — просто, без затей ответил тогда тот. На его лице застыло нечитаемое выражение, Том никак не мог разобрать, что оно значило. Но чувствовал, что Гарри будто сражается с самим собой, но за что тот боролся, Риддл так и не понял. В свое время он вернулся абсолютно потерянным и сбитым с толку. Но с каждым прожитым днем чувствовал, что что-то меняется, что он меняется. Том начал поглядывать на грязный, с сомнительной репутацией магазин, и таких же мерзких работодателей со все большей и большей неприязнью. Старые лицемерные ведьмы, сующие ему шоколадки, и покупатели, пытающиеся втюхать фальшивые серебряники вызывали в нем лишь презрение. Жизнь казалась несостоявшейся, он будто растрачивал ее попусту. И это было просто невыносимо, ведь он должен был столько всего изменить, столько всего наверстать, чтобы компенсировать все те потери, которые принесет миру… И Гарри. Так он и очутился в Хогвартсе. Гораций Слагхорн, тот самый, что сейчас так внимательно разглядывал его великолепные розы, написал Тому раньше, чем вышло официальное объявление о вакантной должности профессора Травологии в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Использовав все свое очарование, которое, по всей видимости, все еще действовало на директора Диппета, и всеми правдами и не правдами умаслив всегда подозрительного Дамблдора, Том получил работу. Он не мог сказать, что нашел смысл жизни, но, по крайней мере, его окружали люди поприятнее, чем в «Горбин и Бёркс». Воспользовавшись недавно приобретенными привилегиями профессора Травологии, Том высадил сад, каких Хогвартс еще не видывал. Все свободное время он посвятил изучению заклинаний, о которых раньше даже и не задумывался. Риддл был крайне удивлен, когда заклинание, повышающее иммунитет роз к вредителям, действительно помогло. Но у него была другая цель: он хотел покорить время, которое разделяло их с Гарри. Даже если для этого нужно было каким-то образом создать заколдованный, вечно растущий сад. — Чайная роза? — прервал его мысли голос Горация Слагхорна. Профессор стоял в паре ярдов от него, пытаясь отогнать навязчивую пчелу. — Это Фулгур, — поправил его Том, бросив взгляд на кроваво-красные бутоны. Этот куст он посадил самым первым. — Они все заколдованы. — Они цветут зимой? Вы еще и аромат усилили? — поинтересовался Слагхорн, прикасаясь к очередной розе. Тома это разозлило, хоть он и не понял, почему. Не дождавшись ответа, Слагхорн задал другой вопрос: — А эти? Как они называются? — Я пока не решил, — Том посмотрел на пышный куст, стелющийся вверх по стене беседки. Порой придумывать названия все новых и новых сортов роз было проблематичнее, чем их выращивать, укрепляя семена волшебством и защищая от любопытных студентов. Тому нравились скрытые смыслы и значения. Слагхорн ушел, вслух размышляя об очередном собрании Клуба Слизней в следующую субботу, но Тому это было абсолютно неважно. Ему было чем заняться. Снова посмотрев на безымянный куст, он определил местечко, где еще утром срезал тринадцать цветов. Стало интересно, будут ли видны надрезы к вечеру.

* * *

— Розы? — услышал Том голос девушки, выходящей из комнаты. На мгновенье его прошило странным парализующим чувством. Чем-то таким, чего он так долго не испытывал, что потребовалось время чтобы понять: его кольнуло ревностью. Кто эта незнакомка? Гарри устал его ждать? Риддл стоял в солнечной комнате, которая была хорошо ему знакома — он жил в ней, хоть и не в этом времени. Если бы не мешающаяся мысль о непостоянстве чувств Гарри, Том бы непременно заметил, что со времени его последнего визита в одном из окон появилось витражное стекло, которое он сам установил пятьдесят лет назад. Еще одно достижение в борьбе с непобедимым. — Красивые, да? — спросил знакомый голос. Том подумал, что еще хоть секунда неопределенности, и он сойдет с ума. — Их доставили сегодня утром. — Тринадцать? Кто этот твой тайный поклонник, Гарри? — рассмеялась девушка, и Том вздохнул с облегчением. По тону ее голоса он понял, что та скорее радуется счастью Гарри, а не хочет украсть его самого. — Не такой уж он и тайный, — отозвался Гарри; через слегка приоткрытую дверь Том увидел, как тот с нежностью смотрит на букет. Риддл решил, что непременно его этим поддразнит, когда Гарри в очередной раз начнет разглагольствовать о том, как непрактично посылать цветы. Было приятно наблюдать за тем, как Гарри просто общается с другом, как расхваливает его розы — будто хвалит его самого. Так и привыкнуть недолго к другому, незнакомому Гарри. Порой, когда они были наедине, Гарри весь напрягался словно струна, возможно, ожидая возвращения Того-Кого-Они-Не-Называли. — Ты должен поскорее нас с ним познакомить, — сказала девушка, после чего Том услышал тихий треск и увидел ярко вспыхнувшее на стенах отражение зеленого пламени. Гостья ушла Каминной сетью. Неожиданно со стола поднялись две пустые чашки и полетели в сторону Риддла. — Том? — послышался голос Гарри. Ведомая волшебством дверь отворилась, и чашки чуть не врезались ему в голову. — Когда ты… — он вдруг осекся, удивленное выражение лица сменилось на осуждающее. — Зачем ты опять их прислал? Гермиона теперь с меня не слезет. — А мне вот послышалось, что минуту назад ты говорил, что они прекрасны, — не удержавшись, подколол Том. Таким он и был — циничным. Особенно когда хотелось быть совершенно другим. Но Гарри не выглядел таким уж обиженным. Напротив, рассмеялся и подошел ближе. — Они восхитительны. Из всех роз, что ты посылал мне на день рождения против моей воли, эти нравятся мне больше всего, — Гарри ласково поблагодарил его, встав на цыпочки и поцеловав в щеку. — Но это не изменит того факта, что мне придется придумывать объяснения. Уже как минимум четыре человека, включая Горация, спрашивают меня о тайном поклоннике. — Гораций вернулся из отставки? — притворно удивился Том. Гарри вот уже несколько месяцев жаловался на назойливого зельевара и его бесконечные приглашения на ужины в Клубе Слизней. — Буквально этим утром я имел удовольствие пообщаться с нашим ненаглядным общим другом. Он, как всегда, был восхитительно навязчив.

* * *

— Куда мы идем? — в очередной раз спросил Гарри, пытаясь подсмотреть из-под закрывающей его глаза повязки. Он улыбался, как ребенок — беззаботный и нетерпеливо ожидающий обещанного сюрприза. — Уже почти пришли. Вся территория школы была залита светом июльского послеполуденного солнца, рука Гарри, как и обычно, была необычайна приятна на ощупь. Дракучая ива, которая всегда восхищала Тома своей свирепостью, плавно покачивалась на ветру, готовая атаковать в любой момент. В воздухе пахло травой, теплой землей и тягуче-сладкой леностью — Хогвартс из прошлого был точно таким же во время летних каникул. Порой, без толпы вечно галдящих студентов, замок казался несколько опустевшим, будто затерявшимся во сне. Его еще не захватила нетерпеливость конца августа, и он мирно дремал, предоставив профессорам свои обширные угодья, давая им возможность прогуляться или посидеть у озера, прихватив книги из старинной библиотеки. Молодой волшебник — точно не старше Гарри — прошел мимо них куда-то в теплицы, наградив озадаченным взглядом. На секунду показалось, будто он вот-вот спросит, что именно они тут делают, но, в итоге, лишь улыбнулся и вернулся к своим делам. Его руки были обтянуты перчатками из драконьей кожи, а лицо испачкано в грязи. — Новый профессор Травологии? — спросил Том, когда они отошли на пару шагов и уже спускались по пологому склону вниз, к озеру. — Ты видел Невилла? — спросил Гарри с отчетливо слышимой ноткой тревоги. Он неосознанно еще крепче сжал в пальцах руку Тома. Гарри боялся, что Невилл его узнает? — Он, кажется, удивился твоей необычной манере ходьбы, — попытался успокоить его Том. — Но мы были ему не так интересны, как растения из оранжереи номер три. — Да, точно, — немного расслабившись, тихо рассмеялся Гарри. — С тех пор как приехал, он все борется с Ядовитой Тентакулой. Особенно агрессивный экземпляр попался. Какое-то время они прошли в полной тишине. Было приятно слушать пение птиц, доносящееся откуда-то с опушки Запретного леса, и причудливые всплески со стороны озера. Видимо, Гигантский кальмар решил переместиться поближе к берегу. Том позволил себе расслабиться и отпустить мысли. В своем Хогвартсе он всегда был намного осторожнее, хоть и не мог сказать точно, почему. Все бывшие преподаватели — за исключением Дамблдора — его обожали, да и ученикам нравились его уроки — стоило признать, что Том такого не ожидал. Но, тем не менее, он всегда оставался настороже. Быть может, из-за страха, что кто-то узнает, каков он на самом деле. Гарри все время твердил о прощении, но ему было невдомек, что Том самого себя не простил. Да, он согласился не брать на себя ответственность за действия того, другого Тома Риддла, но ему хватало и своих собственных грехов. Мертвецы, которых он так умело схоронил в своей памяти, с каждым днем становились все более тяжелым грузом. Порой ему казалось, что призрак той девушки с Рейвенкло, лица которой он даже не помнил, влетит в замок и раскроет всем его секрет, отняв единственную надежду на лучшую жизнь. Его второй шанс был довольно изменчивым и ненадежным, с каждым новым днем Том все больше дорожил его ценностью и хрупкостью. Рядом с Гарри ему не нужно было притворяться. Гарри знал его, как никто другой — и в этом, и в любых других временах. Слизеринцы были хорошими друзьями, но Том никогда не чувствовал себя одним из них. У него не было ни рода, ни денег и, хоть они никогда не заставляли его чувствовать себя ниже по положению, он не мог дружить с ними полностью и без оглядки. Ничего больше, кроме связи, объединяющей людей, проживших семь лет в одной спальне. Гораций Слагхорн искренне пытался с ним подружиться, когда Том вернулся в школу в качестве преподавателя. Но у Риддла не было никакого желания общаться с ним чаще, чем того требовали приличия. Слагхорн вечно докучал Тома своим чванливым образом жизни и заставлял чувствовать себя каким-то трофеем. Гарри был единственным человеком, рядом с которым Риддлу по-настоящему нравилось быть. Они остановились у невидимых ворот сада. Для приблудного студента они бы выглядели просто как высокие заросли кустов, а вот Том с легкостью отыскал замочную скважину. — Уже можешь открывать глаза, — сказал он, пряча в карман черную повязку. Гарри изумленно огляделся по сторонам. Он замер на мгновение, стараясь охватить взглядом весь окружающий его сад, и, в конце концов, зашагал вперед, периодически останавливаясь возле распустившихся цветов. — Что это за место? — спросил он, касаясь белоснежных лепестков Зимнего эха, а затем склоняясь над ними, чтобы понюхать. — Твой сад, — ответил Том, подталкивая его в сторону беседки. Он прекрасно знал, что сейчас их никто не увидит; сад был открыт лишь с дальней стороны озера, граничащей с Запретным лесом. — Мой? — Гарри непонимающе посмотрел на Тома; в зеленых глазах читалось неподдельное удивление. Они присели на скамейку, спрятанную в тени все еще безымянных роз. Спустя пятьдесят лет их аромат казался еще более великолепным. — В этом времени… — Том замешкался, подыскивая правильные слова, хоть он и так провел целый день, пытаясь спланировать свою речь. — Мне не место в этом времени. Никто, даже ты, не сможешь меня здесь удержать, — он остановился перевести дыхание. Сейчас Том говорил быстрее обычного, в горле пересохло. — Но даже время можно обмануть. Видишь эти цветы? — он указал на темно-красные розы, сестры которых сейчас стояли в вазе в апартаментах Гарри. — Я посадил их пятьдесят лет назад, и вот они до сих пор здесь, чтобы ты никогда обо мне не забывал. Гарри посмотрел на него с нечитаемым выражением лица. Том спрашивал себя, что бы это могло значить. Быть может, он подобрал не те слова? Он никогда не был силен в выражении чувств, и в этом мало что изменилось — слишком долго пренебрегал этой сферой человеческих отношений, так что было непросто все наверстать. — Мне до сих пор интересно… Почему ничего не изменилось, — внезапно сказал Гарри. Он смотрел на озеро, но его глаза были пусты, будто он вглядывался в нечто далекое и никому, кроме него, невидимое. — Ты теперь совсем другой. Я достаточно долго тебя знаю, чтобы заметить разницу, но все остальное — по-старому. Они оба надолго замолчали. Стая каких-то птиц вылетела из Запретного леса и на миг зависла над высокими деревьями, подобно черному облаку. Это напомнило Тому о грозе, которую он когда-то, еще в детстве, застал в Лондонском приюте. Из окна комнатушки ему были видны темные очертания соседних крыш, над которыми, словно хищные птицы над добычей, зависали тяжелые свинцовые облака. — Мне кажется, — неторопливо заговорил Том — отголоски грома из далекого прошлого все еще громыхали где-то на краешке сознания, — что время подобно этому саду с множеством разветвленных тропинок, — взяв Гарри за руку, он указал на розовый куст. — Видишь? Бутоны на нем кое-где только набухают, где-то — в полном цвету, а некоторые уже медленно умирают, хоть я и укрепил их магией, — он прислонил ладонь Гарри к высохшим красным лепесткам. Едва тот к ним прикоснулся, лепестки тут же упали на землю. — Нет четкого начала и конца, времени цветения и увядания. Сегодня утром я смотрел вовсе не на эти розы, в тени которых мы сейчас сидим. Те тринадцать цветов, что сейчас стоят в твоей вазе, росли в этом саду буквально несколько часов назад. Гарри опустил взгляд на рассыпанные по земле лепестки. В высокой траве слышалось бессвязное гудение заблудшего жука. — Тебе бы книги писать, — наконец сказал он, положив голову Тому на плечо. — Некоторым нравятся такая сентиментальная чепуха. — Сентиментальная чепуха? — Том притворился — весьма успешно — что крайне возмущен. — Ты сам начал этот разговор. — Том, — каким-то непостижимым образом Гарри каждый раз по-разному произносил его имя. Сейчас Риддл уловил нотку нетерпеливости и веселья, разве что необязательно в таком порядке. — Ты не понимаешь, Том. Изменив тебя, я и сам изменился.

* * *

Гарри пах розами. Леди Скарлетт, Фулгур, Убывающей луной, Кларисс… И еще одной, безымянной, чьи яркие, цвета бургундского вина, бутоны склонялись над вазой. Через открытое окно в комнату проникал освежающий вечерний бриз; в свете лучей заходящего солнца кожа Гарри приобрела розовый, как у лепестков Леди Хиллингтон, цвет. Том не знал, каковы розы на вкус, но, быть может, Гарри и в этом был с ними похож. Риддл снова его поцеловал, просто чтобы убедиться, но через пару секунд уже и забыл, что именно хотел проверить. Том пододвинулся на белоснежных простынях, в которых танцевали отблески лучиков, и, заглянув в затуманенные зеленые глаза, мельком разглядел в них нечто незнакомое, холодное и жестокое. Мысли Гарри все еще занимал другой Риддл. Том склонился над белоснежной шеей Гарри и прильнул к ней жадными горячими губами. Он бы так не поступил. На том самом месте, куда секундой раньше касались его губы, расцветала темная метка. Ночь летнего солнцестояния. — Но роза на земле счастливее, когда она цветет… — глядя на спокойно спящего юношу, тихо прошептал Том, скорее для себя, чем для него. Ему вдруг показалось, что среди всех многочисленных тропинок сада он сможет найти ту самую.