Работа над ошибками

Утром, в один из редких моментов затишья, к нам в лабораторию заглядывает Джордж - за восстанавливающим для брата. Профессор Снейп неохотно отрывается от пятифунтового фолианта и бурчит: - На столе, мистер Уизли, синий пузырек. И то, что рядом, тоже заберите. - А что?.. - заикается Джордж, но мой наставник только взмахивает рукавом мантии и отворачивается. Я выпроваживаю Джорджа в гостиную и шепотом объясняю: - Это для нормальной циркуляции крови. Фред ведь жалуется, что у него немеют ноги? У Фреда теперь есть на что пожаловаться. У него исчезли веснушки с лица. - Ясно, - говорит Джордж и недоверчиво спрашивает: - У меня что-то с головой или у него вправду руки дергаются? Я смотрю ему прямо в глаза и молчу. А что еще я могу сделать? Джордж больше не задает вопросов и по каминной сети отправляется обратно в магазин. Фред не покинул совместное с братом предприятие. У них в офисе стоит походная кровать, где Фред по большей части проводит время. Он почти не встает - ноги плохо слушаются, но вникает во все подробности своей торговли, подписывает бумаги. Он не хочет лежать дома, быть обузой - его слова. Он еще даже умудряется придумывать новые шутки и розыгрыши, вроде продемонстрированной мне на прошлой неделе наклейки-липучки в форме головы нашего незабвенного министра, которая постоянно превращается в ослиную. Шутки. Это единственное, что ему осталось - пока мы не найдем лекарство. Я вспоминаю о его назойливом братце и вчерашнем свидании. Интересно, Перси просто поддерживал в себе бодрость духа или собирал сведения для очередной интриги, до которых весьма охоч? Пожалуй, следует предупредить профессора. Как? В форме ругани, естественно. Я возвращаюсь в лабораторию - к котлу, и вскоре завязывается перепалка. - Мисс Грейнджер, - чеканит он, - поясните, будьте добры, с каких пор вам не угодили глаза гамельнских крыс? Они мне даже нравятся. Ничего против этих глаз не имею. Но разжечь ссору надо. - С тех пор, что я не уверена, каким образом они приготовлены, сэ-эр. - Ах, вот как, - не скрывает раздражения он, - вас уже не устраивает качество ингредиентов. Может, добавите, что из-за этого и приготовление противоядия оказывается под угрозой? - Этого пока нельзя сказать, сэр, - я шиплю буковки «с» в его звании, - а вот в министерстве чего только не считают. И это тоже могут. Чего ради я буду обязана выслушивать претензии Перси и по сему поводу? Он знает, что я завела эту драку с целью произнести имя Перси. И я знаю, что он знает. Ничего. Главное - предупредить. - Как заботливо с вашей стороны, мисс Грейнджер. И что же, вам бы хотелось проконтролировать процесс приготовления этих сложных компонентов? - Да, сэр, - с размаху восклицаю я и через секунду осознаю, на что заявилась. В глазах профессора Снейпа я вижу удовлетворение. - Прекрасно, - он кладет книгу на стол. Пальцы на грубом кожаном переплете подрагивают. - В таком случае я буду рад и счастлив просветить вас относительно заготовки глаз… крыс. Как только мы закончим анализ соотношения крови гиппогрифа и сока наперстянки. Уверен, вы останетесь под впечатлением. И протягивает пергамент с формулами. Я в ужасе пересчитываю коэффициенты, отгоняя навязчивые картины того, что мне предстоит. Я мало чего боюсь - война отучила. Но созерцание усыпленных крыс, которым вырывают глаза - вручную! - не относится к разряду любимых зрелищ. Кричер вползает в лабораторию, кряхтя под тяжестью чайного подноса. Меня он ненавидит, профессора Снейпа всего лишь презирает. Поэтому первую чашку ставит перед ним. В моей плавает дохлый березовый лист. Спасибо, не яд. Гарри, перед переездом в Годрикову лощину, наложил на него очень строгие ограничения. Но мелкие пакости Кричер устраивать умеет. Я убираю чай заклинанием и наливаю себе снова из фарфорового чайника. Сахарница наполовину пуста. Профессор Снейп, словно греясь, обхватывает чашку тонкими пальцами. У него действительно красивые руки, в который раз убеждаюсь я. Даже шрамики не портят. Машинально перевожу взгляд на свой шрам. Макнейр дожидается суда, Гарри утверждает, что его приговорят по меньшей мере к пятнадцати годам в Азкабане. Руки полускрыты манжетами. Из-под черного рукава выглядывает краешек серебряной запонки. Нет, Знак мрака наверняка остался, но должен быть сильно поблекшим. Как старая ненужная татуировка, потому что единственный, кто мог ею управлять, уже перестал существовать в этом мире. Как жаль, что не для всех. И мы аппарируем в грязный переулок с разбитыми фонарями и покосившимися вывесками над дверями, украшенными разводами из облупившейся краски. Переулок маггловский - обыкновенный - но вокруг ни души, хотя только-только начало темнеть. Профессор Снейп мчится, не озаботившись даже проверить мое присутствие у него за спиной. Я пыхчу, стараясь поспевать за его стремительной походкой, и припоминаю все бранные слова, которые успела выучить за последний год. Таких оказывается немного. А жаль. Наконец он останавливается перед кирпичным домом, на двери которого красуются потускневшие металлические цифры «18». Восьмерка оторвалась и болтается на нижнем гвоздике. И человек, открывший на звонок, тоже… болтается. Безразмерная серая одежда, расхлябанные движения, бегающие глаза. А за подобную сальную улыбку хочется плюнуть ему в рожу в первую секунду знакомства. Да, профессор Снейп нас представляет. - Эндрю, - отрывисто говорит он и указывает на меня, - мисс Грейнджер. Этот… Эндрю ухмыляется, но глазки не перестают бегать. Рукава закатаны по локоть. - Закончились? - спрашивает он, обшаривая меня взглядом. - Почти, - и профессор проходит мимо него внутрь дома. Я бегу следом, успевая наступить живодеру на ногу - в виде предупреждения. - Мы понаблюдаем. - В скудно освещенной комнате стоят грязные столы и бочки под стенами. Что в этих бочках, я стараюсь даже не представлять. - А мисс, - гадко улыбаясь, спрашивает Эндрю, - не будет шокирована? - Будет, - говорю я, - если вы вашими заляпанными пальцами полезете ко мне. А в остальном - ничуть. Глаза Эндрю лезут на лоб. Профессор Снейп издает странный звук - что-то среднее между фырканьем и шипением. - Приступим тогда, - он поддергивает рукава еще выше и запускает руку в ближайший чан. Дохлые крысы - не самый мой любимый вид существ. Даже магические гамельнские, которые после изгнания из родного города расселились в диком количестве почему-то возле Гластонберийского аббатства. Три крысы, схваченные за хвосты, медленно вертятся, поглядывая на меня погасшими зрачками. - Откормленные какие, видали? - с гордостью спрашивает Эндрю и шлепает их о стол. Толстыми пальцами залезает в глазницы и возится там - долго. Профессор со скучающим видом смотрит на меня. - Давно они сдохли? - интересуюсь я, чтобы не молчать. Слегка подташнивает. Под пальцами Эндрю что-то противно чавкает, и он бросает окровавленные глаза в миску. - Обижаете, мисс. Только двое суток. Я киваю. За двое суток глаза успевают размякнуть до нужного состояния. Когда в последний перед экзаменами месяц профессор Снейп читал лекции по заготовлению компонентов для зелий («И не надейтесь, что вам принесут все в коробке, засушенное и выпотрошенное, мистер Поттер. Придется поковыряться, не сомневайтесь»), все факультеты плевались. Я тоже. Но сведения зазубрила. Эндрю разделывается со следующей порцией многострадальных крыс. Странно, но, несмотря на всю свою магию, от них используются только глаза да хвосты. Остальное можно с легким сердцем скормить соседской кошке. Вскоре миска доверху наполняется отвратительной массой. Профессор Снейп расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, и это поражает меня больше, чем все крысы вместе взятые. Ему душно. И ладони снова стиснуты в кулаки. - Оцените, мисс, - поставщик обращается исключительно ко мне, получив индульгенцию от профессора. На лице моего учителя больше нет насмешки, оно просто застывшая маска. Он явно думает о чем-то другом. Я взмахом палочки очищаю глаза от крови и слизи и высушиваю их. Потом осторожно беру один и рассматриваю серо-черный катышек, бывший когда-то частью живого существа. - Красота! - Эндрю прищелкивает языком, стоя в паре дюймов. - Убеждены, мисс Грейнджер? - мрачно спрашивает профессор. Я не успеваю ответить, так как вмешивается Эндрю: - Это еще что! Я вам рейнских лисят покажу! Профессор собирается возразить, в слабом жесте поднимая руку, но Эндрю оказывается проворнее. Из стоящей рядом бочки он выуживает тушку и кладет передо мной. Рейнские лисята - на самом деле не лисята. Это что-то вроде мышей, только они огненно-желтые, с искрами, пробегающими по шерсти. Их шкура - один из ценнейших ингредиентов. Шкура с искрами. Эндрю быстро режет ножом тельце, обдирая шкуру, которую мы тоже включили в список обязательных компонентов. - Одной пока хватит, - мне удается сказать это твердым голосом. После разорванного тела Оливера Вуда, найденного на поле перед Хогвартсом, это уже не так ужасает. Он заворачивает шкурку в холстину и отдает мне вместе с кожаным мешочком, куда ссыпал крысиные глаза. Профессора Снейпа нет в комнате. Он обнаруживается возле дверей. Ожесточенно трет пальцы, так, что к бледной коже приливает кровь и остаются царапины. Он старается выпрямить пальцы, прекратить их дрожание. Я делаю вид, что не заметила. - Сэр, думаю, наша экскурсия подошла к концу, - заявляю нахально. Он резко вскидывает голову, и черты лица сразу заостряются. - Она удовлетворила вашу неуемную тягу к знаниям? - огрызается он, но это дежурная реплика. Нужного ехидства нет, голос звучит устало. - Вполне, сэр. Очень увлекательно. Сзади раздается рык Эндрю. Профессор отдает ему плату - несколько золотых галеонов, которые тот тщательно пересчитывает и даже пробует на зуб, и распахивает дверь. Воздух на улице кажется пьяняще чистым после гнилых запахов живодерни. И все равно, кофе, хочу кофе. Ничего, что потом не засну. Профессор доставляет меня к двери дома, на прощание обещая: - Завтра вы используете эти столь ценные компоненты сразу в двух вариантах зелья. Пусть ваш тупоголовый аврор и его безмозглое министерство полюбуются нашими темпами работы и проникнутся тонкостью процесса. Хоть Перси приглашай. Но я не против ему насолить. Я не успеваю озвучить эту мысль - он аппарирует. По холлу разносится бубнение миссис Блэк, что-то монотонно рассказывающей Кричеру о былой славе рода в двадцати поколениях. Я говорю Кричеру «брысь!» и угрожаю портрету: - Уважаемая мадам, у меня здесь навалом крысиных глаз, не желаете, чтобы я в вас парочку запустила? Мадам задыхается от возмущения, багровая бородавка на щеке увеличивается в размерах. В следующие пять минут я узнаю много нового об истории своей семьи и их моральных достоинствах, а также о том, в качестве кого я должна существовать в волшебном мире. Под визги я поднимаюсь к себе, сопровождаемая Живоглотом. Кофе так и не делаю. Взамен завариваю чай из трав, в который Живоглот норовит залезть мордой, и жалуюсь коту на жизнь. - Глаза им вырывают, и хвосты. Да не суй рожу, он горячий! А тушку и ты бы скушал, хотя я тебе такого и не принесла бы. Нет, даже не умоляй. Фу, брысь, кому сказала! О чем думала твоя мамаша, согрешив с книзлом?.. Горе ты мое, лучше бы ноги погрел… Живоглот перестает покушаться на чашку с чаем и покорно трется о мои ноги. Он знает, что когда на меня нападает стих пожаловаться, это надо терпеть. И я, нажаловавшись всласть, последней озвучиваю и оформляю насущную мысль: - Нам нужно прекратить это дрожание рук у профессора Снейпа. Я не желаю, чтобы он сошел с ума. Следующие два дня я усиленно перебираю в уме все возможности. Успокоительное зелье, стабилизирующие чары, оберегающий амулет… Нет. Это началось после проклятия, после его заключения в Азкабане под наблюдением Муди и заболевания Драко. Умственное напряжение в сочетании с физической слабостью - не знаю, сколько Круциатусов к нему применили за эти годы, но я наверняка сбилась бы со счета. Плюс следствие по делу Дамблдора. Плюс его постоянные издевательства над нами на уроках. Плюс еще масса всего, что мне знать не положено. Но если попытаться… Я лихорадочно просчитываю, как, что, где, перетирая сушеную шкурку лисенка. Скоро, скоро… я чувствую, что могу найти правильный ответ. Но все расчеты быстро разбиваются, когда из руки профессора, нарезающего корень наперстянки, выскальзывает нож и с глухим звоном падает на пол, откатываясь на середину комнаты, к котлу. Он смотрит на нож полными ужаса глазами. А я смотрю на него и понимаю, что не отступлюсь. Он должен орать на меня. Он должен стремительно летать по коридорам, отпускать язвительные реплики в адрес бледнеющих студентов, неуважительно размахивать пергаментами у меня перед носом, огрызаться на Ремуса и Муди, в конце концов, но только не это. Только не эта беспомощность, приводящая меня в тихое бешенство. Он должен оставаться таким, как был. Пусть хоть что-то остается, шепчу я, не в силах оторвать взгляд от ножа и нарушить неестественную уродливую тишину. И, словно в ответ на мои молитвы, в щель в дверях протискивается яркое рыжее пятно - мой кот, которого вдруг хочется расцеловать. Он важно проходит в комнату, резко мяукая, и мы вырываемся на свободу. Профессор Снейп кричит на кота, я вторю ему, приговаривая «убирайся лучше, не вовремя ты, котяра», и под шум профессор быстро призывает нож, а я делаю вид, что не замечаю этого и все, что произошло раньше, - просто досадное недоразумение, сотканное из моего плохого зрения. Но мне неуютно целый день, эта картина стоит перед глазами. Я могу сколько угодно не любить его, но уважала всегда. Он - как константа, он не может изменяться. Я должна найти способ - и ради самой себя тоже. Через несколько дней я совершаю глупую ошибку, которую не собираюсь исправлять. Артур Уизли здесь. Прибыл вместе с Роном и Фредом - последнего занес на руках. Фред лежит на диване в гостиной, похудевший и какой-то выцветший. Рон сидит в ногах у брата и поспешно отводит глаза при моем появлении. - Привет, - говорит Фред и слабо похлопывает по покрывалу рядом с собой, - садись, Гермиона. Как дела? Не заспиртовалась еще? Я сажусь, спиной чувствуя присутствие Рона. - А ты все шутишь, - отвечаю, борясь с неуместной жалостью-нежностью. - Проходила я мимо вашего магазина вчера. Вы совсем с Джорджем рехнулись? Игрушечный соплохвост! Вы хоть игрушечных винторог выпускать не собираетесь? - Гы-гы, - оценивает мое остроумие Фред. - А это идея. Если что, мы тебе за авторские права заплатим, если не будешь щекотать меня своими холодными пальчиками… ох! - Ничего, потерпишь, - как можно беззаботнее отвечаю, расстегивая его клетчатую рубашку, - надо. У Фреда на животе зеленые пятна - значит, его тело сопротивляется заклятию. С трудом, но сопротивляется. Он у нас вообще самый живучий. Драко куда хуже. А Ромильде Вейн даже ее десятая часть крови вейлы не помогает - гаснет, как свечка. - Как он? - от книжных полок спрашивает Артур. - Сопротивляемость неплохая, - уклончиво говорю я. - Ты зелье для циркуляции крови регулярно пьешь? Молодец. Сейчас придет профессор Снейп, подвергнет тебя пыткам. - А я пыток не боюсь, - Фред пытается шаловливо подмигнуть. - Ну-ну, - отвечаю я, - и не таких уламывали. Вон Пивз переполох в классе зелий недавно устроил, так висел потом неделю распятый на стене - в качестве наглядного пособия. Страшно? Фред кашляет. Смеется, то есть. - И что, он не дергался и не пел противных песенок? - Нет, - говорю я, - вел себя как… Как он себя вел, закончить я не успеваю - врывается профессор Снейп. Иногда мне кажется, что он перемещается даже не с помощью магии, а совсем уж… не в мире сем. - Артур, - он коротко наклоняет голову в знак приветствия. - Мистер Уизли. Фред. Это была большая уступка с его стороны - после просьб Артура, разумеется, - называть Фреда по имени. Фреду спокойнее, когда к нему обращаются так. Чуть легче становится болеть, сказал он мне как-то. А Рона до сих пор называет официально. И правильно, он не болен. - Осмотрели? - это мне. - Да, - рапортую, и хочется вытянуться в струнку, до того строгое и мрачное у него лицо. - Признаки сопротивляемости. Он отстраняет меня (а вернее - отпихивает от дивана) и сам садится на край и инспектирует эти зеленые пятна. Нашу единственную надежду. Затем расспрашивает - подробно, до малейших деталей, самого Фреда, его отца и даже иногда Рона. Из него вышел бы отличный колдомедик, ведь зелья и лечение взаимосвязаны. Но зеленые синяки не спасают. С каждым ответом профессор мрачнеет все больше и больше. И есть от чего. Хорошо, что Фред не разбирается в зельях и их влиянии на организм. Я слышу, что говорит он в ответ на расспросы, и с трудом удерживаюсь, чтобы не зарыдать. Зелья задевают его оболочку, но процесс угасания не останавливают. И даже замедляют не так сильно, как мы рассчитывали. Фред глядит на профессора блеклыми водянистыми глазами и пытается улыбаться. Улыбка выходит кривоватая и неуверенная - пародия на улыбку, тьфу. Мне говорили, что он на уроках зельеварения в школе и то улыбался веселее. - Все, - подводит итог профессор. - Мисс Грейнджер, то же, что и раньше, плюс настой зверобоя. Артур, на два слова. Они отходят к окну и очень тихо беседуют. Фред интересуется: - И что это? Я успею выпустить игрушечных винторог? А зверобой зачем? - Успеешь, - успокаиваю я, мучительно молясь, чтобы мое лицо оставалось спокойным, - куда ты денешься со своими талантами. А зверобой - это для компресса на твою татуировку. Чтобы выводить постепенно, уже можно. Она сначала пошипит, но ты не обращай внимания. - Так просто? - удивляется Фред. - А я думал, что-нибудь заковыристое. - Ага, - отвечаю я, - мы умные, мы опытным путем установили. И вообще, не пререкайся со старшими! Вру и не краснею. Ложь во спасение. Настойка зверобоя - это условное название для зелья, состава которого я и сама до конца не знаю. Профессор принес его вчера и проверил на себе в моем присутствии. Расстегнул пуговицы, закатал рубашку до локтя и плеснул на метку. Змея завертелась, а у профессора Снейпа перестали дрожать руки, потому что он обеими вцепился в спинку стула. Змея чуть побледнела. Но боль, скорее всего, была адская, так как он налил в флакон две капли настойки зверобоя и плеснул снова. Боль судя, по его лицу, стала терпимее. Он привел в порядок рубашку и сюртук, застегнулся на все пуговицы, поставил флакон на полку и проскрипел: - Мисс Грейнджер, это зелье отныне следует называть настоем зверобоя. И да, крышка флакона открывается только в моем присутствии. Он ушел, а я собрала те полкапли, что остались на горлышке, и разложила на ингредиенты. Определить смогла только половину - тридцать семь, но и этого хватило для общего представления. Такому не учат, такое создают на грани светлой и темной магии. Возможно, этому зелью удастся нейтрализовать метку. Фред выступит подопытным кроликом, но знать об этом ему не нужно. Зачем лишние волнения? Артур внимательно слушает наставления моего учителя. Рон помогает Фреду застегнуть рубашку. Я поднимаюсь и иду в лабораторию, где снимаю с полки красивый флакон. Приношу в гостиную и только там аккуратно переливаю в захваченный с собой пузырек. - Вот, - показываю Фреду, - это на неделю. Как разводить - знаешь. Фред и вся его семья теперь специалисты по разбавлению и применению концентрированных зелий. - Компресс на… картинку. И терпи, больно - будет. - Куда я денусь, - и Фред грустно улыбается. Боли в его жизни в последнее время достаточно. Я не могу видеть его таким и, набравшись храбрости, сжимаю его ладонь. Профессор Снейп заканчивает наставления. Артур подходит к сыну. Поднимает его на руки. Фред машет нам на прощание, и они исчезают в пламени камина. Рон шагает за ними. Я оборачиваюсь, но профессора уже нет. Наверняка улетел в лабораторию, чтобы кто-то из находящихся в доме к нему не пристал. У нас сегодня полно народу. На кухне топчется Тонкс, Кингсли воюет с боггартом на четвертом этаже, Луна с Симусом роются в библиотеке, выясняя, в каком году впервые был раскрыт заговор мандрагор против министерства. Ну и миссис Блэк с Кричером и котом. Я бы тоже скрылась. Я прячу флакон в карман и направляюсь в лабораторию. Но не дохожу. В темной нише окна, в двух футах от двери, стоит профессор. Стоит и смотрит на свои дергающиеся руки. Неподвижно и бездумно. И я делаю ошибку - подбегаю к нему и, не говоря ни слова, растираю ладони, глажу пальцы, чтобы унять эту дрожь, сильно и даже жестоко, разминая каждую фалангу, каждый нерв. Он поднимает на меня глаза. Я застала его в минуту унижения, и этого он никогда не простит. Но я продолжаю разминать суставы, и он не отнимает рук, смотря тяжелым свинцовым взглядом. Он мог бы прогнать или даже ударить меня, но он молчит. Я не знаю, поможет ли мое несвоевременное и непрошеное вмешательство, но не отпускаю, пока к его обычно бледным рукам не приливает кровь, а пальцы, безвольно лежащие в моих ладонях, утрачивают нездоровую дрожь. Тогда я отступаю и прохожу в лабораторию. Убивайте меня, профессор. И он убивает - парой слов или презрительным молчанием. За полчаса доводит до слез, которые я глотаю, отворачиваясь, и аппарирует в Хогвартс, оставив без внимания кулинарные потуги Тонкс. Я пережевываю рагу, парадоксально отмечая, что она научилась готовить, вежливо реагирую на подшучивания Симуса над неизменными кроссовками Кингсли и плетусь к себе, запустив в миссис Блэк оглушающим заклинанием. Живоглот сопровождает. А я даже не жалуюсь - быстро реву в подушку, чуть-чуть, самую малость, бреду в ванную и вытираю полотенцем слезы, смотрясь в зеркало. Губы распухли от постоянного покусывания. Глаза чересчур блестят. А чего ты ожидала, грубо спрашиваю я себя в зеркале. Думала, бросится на шею от благодарности? Нет, не думала, честно отвечаю. Я даже представить этого не могу. А чего тогда? Прямого и откровенного указания на свое место я ожидала. То, что он обрушит на меня потоки жестокого сарказма по этому поводу. Но не этого обвиняющего в унижении взгляда. Дура, дура. Я хлопаю себя по щекам. Где была твоя хваленая гриффиндорская смекалка? В кровати по мне топчется Живоглот. - Утешитель полосатый, - бурчу я, лениво сгоняя. Живоглот не уходит. Он знает, что я не всерьез. И его топтание помогает осознать одну простую вещь. Пусть на несколько минут, пусть очень кратко, но дрожание прекратилось. Я добилась своего. И слезы мгновенно высыхают. Он устраивает мне настоящий ад. Гоняет за ингредиентами на Диагонн-аллею, заставляет, после долгих препирательств с Перси, достать книгу о магических знаках из Потайной секции библиотеки министерства, принуждает пересчитывать формулы. И так неделю. И все потому, что я не оставляю попыток. Я еще раз растираю ему руки - вечером, возле двери в кухню, после того, как заметила, что ему трудно переворачивать страницы. Он снова не отстраняется, но работать с ним все труднее и невыносимее. В конце недели я аппарирую в Хогвартс - повидать директора Макгонагал. Минерву. Никак не привыкну. Профессор куда-то исчез за нужными ему книгами (подозреваю - в поместье Малфоев), а я хочу отдохнуть. Хогвартс на каникулах непривычно пуст. Я заглядываю в Большой зал. За гриффиндорским столом чинно сидят и беседуют Кровавый Барон и Почти Безголовый Ник. При моем появлении сэр Николас почтительно откидывает голову в поклоне. - Моя милая леди Гермиона, я счастлив лицезреть вас в этих стенах вновь. - Да, - грохочет Барон, - м… вы, миледи, всегда казались мне наиблагоразумнейшей из всей этой гриффиндорской ватаги. С призраками я дружу. Поэтому склоняюсь в образцовом реверансе (и откуда только во мне эти елизаветинские манеры?) и смиренно ответствую: - Я польщена, благородные сэры. А могу ли я осведомиться о вашем здравии и настроении? - О, отлично, - благодушно восклицает Ник. - Летом Хогвартс всегда действует на меня умиротворяюще. - Сэр Ник, мисс, - хрипит Барон, - это все лишь передышка. Я набираюсь сил, дорогая мадам. - А как поживает этот негодник Пивз? - продолжаю расспросы я. - Надеюсь, сей возмутитель спокойного духа с легкостью усмирен вами, достопочтенные сэры? Призраки приосаняются. Кровавый Барон раздувается от гордости и сообщает: - Позвольте представить вам дело рук наших, мисс. Он дергает за невесть откуда взявшуюся невесомую цепь, и из стены выплывает Пивз, связанный от макушки до… чем он там заканчивается. На такое слабой девушке полагается восторженно всплеснуть руками и разразиться беспредельной лестью в адрес джентльменов - привидений то есть. Я с честью справляюсь с этой задачей, поражаясь собственному красноречию. Пивз вертится. - Не подскажете ли, верные сэры, - когда призраки выслушивают все положенные комплименты, спрашиваю я, - где директор Макгонагал? - Она у себя, - важно говорит Кровавый Барон, - много дел. - Пароль - хаггис, - подсказывает сэр Николас. - Я вижу, шотландское нынче в почете? Призраки немедленно соглашаются. Их генеалогия (а на шестом курсе я основательно в ней покопалась) изобилует шотландскими родственниками. - Миледи, - церемонно вещает Барон. Сэр Ник дьявольски соблазнительно шевелит бородкой. Моего терпения хватает ровно на шесть разворачивающихся лестниц, а затем я вытаскиваю палочку и призываю их. Знакомая горгулья внимательно вытягивает ухо и отпрыгивает в сторону, открывая проход. И я захожу в кабинет. Вазочка с лимонными дольками больше не стоит на столе. Вместо нее я вижу чашку из тонкого китайского фарфора. В чашке дымится зеленый чай. А за столом сидит Минерва. У нее такой же строгий взгляд. И остроконечная шляпа. И резкая речь с твердым «р». Только к столу прислонена палка из самого крепкого магического самшита. И встает она очень медленно. И еще одно новшество: маленький столик и два кресла перед камином. В них мы и усаживаемся. Директор Макгонагал левитирует чашку, а мне эльф приносит тыквенный сок. Я его разлюбила к концу школы, но покорно пью. - Все еще упорно работаешь? - спрашивает она после взаимных приветствий. - Это очень ответственная задача. - Я уверена, Минерва, и не отступлюсь, - мы опускаем половину фраз, зная, что и так понимаем друг друга. - Я никогда не сомневалась, - в ее голосе звучит гордость. Спасибо. - Если бы нам не мешали. Профессор Макгонагал фыркает, как кошка. Пара портретов просыпается. Дамблдор мирно дремлет и, кажется, даже похрапывает. - Вы и так сделали большую уступку, согласившись готовить зелье под эгидой Ордена и в его штаб-квартире. Если бы это происходило в личных апартаментах Северуса… - … то Министерство не заглянуло бы дальше двери, - заканчиваю я. - Именно. Аластор шипит, конечно? - Конечно, - подтверждаю. Мы беседуем о больных. О Ромильде, которая вдруг проявила невиданную настойчивость, пошла наперекор воле родителей и согласилась, наравне с Фредом, принимать любые экспериментальные лекарства из наших рук. О Драко, которому приходится лежать в Св. Мунго - ему, отпрыску высокомерного древнего рода! - потому что в уилтширском особняке ему вряд ли получится обеспечить надлежащий уход. О наших полуудачных-полупровальных исследованиях. - Не сочти мои слова бездушными, - замечает она, - но это соревнование со смертью. И твой наставник воспринимает его именно так. - Это соревнование убивает его самого. - В какой-то степени. - Вы полагаете, найдя зелье, он удовлетворится сделанным и прекратит доводить себя до самоубийства? Глаза Минервы темнеют. - Я знаю, как с ним обращались в Азкабане. И состояние Драко для него - большой удар. Ничего хорошего Северусу это не приносит, но он отвергает любую помощь. - Вы знаете, что у него дрожат руки? - без обиняков спрашиваю я. Она кивает и выглядит при этом удрученно. - К сожалению. Но успех ваших исследований - единственное, что принесет спасение не только пораженным заклятьем, но также и ему. Я колеблюсь, перед тем как произнести следующие слова, и Минерва опережает: - Что ты хочешь попросить? Ее серо-зеленые глаза смотрят на меня понимающе, и я решаюсь. - Я считаю, что нам нужен шотландский брюсовский мох. Она выжидает несколько секунд. - Формула? - Клянусь не видеть и не слышать, забрать с собою и не знать, - говорю я, и выхода нет. Она поглаживает подбородок двумя пальцами, затем хлопает ладонью по подлокотнику кресла. - Хорошо. Если ты разведала и о мхе, и о формуле, то сумеешь постоять за себя. Я дам портключ. Ты ведь не спрашивала разрешения у профессора Снейпа? - Он убьет меня. На ее губах играет улыбка. - Вполне вероятно. - Она достает из ящика стола старинную серебряную монету на шнурке. - Портключ перенесет тебя обратно, по выбору, как только ты найдешь мох. И, как хранитель этого портключа, я имею право предупредить только об одной детали, не указанной в легенде: там змеи. - Змеи? - Мое сердце ухает в пятки. - Да, святой Патрик туда не добрался. Будь осторожна. Зараза, говорю я, посылая мысленные проклятия Альберу Великому, а раньше написать нельзя было? И со вздохом забираю портключ. - Лучше возвратись к себе, - слышу я издалека голос Минервы, а затем меня затягивает в воронку, и через мгновение я вываливаюсь на подушку из зеленой травы. Трава высокая и сочная. Глупость, думаю я, если здесь должен быть мох, то при чем тут ярко-зеленая - по глазам бьет - трава? Ну да, издевается внутренний голос, ты хочешь прослыть умнее святого Патрика? Я поднимаюсь с колен, отряхиваю мантию - широкие рукава очень романтичны, но для прогулок по лесу не подходят совершенно - и иду в направлении, указанном портключом. Он работает еще и как компас. Заодно размышляю. Естественно, шотландский брюсовский мох не имеет ничего общего ни с Шотландией, ни с прокаженным королем Робертом. В самом деле, заповедный лес - а точнее, болото - находится в Ирландии. По крайней мере, так полагают авторы всех, даже наидревнейших книг по гербологии, потому что проверить невозможно, добираются сюда только через портключи, хранящиеся в нескольких шотландских кланах. Да, неразбериха царит жуткая, нервно хихикаю я, разглядывая уже мрачноватый серо-зеленый пейзаж из трав и кустиков, среди которых начинает попадаться подозрительно мягкая земля. С одной стороны, если это в Ирландии, значит, святой Патрик в своем неискоренимом усердии наверняка поблагословил даже самые отдаленные топи и трясины, изгнав с изумрудного острова змей. А с другой, если портключа ему никто не давал - а кто об этом позаботился, судя по словам профессора Макгонагал?.. Неутешительно. Я спотыкаюсь о какую-то кочку. Я не люблю змей. И они платят мне тем же. Шипят, бросаются, пытаются укусить. Нет, я не о профессоре Снейпе, я о настоящих скользких и противных рептилиях. Нападали эти пресмыкающиеся с переменным успехом - я успевала произносить либо оглушающее, либо останавливающее заклятие. А здесь магия не действует, болото заповедное. Единственное, что я смогу сделать палочкой - это ткнуть ею змее между глаз. Или в хвост. Что никоим образом не спасет. Я продираюсь какие-то сучья. Да, болото есть. И на нем мох. Только с одной поправкой - мох разный. Под этим кустом гэльский, а возле той кочки и вовсе аквитанский. Все, как полагается в запретном месте. И еще камыш, сквозь который я продираюсь, проклиная волшебную моду со времен Мерлина и до сегодняшних дней. Если профессор Снейп таким образом добывает ценные ингредиенты, то неудивительно, что он так угрюм, думаю я и снова невпопад хихикаю. Дурацкая мысль. Но мне очень страшно. Я разглядываю каждый кустик, каждый ярд этого проклятого болота, ползая на четвереньках по противной зеленовато-коричневой земле, нехорошо прогибающейся под моим весом, и в любой момент ожидая услышать еле различимое шипение за спиной… или в дюйме от уха… или прямо перед носом. Трусиха, безжалостно обзываю сама себя. Где же ваша гриффиндорская храбрость, вспоминается провокационный вопрос Люциуса Малфоя, когда мы столкнулись с ним через три дня после смерти Волдеморта в Дувре, возле портовых доков. Тогда я его попросту оглушила. А сейчас, кротко отвечаю, закончилась храбрость. Срок хранения истек. Теперь я боюсь - особенно здесь, где все зеленое и хмурое, и солнца нет, и благословенный святой забыл ступить и избавить род человеческий от змей… Я вычитываю эти слова как молитву, когда глаза различают характерные сине-коричневые разводы на следующей кочке. Огромным усилием воли я удерживаюсь от победного вопля. Этот мох нельзя спугнуть. Он очень обидчив и теряет силу, если наброситься на него и выкопать, не попросив разрешения. Я становлюсь перед ним на колени, в грязь, и осторожно подношу руку к верхушке кочки. Маленький мой, нежный, родной… слова даются с трудом, мне плохо, я не умею их произносить - уже не умею. Но мох смотрит трогательно-застенчивыми темными росточками, и сердце обливается кровью - я не хочу причинять ему боль. Мне жаль, маленький, прости, прости, прости, помоги… Слезы текут по щекам, и я самыми кончиками пальцев глажу его. И мох откликается на мой плач - я вижу, как подушка поднимается, а по синему настилу проходят трещины, он показывает, сколько можно забрать. Спасибо тебе, спасибо, чудо мое, благодарю тебя, святой Патрик и король Брюс! Дрожащими пальцами я отрываю указанный кусочек от земли и заворачиваю в льняную ткань. Потом низко кланяюсь, еще раз выражая признательность чудесному мху, и… Она шипит, негромко и спокойно. Голова змеи раскачивается в дюйме от руки, держащей мох. Узенькие глазки смотрят на меня пристально и осуждающе. И я смотрю на нее - не мигая. Я не знаю, что это за змея. Но и неважно. Время течет медленно, секунды растягиваются в часы, пока я размеренно думаю, сколько мне понадобится, чтобы поднять другую руку с колена и опустить в карман за портключом. И позволит ли она этот маневр. Словно со стороны я вижу, как змея изящно, словно в танце, изгибается, высовывает язычок, вытягивает его, чуть опуская голову, и кусает в вену на запястье. А я чувствую под пальцами холодную материю мантии, затем - отшлифованную поверхность монеты, и перед глазами плывет. Меня выбрасывает на пол комнаты в доме на площади Гриммо. Живоглот противно мяукает с кровати, и шерсть у него встает дыбом. Я бросаюсь к прикроватному столику, где в верхнем ящике лежит камень безоара.