Работа над ошибками

Две недели пролетают незаметно. Порой приходит Молли, чтобы приготовить бедной девочке (то есть мне) приличной пищи на пару дней. Она отказывается принимать тот факт, что я умею готовить. Перси ворчит через камин, по вечерам пытаясь напроситься в гости. Тонкс бегает по дому, роняя чашки, ложки, зонтики и улетучиваясь так же быстро, как и появилась. Иногда по утрам навещает Ремус, выпить какао и проверить мое настроение. Они приходят и уходят, почти не задевая моего сознания - я намеренно стараюсь не прислушиваться и не замечать их лиц, чтобы сберечь себя для главного. Мы работаем. Опять. Только на этот раз надежды больше. Мы даем нашу основу Фреду, накладывая на нее, словно краски на белый холст, другие настойки и редкие лекарства. И Фред начинает шевелить отнявшейся за неделю до этого правой рукой. Молли охает, сползая по креслу, а у Артура глаза становятся невыносимо синими - как васильки. Профессор Снейп неподвижно стоит, глядя на Фреда, и только его пальцы с силой вертят запонку на манжете, едва не вырывая ее с мясом. Это победа. Мы начинаем курс лечения дл других - для Ромильды, Парвати, Маркуса. Профессор сам относит зелья Драко, все еще не допуская меня. Теперь все зависит от них самих, от того, насколько их организм поддался действию Знака мрака. И самый уязвимый - Драко. Поэтому профессор так ревниво оберегает его посторонних взглядов. Он приходит ко мне почти каждую ночь. Не знаю, что он думает обо мне днем, в лаборатории, когда мы сосредоточены на записях и ингредиентах. Мы больше не огрызаемся друг на друга по мало-мальски подходящему поводу, теперь мы в основном молчим. Или обмениваемся репликами по делу. Или, если есть причина для ссоры, используем только самую отточенную иронию и остро жалящий сарказм. Это новая форма противостояния. И иногда я теряюсь. Он вполне мог бы сказать, что я шлюха. Но он не говорит. В его движениях есть странная нежность. Я не хочу признаваться даже самой себе, но, когда ночью он выписывает языком узоры на моей груди, мне порой кажется, что - вот, это и есть настоящее, то, чего я не чувствую. Он воспитал мои привычки, я выучила его предпочтения. Он терпеть не может прикрываться одеялом, он хочет видеть меня всю. Он прикрывает глаза, когда я целую его шрамы на груди - а их много, очень много - но не позволяет прикасаться к длинному белому шраму на бедре, старому и еле заметному. Он знает, что меня не нужно ждать, и я повторяю ему об этом каждую ночь. Он знает, мне нужно прижаться к нему всем телом, до кончиков пальцев на ногах, и только тогда я успокаиваюсь. Он видит, что иногда я краснею - фиалка дает достаточно света. Он стонет, когда приближается разрядка - глухо, зарывшись лицом мне в волосы, или глядя прямо в глаза, так, что наши волосы все равно соприкасаются, и если возбуждение слишком сильное, и ему трудно сдерживаться, он хныкает, как ребенок, и я улыбаюсь робко, кладу его голову себе на плечо и снова повторяю: - Не думайте обо мне. Он уходит, когда я засыпаю. Я еще нахожусь где-то на грани между сном и реальностью, когда он поднимается, одевается и покидает комнату. Я слышу шорох одежды и однажды даже вижу, как он надевает сюртук, методично застегивая все пуговицы. Зачем? Его комната в шаге от моей. Сейчас он редко аппарирует в Хогвартс. Я боюсь признаться себе, что привыкла к его телу, к нему рядом. Нет, это не зависимость, и даже не секс - я, привыкшая раскладывать все по полочкам, проанализировала и это. Это его молчание. Разделение на день и ночь, к которому приспосабливаешься слишком быстро. Это что-то от собственности - знать, как выглядят его руки, не прячущиеся под рукавами мантии, такими их больше никто не видит. То, что он не задает лишних вопросов - хотя бы пока. Это словно две стороны одной монеты. Днем я редко вспоминаю (или хочу вспоминать) о нашей… близости, даже находясь в лаборатории, а ночью для меня не существует несправедливый и желчный учитель. Только бы не сойти с ума. А для него? Порой я задаюсь вопросом - неужели никто не догадывается, что между нами происходит? Поведение профессора Снейпа мало изменилось. А мое? Я не вижу себя со стороны. Неужели Ремус, с его вечным стремлением оберегать и опекать меня, ничего не понял? У меня припухшие губы по утрам. Мне раньше казалось, что такого рода… связь меняет людей. Может быть, не в нашем случае. А другие? Мой Гарри, носящийся по шотландским горам за оставшимися Упивающимися, Тонкс с ее постоянной рассеянностью и парадоксальным аврорским чутьем, Перси с его министерским нюхом? Замолчи. Ты - не важная персона, на тебя не часто обращают внимание. Мы так искалечены войной. Мы предпочитаем не замечать, чтобы не обнаружить еще больше. Нам хочется верить в лучшее, и ради этого мы смотрим сквозь пальцы порой, надеясь, что со временем все вернется на круги своя. Что Фред снова обретет веснушки, Маркус - сознание, профессор Макгонагал - твердость походки, я - душевное спокойствие. А я… я стала так равнодушна ко многому и нетерпима еще к большему, что припухших от поцелуев губ никто и не видит. А смятые простыни утром я поправляю сама. Я боюсь представить, что будет, когда наша совместная работа закончится (как закончится? чем?). Я остаюсь его ученицей еще два года. Но я гоню от себя эти мысли. Надо жить настоящим. Будущее - это роскошь, для многих из нас непозволительная. Мы стараемся купить его для других, порой - ценой собственного разума. Боже мой, думаю я однажды вечером, глядясь в зеркало в ванной, неужели мне девятнадцать? Я чувствую себя намного старше. Лет на тридцать. Не по опыту, а по усталости. И пытаюсь смыть эту усталость под струйками воды в душе, под потоком ветра, врывающегося в открытое окно, подставляя лицо, под его поцелуями. Не получается. Может быть, когда-нибудь получится. Я прогоняю такие мысли. Слишком мучительно. Мы погружаемся в работу, и скоро весь мир перестает существовать. Остаются только сухие лепестки, шуршащие под пальцами, прозрачный, как слезы, березовый сок, густая темная кровь, которую мы добавляем в зелье, ритуально порезав друг другу пальцы. Я с особенной остротой начинаю различать три звука: четкий и одновременно глухой стук ножа о разделочную доску. Тихое бульканье котла. И негромкое звяканье ложечки, когда ее откладывают на блюдце, помешав чай. Кажется, я выпила несколько котлов чая. И профессор Снейп тоже. Иногда он часами сидит над записями с чашкой чая в одной руке и пером в другой. А я теперь готова пить чай как угодно - хоть с гнилыми листьями, потому что от испарений пересыхает горло. Я глотаю темную жидкость, не ощущая и аромата, ни вкуса, и возвращаюсь к работе. И даже Живоглот не покушается на наше добровольное затворничество. Это ежедневное повторение - пергаменты, зелья, проверки - затягивает. Так продолжается довольно долго, две недели. Пока не умирает Ромильда. Ремус переступает порог лаборатории нерешительно, словно чувствуя свою неуместность здесь. Профессор Снейп отрывается от созерцания котла и удивленно поднимает бровь. Свидетельства Ремуса в деле о баньши так и не потребовалось, хотя заслуженный нагоняй от Тонкс он получил. Тонкс он рассказал - хотя бы потому, что она его невеста, и, как ни странно может показаться на первый взгляд, умеет держать язык за зубами. И ввязываться в антиминистерские авантюры, несмотря на аврорское звание. Ремус переводит взгляд на меня. - Что случилось? - Он очень бледен. Ремус вздыхает. - Ромильда умерла, - сообщает он без предисловий. - Как умерла? - переспрашиваю я. - Вчера она улыбалась. Ремус качает головой. - Она умерла, Гермиона. Северус, - обращается он. - Это… точно? - раздается хриплый голос моего учителя. - Да. - Когда? - Час назад. Ее родители немедленно связались с госпиталем Святого Мунго и Минервой. - От… отчего? Вопрос звучит глупо. Умереть она могла только от проклятия. - Сейчас целители проводят обследование. В госпитале. Это наваливается, как… Мне становится душно. Профессор Снейп рвет пуговицу с рукава сюртука, и звук раздираемой по живому ткани заставляет вздрогнуть. В одну секунду он оказывается у двери. - Мисс Грейнджер, вы остаетесь здесь, - приказывает он не терпящим возражений тоном. И хлопает дверью. Ремус идет за ним. - Я думаю… мы в Мунго. - Иди, иди, - я не могу говорить, - иди. Я здесь… иди. Я еще соображаю достаточно, чтобы наложить останавливающие чары на собирающийся кипеть раствор. Испорчу, если стану его варить. Потом выбираюсь из лаборатории к себе. Я ощупываю вычурную деревянную раму окна. Холодное прикосновение отрезвляет. Забираюсь с ногами на подоконник и цепляюсь за задвижку. Живоглот устраивается на коленях. Я вчера была у Ромильды. Она улыбалась. Слабо, но все-таки. И попросила яблоко. Ее мама чуть не заплакала от радости. У Ромильды давно пропал аппетит, а теперь она сама захотела яблоко. Я нарезала его дольками. Я ожесточенно тру пальцами виски. Это неправильно, Ромильда не заслужила смерти. Она должна была выздороветь, пойти в школу, влюбиться в очередного квидичного ловца. Да почему же?? Сколько я так сижу? Не знаю. Но скрипит отворяемая дверь, и Тонкс осторожно ступает по ковру. Она подходит и обнимает меня за плечи. В другой раз я бы отшатнулась и убежала. Но сил нет. Она присаживается рядом на широкий подоконник, не размыкая руки, и мы сидим голова к голове, соприкасаясь лбами, не говоря ни слова. По щекам Тонкс текут слезы. Счастливая. А я плакать не могу. - Черт, - наконец шепчет она. - Так нельзя. Я только киваю. - Она слабая была, да? Я снова киваю. - Но ведь все было так хорошо! - Это… нельзя предсказать, - я обретаю голос. - Понимаешь… у каждого по-разному. Она не выдержала. - Черт, - всхлипывает Тонкс, - но ведь она нас младше. - И это никуда не годится, - соглашаюсь я. Мы молчим еще. - Они вернулись? - Угу. - Уже почти стемнело. - Пришлось их силком из госпиталя выпихивать. - Где они? - В гостиной. Там такая тишина - как в гробу. Ой… - осекается Тонкс. - Я пойду… посмотрю. - Ага, - отвечает она, будто так и надо. - Если что - гони моего, ладно? Я на кухне подожду. Мы на цыпочках спускаемся по лестнице. Хорошо, матушка Сириуса спит. Иначе я не поручилась бы за целостность ее портрета. Тонкс бредет на кухню. Я прохожу мимо гостиной, не решаюсь заглянуть. Нет, сначала проверю зелье. Его послезавтра принимать Фреду и Парвати. Зелье в порядке. Я отрываю взгляд от котла и натыкаюсь на скрученный в трубочку пергамент с синей печатью Св. Мунго. Заключение сухо и немногословно. Общее истощение организма, вызванное проклятием, низкая функциональность сердечно-сосудистой системы, вызванная этим остановка сердца. Легкие, за состояние которых мы так опасались, почти в норме - благодаря последнему зелью. Но сердце отказалось биться. Я сворачиваю пергамент и аккуратно перевязываю его черной ниткой. Формально нашей вины в ее смерти нет. Ну и что? От этого мне легче? А профессору Снейпу? Что он считает? Я хочу знать, что он чувствует. Дура. С чего бы вдруг? Я возвращаюсь и заглядываю в гостиную. Там, при скупом изменчивом свете камина, в креслах сидят профессор и Ремус. На столике между ними бутылка с Огденским огневиски, почти пустая, и наполовину полный стакан. Ремус полулежит, прикрыв глаза и вытянув ноги. Седина в его волосах видна отчетливее, чем раньше. На его лице - гнев. И боль, и еще что-то - вина, и злость, может быть. На кого? На себя? На всех? Профессор Снейп держит стакан с огневиски в руке, глядя в огонь, и выражение лица у него… горькое. Как будто он что-то потерял. Не знаю, я не копалась в его душе. Может, я приписываю ему свои переживания. Лучше бы они дрались. Ругались, предъявляли друг другу претензии, наставляли палочки. А это общее молчание меня пугает - еще больше, чем тогда, на кухне. От этого начинают дрожать руки. Я тихо прикрываю дверь, оставляя их одних. - Что там? - вскидывается Тонкс, нервно катая яблоко по столу. - Сидят, - говорю я. - Напиваются. Она вздыхает. - Пусть напиваются. Главное, чтобы проклятиями не бросались. Считаешь, это нормально? - она поднимает на меня глаза. - Нет, - отвечаю я. - Но ты предпочитаешь, чтобы они рыдали? Иди домой, Тонкс. Ничего с Ремусом не случится. И с профессором тоже. В крайнем случае, я их растолкаю. А сторожить не имеет смысла. - Угу, - понуро мычит Тонкс. - Я все равно заснуть не смогу. Я отбираю у нее яблоко. - При чем тут это? Иди, иди. Она аппарирует. Я неспешно раздеваюсь, снимая надоевшую за эти недели рабочую мантию. Расчесываю непослушные волосы. Только после душа они становятся хоть сколько-нибудь управляемыми. Живоглот желает попрыгать на постели, когда я забираюсь под одеяло, но я слишком устала. - Не сегодня, рыжий мой, - бормочу я, вытирая непрошеные слезы, которые одна за одной наконец катятся по щекам, - не сегодня, солнце. Он понимает и послушно ретируется в корзину. Кот - единственный, кто знает о наших ночных встречах. Странно, правда? Я тоже не могу заснуть. Тягучее, как карамель, время не отпускает. Я долго гляжу на фиалку, переворачиваюсь с боку на бок, встаю открыть окно. Все давит. Я мечусь на постели, отбрасывая одеяло, и успокаиваюсь очень поздно - просто потому, что нет сил. Измотанность и слезы берут свое - я разжимаю кулаки и закрываю глаза. Когда передо мной начинают витать туманные образы, и мысли утрачивают остроту и четкость, я слышу шорох, словно кто-то мягко ступает по ковру. Кровать прогибается под весом, и я ощущаю теплое дыхание на плече, и его руки обнимают меня за талию. Я не слышу запаха огневиски. Может, они приняли похмельное зелье, а может, и выпили не так много. Его губы опускаются на мое плечо, он прокладывает дорожку поцелуев до шеи, играет с мочкой уха языком и останавливается. Он ждет меня. А мне нужны его теплые ненавязчивые прикосновения. Я поворачиваюсь и прижимаюсь к нему, полусонная. Он почему-то гладит меня по щекам, и это такой домашний жест, - пока я не вспоминаю, что на щеках наверняка остались следы слез. Волосы падают на лицо. Он их отводит. У него на правом плече безобразный шрам - красный, набухший и неровный. Раньше я избегала смотреть на этот рубец. Сейчас я прикасаюсь к нему губами, провожаю языком, и он вздрагивает и шепчет что-то на ухо - совершенно неразборчивое, да я и не стараюсь расслышать. Я просто хочу дать знать, что он не один. И что я тоже не останусь одна. Теперь он спасает меня, мы поменялись местами. На следующий день мы присутствуем на похоронах Ромильды. У нее спокойное бледное лицо, волосы украшены белыми цветами. И прозрачная вуаль, как у невесты. Только всхлипывающие у гроба родители и друзья опровергают первое впечатление. Джинни здесь. Гарри держит ее за руку и не отпускает ни на минуту. Прибыл с задания на похороны, и только так и увиделся с невестой. - Привет, - шепчет она сдавленным голосом. - Где еще и встретиться. Я отвожу взгляд от гроба Ромильды, где мама оправляет ей вуаль. Рядом стоит Ричард, младший брат, серьезный и хмурый. Теперь он единственный ребенок в семье. - Как Фред? - Руки в порядке. И вчера придумал с Джорджем какое-то самозажигающееся перо. С утра. - Он знает? Джинни часто-часто моргает и крепче вцепляется в руку Гарри. - Мы ему сказали… папа, вчера вечером. - И как? Она неопределенно пожимает плечами. - Джордж старается его развеселить. - Пусть пробует. Черт, - зло шепчу я и бью кулаком по подлокотнику стула, - ведь ничего не предвещало! Кто же мог знать? Она тоже начинала поправляться! - Гермиона, не казни себя, - вмешивается Гарри, обнимая Джинни. - Я не казню, - отрицаю. - Я пытаюсь разобраться. Мы с профессором Снейпом хотим вылечить Фреда. И Парвати. И Маркуса. И даже Драко, которого я с удовольствием поставлю на ноги! - С удовольствием? - в голосе Гари проскальзывает недоверие. - Да, - подтверждаю я. - У меня к нему куча претензий еще со школы, но смерти я ему не желаю. Прошло, знаешь ли. А наградить его заклятием попротивнее я всегда успею. Неподходящее место для разговоров. После похорон все подходят к родителям и брату Ромильды, выражают соболезнования. Директор Макгонагал тяжело ступает, опираясь на палку. Она оглядывается и улыбается мне, очень скупо, одними уголками губ. И Невилл с бабушкой, и глаза у него подозрительно красноватые. Я припоминаю слухи, ходившие на седьмом курсе, о его тайной влюбленности в Ромильду. Профессор Снейп стоит возле окна, прислонившись к стене, полускрытый темной гардиной. Руки скрещены на груди, лица почти не видно из-за волос. Я приближаюсь к родителям одной из последних. Профессор идет за мной. Я бормочу какие-то подходящие случаю слова, понимая, что они не помогут. Отец Ромильды, седой полноватый мужчина, грустно улыбается в ответ и быстро подносит ладонь к глазам. Я жду от них если не ненависти, то обвинений. Мы не смогли уберечь их дочь. А должны были. Но ее мама, Мелисса Вэйн, еще красивая и стройная, с чудесными зелеными глазами, всхлипывает и произносит сквозь слезы: - Спасибо вам, знаете… это, наверное, звучит глупо, но… вы давали нам надежду, и ей тоже… пусть она и не оправдалась… - Мы ценим это, - добавляет отец. Профессор Снейп склоняет голову в коротком вежливом поклоне. Ричард стоит рядом. За время моих посещений мы с ним немного подружились. Я протягиваю ему руку, но он опережает меня, выступает вперед и целует в щеку. Профессор изумленно поднимает бровь. Он становится еще нетерпеливее в приготовлении зелий. Запрещает отвлекаться на какие бы то ни было дела. Грубо захлопывает дверь перед носом Муди, когда тот после очередного собрания Ордена вознамеривается вломиться в лабораторию, уж неизвестно с какими целями. Муди матерится за дверью, потом оттуда же доносится голос Артура Уизли, что-то терпеливо ему втолковывающего. Артур, несмотря на свое непреходящее увлечение немагическими изобретениями, хороший глава Ордена Феникса. Он старается ко всем относиться одинаково. Но любовь к сыну затмевает эту беспристрастность, и он выгораживает нас перед Министром, даже когда профессор Снейп устраивает скандал в Министерстве - после того, как наш неизменно раздражающий Перси, памятуя о прошлых неудачах, закрывает нам доступ в Отдел Тайн. Мы просим историю применения заклятий с целью наведения меток подобного рода, а Перси в своем тщеславии ничего не желает слышать. Артур делает выговор сыну таким строгим тоном, какого я себе и вообразить не могла. Разговор идет в нашей гостиной, и я случайно подслушиваю его. И Перси, невероятная вещь, пристыжен и сдается. Артур защищает нас перед министром, но эти сведения я получаю уже от Минервы, прибывшей с визитом в министерство и увидевшей его там. А я прыгаю по комнате, когда, ввалившись в дом после утомительного похода по лекарственным лавкам Диагонн-аллеи, застаю в гостиной Фреда, Джорджа и профессора Снейпа. Фред стоит, расплываясь в улыбке от уха до уха, и глаза у него сияют. Я бросаю пакеты с травами на диван и кричу «Ура!», несмотря на присутствие профессора. Я готова пройтись кувырком, и Фред заразительно смеется. Тем вечером мы сидим в лаборатории допоздна, чтобы приготовить все для Парвати. Живоглот дерется с Кричером по несколько раз на дню, оглашая дом боевым мяуканьем. Один раз они выкатываются под ноги профессору, который сначала открывает рот, чтобы, несомненно, разразиться гневным комментарием, но вдруг передумывает и только молча наблюдает за дракой, мешающей нам спокойно ужинать. Может быть, мне это мерещится, но я вижу в его глазах одобрение. Он неторопливо пьет чай, откинувшись на спинку стула. С тремя кусочками сахара и растолченным ломтиком лимона. Никакого молока. Где он этому научился? В Англии так чай не пьют. Ремус, возникающий в дверном проеме, улучает момент, когда противники, утомленные борьбой, чуть ослабляют хватку, и разнимает кота и эльфа. Взъерошенный Живоглот и разозленно фыркающий Кричер висят в воздухе, оживленно протестуя. Ремус опускает домового на пол, и тот сразу удирает. Он гладит Живоглота по голове и присаживается за стол. Сюрреализм. - Какао? - как радушная хозяйка предлагаю я. - Спасибо, - благовоспитанно откликается Ремус, не отпуская кота. - Может, ему молока налить? - Для укрощения боевого пыла? - вдруг фыркает профессор Снейп. - Лучше запереть в кладовке. Профессор шутит. Я чуть не проливаю какао на скатерть. - Не поможет, - словно каждый день такое слышит, парирует Ремус, - я бы его тогда на Перси напустил. - Хи-хи, - говорю я и подаю ему чашку. - Зачем мелочиться, давайте уж на Скримджера. У профессора дергается уголок губ. Ремус делает глоток, жмурится и выражает согласие: - Это идея. И обвинить кота нельзя. Отошедший от драки Живоглот вспрыгивает с Ремусовых колен и важно шествует вон, задрав хвост. - Мда… воинственный кот, - Ремус провожает его взглядом. Профессор Снейп ожидающе смотрит. Похоже, Ремус тогда не ошибся в оценках. Они связаны между собой. Хотя никогда в этом друг другу не признаются. - Да, - спохватывается Ремус, впрочем, несколько наигранно (чтобы не потерять лицо), - я вообще-то по делу. Это больше к тебе, Северус, но, полагаю, Гермионе тоже следует быть в курсе. - О чем ты, Люпин? - сухо спрашивает он. - Это касается Драко. На несколько секунд простирается тишина. Он суживает глаза. - Что с ним? - Пока ничего… официально. - Ремус осторожно подбирает слова. - Но мне кое-что стало известно… из министерства. И я хотел бы предупредить. - О чем ты? - Есть мнение, которого придерживается и Скримджер… Северус, Драко единственный, кроме тебя, выживший и оставшийся на свободе, и его действия во время войны… Ты помнишь, что Скримджер не слишком любил Люциуса? - И лебезил перед ним, как преданная дворняга, пока тот был жив и влиятелен, - зло выплевывает профессор Снейп. - Если бы только это, - устало говорит Ремус. - Ты знаешь, что существует подозрение, будто Скримджер тайно работал на Малфоя, а через него - на Волдеморта? Он кивает и цедит: - Это не только подозрение, Люпин. Но доказать невозможно. Обычное двурушничество, чтобы остаться в живых. Ты ожидал от министра чего-то другого? - Боюсь, министр подозревает… Люциус умер, но… - Ты хочешь сказать, что Драко для него опасен? - перехватывает профессор, и у меня мурашки бегут по коже от его голоса. Ремус барабанит пальцами по столу. - Есть сведения, что те авроры, которые охраняют Драко в больнице от возможных покушений, получили приказ препятствовать, скажем так, его лечению. - От кого эти сведения? Ремус колеблется секунду, потом решается: - От Гидеона Прюэтта. Гидеон - брат Маркуса и занимает высокую должность в министерстве. Пронырлив и при этом, как ни странно, честен, насколько я могла судить после двух коротких встреч в больнице у постели Маркуса. - И кроме того, - продолжает он, - Драко ведь последний в роду. Даже Тонкс не может считаться наследницей. Прелестно. Скримджер пытается разом убить двух зайцев - обезопасить себя от возможной угрозы и прибрать в министерскую (то есть подконтрольную ему) казну выморочное, в случае смерти Драко, имущество. Конечно, владения Малфоев порядочно потрепали, но и то, что осталось, серьезный кусок. Профессор Снейп понимает это гораздо быстрее. И немедленно принимает решение. - Завтра же, - заявляет он, - я переведу Драко в Уилтшир. Я имею на это право как опекун. - Чем ты объяснишь? - спрашивает Ремус. Профессор презрительно осматривает свою полупустую чашку. - А ты слышал о таком, как родовая магия, Люпин? Представители исключительно чистокровных родов не могут находиться вне главного поместья слишком долго, это может привести к фатальным последствиям. В случае с Драко, да учитывая, что он - последний, этот срок… - он отодвигает чашку, - истекает. Я просчитываю достоверность такого утверждения и вмешиваюсь: - Но в случае с Драко узы поместья порваны, сэр. Люциус Малфой провел обряд отторжения. Я сама видела знаки на его теле. Профессор Снейп соизволяет обратить на меня внимание. Его глаза горят нехорошим огнем. - Ну и кто еще их видел, мисс Грейнджер? - притворно-ласково спрашивает он. - Вам повезло, вы оглушили его буквально через полчаса после проведения обряда. А авроры и прочие… служаки прибыли за ним лишь через полсуток. - Это правда? - уточняет Ремус. Профессор Снейп и я синхронно киваем. Ремус с секунду молчит, глядя на нас, и спрашивает с подозрением: - А разрешат? Он надменно хмыкает, и я понимаю, что он своего добьется. В клочья разнесет госпиталь, если понадобится, но Драко вытащит. - Министр наверняка потребует установить охрану и у него дома, - предупреждает Ремус. - Возможно, - нехотя отвечает профессор, не сводя с него взгляда. Я фыркаю в кулак. Похоже, стану свидетельницей ожесточенных перепалок между кузенами. Ремус кивает и поднимает уголок рта в понимающей полуулыбке. Я закашливаюсь. - Кстати, меня сегодня здесь не было, - хитро сообщает Ремус, стоя у камина в гостиной. - А как же, - отвечаю я, - это твой Патронус здесь околачивался. Или Кровавый Барон прилетал с визитом. Ремус сдерживает смех. - Ой, - отвечаю как можно увереннее, - на себя посмотри. Откуда в тебе такой авантюризм? Да еще в сочетании со взаимопониманием с профессором? Гляди, чтобы Тонкс тебе не накостыляла, она девушка решительная, а открывающиеся перспективы ее порадуют. При упоминании Тонкс на лице Ремуса появляется тщательно замаскированное мечтательное выражение. - Совсем ошалел от любви, - делаю вывод. - Это не опасно, если через камин? Он берет меня к Драко. Я множество раз бывала в госпитале, но ни разу - у него в палате. Профессор Снейп сразу же после начала работы категорически («и прошу воспринимать мои слова буквально, мисс Грейнджер, а не как метафору речи») запретил навещать Драко без его ведома. Наконец я его увижу. Здесь все серое: стены, одежды целителей. И Драко тоже серый. Осунувшееся лицо, худые руки, выглядывающие из-под рукавов явно ставшего ему большим халата. И глаза тусклые. И голос надтреснутый. - Крестный… Он осекается, увидев меня. - Драко, - непривычно спокойно говорит он, - отныне мисс Грейнджер будет довольно часто с тобой встречаться. Это необходимо для лечения. Драко пытается изобразить снисхождение, но сил не хватает. Он просто кивает. Профессор присаживается на край кровати, берет его за руку и начинает расспрашивать долго и подробно, как тот себя чувствует, что ест, какие ощущения ему доставляет змейка. Драко отвечает, часто запинаясь. Он цепляется за руку профессора. На щеках горит нездоровый румянец. Я запоминаю. Не очень обнадеживает. Состояние стабилизировалось, и только. Это значит, что Драко пока не умирает. Но радости тоже мало - он не может самостоятельно передвигаться, с трудом ест, хрипло дышит и периодически впадает в продолжительные обмороки. Это не жизнь. От такого умственное состояние больного в конце концов деградирует. Пока в этом отношении он выглядит вполне нормально. Но кто скажет, сколько ему осталось? В завершение разговора профессор сообщает: - Мы хотим перевезти тебя обратно в поместье. Драко удивляется, царапая пальцами по одеялу. - Я считаю, что там будет лучше, - ровно произносит профессор, - кроме того, там тебе может помочь родовая магия. Драко тоже не знает об обряде, проведенном отцом. Это односторонний ритуал. О его действии узнают спустя долгие месяцы, которых у Драко может и не быть. Он опускает белесые ресницы. - Хорошо, крестный. Я… буду рад. - Отлично. Я оставлю тебя с мисс Грейнджер. Мне необходимо решить этот вопрос с директором госпиталя. Я присаживаюсь на стул в изножье кровати. - Здравствуй, Грейнджер. - Как же тихо и слабо! - Да не трудись, Драко, - махаю я, - если тебе так не терпится выразить свое презрение и прочие нехорошие, но высокие чувства, дождись хоть переезда в поместье. А там и родные стены помогут. Нельзя показать ему, что сочувствуешь или жалеешь. Насколько я помню со школы, Малфой-уже-не-младший таких чувств на дух не переносит. А в данной ситуации он просто раскиснет. Лучше ругаться. Это бодрит. Тем более, что глубокой жалости я к нему не испытываю. Но видеть мертвым из-за какой-то чертовой метки тоже не желаю. - Шутишь? - он старается выпрямить спину. - А что остается? - философски отвечаю я. - Плакать как-то не умею. Да и некогда. Теперь вот еще с тобой. - Ты не рада? - Да при чем здесь это? - только не раздражаться. - Ты же понял - мы тебя усиленно лечить будем. Усиленно, могу по слогам повторить. Тебе зелья на вкус нравятся? Зацепило. Драко морщится. Ну хоть сейчас обыкновенная человеческая реакция! - Мне твоя жалость не нужна. - И голос у него ржавый, по-другому не скажешь. - Тебя жалеть, Драко, сил не хватит, - искренне возражаю я, - а вот помочь - помогу. И только не надо спрашивать, с чего бы это. Если тебе так легче, то считай, что я делаю это вынужденно, как ассистентка профессора Снейпа. Мы обмениваемся любезностями около часа. Он кашляет, я подаю ему стакан воды, и он принимает. Потом откидывается на подушку и прикрывает глаза. Я поправляю ему одеяло. Драко кривится, но он явно устал, и возражений не следует. Наследник древнейшего рода принимает помощь от магглорожденной. Есть над чем задуматься. Профессор возвращается, держа в руках пергаменты. Следом за ним, красный, как герб Гриффиндора, идет директор госпиталя. - Я забираю его немедленно, - информирует профессор Снейп всех присутствующих. В палату, кроме них, зашли еще два аврора, приставленные министерством. - Мисс Грейнджер, бумаги. Я подхватываю кипу, а профессор осторожно берет на руки Драко. Судя по его движениям, весит крестник всего ничего. Он утыкается профессору головой в грудь, как маленький ребенок. Да, думаю я, и почему мне кажется, что Люциус Малфой был не слишком прилежным отцом? Мы путешествуем через камин в приемной и прибываем в одну из гостиных уилтширского особняка - зеленую, со множеством портретов на стенах. У камина сразу же возникает щуплый домовой эльф, завернутый в невообразимые тряпки. - Хозяин вернулся! - пищит он. - Принни, спальню и ужин, - приказывает профессор эльфу и бережно усаживает Драко в кресло. Я открываю окна, чтобы развеять полумрак. Драко полулежит в кресле. Профессор снова исчезает в камине, бросив: - Я вернусь через несколько минут. Мрачные предки Малфоев смотрят на меня с портретов. Я показываю им язык и слышу шепот: - А эти… охранники не придут? - Надоели? - спрашиваю я. - Должны кого-то прислать обязательно. И, согласно закону жанра, в этот момент из камина выпадает растрепанная и разноцветная Тонкс. Драко стонет - непонятно, от боли или от удивления. - Здравствуй, кузен, - восклицает Тонкс рассерженно. Возмущение на пару мгновений пересиливает ее всепоглощающую (и нелогичную) обычную жалость к Малфою. - Что ты здесь делаешь? - выдавливает он. Тонкс фырчит, как кошка. - Я тебя охранять прислана, - заявляет она. - Как аврор и родственница. Я одновременно думаю о двух вещах. Первая: это уже похоже на трагикомедию. Второе: как быстро и, главное, как напористо пришлось действовать Артуру, Минерве, Ремусу и профессору, чтобы заменить тех авроров на нашу Тонкс. А это значит - если Скримджер все-таки уступил - что они не считают это слишком важным. Начнут искать обходные пути. Что не радует. Тем временем Тонкс укрощает свое возмущение и снова преисполняется огромного сочувствия к бедному мальчику (Драко то есть). И протягивает руку - погладить его по голове, но вовремя спохватывается и останавливается. - Тонкс! - бодро спрашиваю я. - Ты что же, одна кузена охранять станешь? - Нет, - она вытаскивает палочку из кармана и чистит мантию, - я поняла из выкриков Муди, что по очереди я и еще парочка авроров. Кто - неизвестно. - Проходной двор, - резюмирую я на радость Драко, которой тот, впрочем, не выражает. Один из портретов оживает. Надменный белокурый мужчина обозревает нашу компанию и изрекает: - Нимфадора! Тонкс передергивает. Она пристально вглядывается в портрет и кисло отзывается: - Неродной дедушка Абраксас, я вас тоже рада видеть. - Как посмела ты, негодяйка, переступить порог этого дома? - Ничего я не переступала, - ворчит обиженная Тонкс, - я через камин прибыла. Портрет извергает кучу ругательств на наши головы. Я направляю на него палочку и заставляю замолчать. Драко издает звук, похожий на приглушенный смешок. Мы обмениваемся удовлетворенными взглядами. Профессор Снейп не обманывает - появляется почти сразу же после нашей светской беседы, нагруженный бумагами и пузырьками с зельями, и быстро разгоняет нас по местам. Я перечитываю схему лечения, написанную им для Драко. Профессор переносит крестника в спальню, и туда же бежит Принни, поджав ушки. Тонкс зевает, глядя в потолок. Теоретически, эта охрана для нее - сплошная синекура. Даже отверженного, магия особняка должна оберегать его. Но если придут другие… неизвестно, какие заклинания могут применить они. Мне стыдно в этом признаваться, но о родовой магии я мало что знаю. Это напоминает, что нужно заглянуть в библиотеку - проверить, что там. Даже обкорнанная аврорами, она должна быть внушительной. Приказ профессора ясен: сегодня и я, и он остаемся ночевать здесь - на случай, если ночью Драко станет хуже. Принни отводит нам комнаты возле его спальни. Я удивленно сдвигаю брови. Какое хуже? Судя по схеме, ему придется несладко на третий-четвертый день. Мне не хочется спать в огромной холодной комнате с траурно-фиолетовыми портьерами, похожей на склеп. Но я не смею ослушаться. Забираю с улицы Гриммо пару мелочей, оставляю, несмотря на оскорбленное мяуканье, Живоглота, и размещаюсь здесь. Драко старательно выпивает поданные ему зелья. Тихо плюется, но под взглядом профессора не смеет возразить. Мы ужинаем в молчании. Черненое фамильное серебро, бокалы из богемского хрусталя, тонкие фарфоровые чашки, из которых даже жаль пить чай. Драко скромно потягивает молоко. Профессор пригубливает красное вино, так и не допивая бокал. Мы с Тонкс остаемся верны чаю. Этот дом давит своей угрюмостью. Если правда, что у домов есть душа, то у этого она спит. Лишившись хозяев, он застыл. И за один день не оживет, для этого потребуется много времени. Я украдкой рассматриваю профессора при свете камина, пока Тонкс о чем-то негромко переговаривается с Драко. Упрямо сжатые губы, морщины пересекают нахмуренный лоб. Он щурится, у него действительно плохое зрение, он постоянно так делает, когда читает или пишет, иногда поднося пергамент или книгу прямо к носу. Еще я раньше удивлялась, почему он носит наглухо застегнутый сюртук. Теперь не удивляюсь. Он медленно поглаживает запястье и, словно забывшись, надавливает на место, где под тканью находится метка. Я ее видела. Бледный изящно вычерченный рисунок, сейчас уже неподвижный. Мне кажется, она постепенно исчезает. Если я правильно разглядела при зыбком свете фиалки. Профессор выпроваживает Тонкс после ужина. Она должна дежурить сутки, но профессор непререкаемым тоном цедит: - Ваша неоценимая помощь, мисс Тонкс, исчерпывается дневным временем. Ночью я и мисс Грейнджер сами справимся с этой задачей. Тонкс подмигивает мне и отправляется через камин домой. Я кружным путем - через библиотеку, где застреваю чуть не намертво - возвращаюсь в мрачную спальню. Профессор позаботится о Драко: - Мисс Грейнджер, если вы понадобитесь, я не премину вас позвать. А пока вы вольны располагать собой, как вам угодно. Моя белая ночная рубашка - единственное светлое пятно в этой комнате. Я обкладываюсь со всех сторон маленькими подушками, подтыкаю одеяло и рассеянно перелистываю увесистый том, повествующий о преследованиях магов в средние века. Книга интересная, но множество впечатлений, полученных за день, заставляют меня дремать, склоняясь над страницами все ниже и ниже. Пока тишину не прорезает отчаянный крик. Я слетаю с кровати, расшвыривая по пути подушки, и мчусь в комнату Драко. А там… Драко бьется на постели, крича что есть мочи, изо рта у него идет кровь. Профессор Снейп, уже без сюртука, держит его за плечи, успокаивая, но он молотит руками по простыням, вырываясь, и пытается встать. - Мисс Грейнджер! - бросает он, не оборачиваясь. - Кровь… вытрите… кровеостанавливающее…. Быстро! Я вытираю кровь платком, смоченным в воде. Мы ведь стараемся применять поменьше заклинаний, чтобы не нарушить действие зелий. Затем вливаю ему в рот густую желтую жидкость из пузырька. Плюс успокаивающее. Драко обмякает. Его широко распахнутые глаза приобретают осмысленное выражение. - Тихо, тихо, шепчет профессор, гладя его по плечам. - Все, прошло. - Что это? - спрашиваю я. - Магия дома, - просто, без сарказма, отвечает он. - Нам следовало бы догадаться. Идите к себе. - Это… больше не повторится? - Не знаю, - искренне говорит он. - Все зависит от силы обряда, проведенного Люциусом. - Он вполголоса бормочет «ублюдок». И без перехода резко прикрикивает на меня: - Идите! Я возвращаюсь в спальню. Драко, весь в крови… Дорого же он платит за грехи своего отца. Завтра я не вылезу из библиотеки, пока не узнаю всего о родовой магии - даже если мне придется наложить на дверь охранные заклинания, чтобы не выгнали вон. Драко может быть высокомерным сволочным парнем, но пусть он сначала выздоровеет. Да, и как там говорил Ремус? «Он - ответственность Северуса». Вот только ответственность не всегда надо приколачивать к сердцу гвоздями. А по вашему виду только так и можно сказать. Я сижу на постели, даже не удосужившись забраться под одеяло. Жаль, не забрала с собой фиалку из дома на площади Гриммо. Здешний светильник с серо-фиолетовым абажуром только угнетает. И никакого звона… Меня целуют в губы - настойчиво, но устало. Я закрываю глаза и позволяю уложить себя на кровать. Я почти сплю, когда голова касается подушки, и он это чувствует, прерывая поцелуй и отстраняясь. Но я цепляюсь за ткань рубашки и не отпускаю. Господи, да как же сделать, чтобы он понял? И принял, не оттолкнув? Я ведь не строю иллюзий. Кажется, он понимает, чего я хочу, и ложится рядом, положив руку мне на талию. Такой жест собственника, который показался бы мне романтичным, если бы я не ненавидела это слово. Да и романтика и профессор Снейп не уживаются не только в одном предложении, но и в одной стране. Я придвигаюсь ближе и трусь носом о его плечо. Я боюсь открыть глаза, боюсь увидеть его выражение лица. А вдруг он прервет эту игру в бережность и заботу? А если это не игра? А если ему это тоже нужно? Я проваливаюсь в сон, не додумав. А среди ночи, когда просыпаюсь на минуту, его уже нет. Вышел ли он насовсем или просто решил проверить состояние Драко? Не желаю знать, чтобы не терзаться. Я не хочу попасться, как в ловушку, в собственные планы. Но руки у него давно не дрожат. И я сплю снова, и мне ничего не снится. Следующий день начинается с приличной ссоры, какой давно уже не бывало. Верная своему решению, я хватаю со стола сэндвич с сыром и чай, принесенный Принни (так и хочется погладит ее по голове, несмотря на бывшие идеалы), и удаляюсь в библиотеку, оставив профессора устрашать прибывшего вместо Тонкс аврора - Ника Старкина, учившегося в один год с Оливером Вудом. Только он из Хаффлпаффа, и по зельеварению не преуспевал, долетает до меня ехидное замечание профессора. Ну-ну, думаю я, обрабатывайте жертву. Тем более что нам сейчас это на пользу. Драко у себя. До завтрака он успел принять полагающиеся зелья. Но лица по цвету не отличить от накрахмаленных простыней. Я усердно переползаю от полки к полке, чуть не приплясывая. Это… богатство - то, что я вижу. Сотни редких томов… У меня кружится голова от предвкушения. Дверь, конечно же, хлопает. И прямо над головой раздается вкрадчивый голос: - Что вы здесь делаете, мисс Грейнджер? Он угрожающе возвышается надо мной, сузив глаза. Как там ваш бой с аврором? Я поднимаюсь с колен и отряхиваю мантию. - Ищу сведения по родовым проклятиям, сэр. По малфоевским, в частности. - Вам нечем больше заняться? Он не истратил весь свой запас ехидства на бедного аврора? - Поскольку никаких указаний от вас не поступало, - спокойно говорю я, - то я решила расширить свои знания в данной области. Это будет полезно, сэр. Ой, только бы не перегнуть палку. Мои молитвы пропадают втуне - он воспринимает это как намек на оскорбление. - Мисс Грейнджер, - голос обернули в шелк, как бы этому научиться, - а вам не пришло в голову посоветоваться со мной? И пальцы привычным движением оправляют рукав мантии. - Или вы из моих действий сегодня ночью посчитали, что я недостаточно сведущ в этом? Убежать, убежать и спрятаться. Я вторгаюсь в запретное, в его ответственность. - Нет, сэр, - отвечаю я тоном примерной ученицы, - но я полагаю, что мне также следует знать об эффективности подобных заклятий. - Достаточно того, что я буду знать об этом. - Но, сэр… Он раздражен, а я, сколько ни пытаюсь сдерживаться, не успеваю. Мы обмениваемся едкими, разящими репликами, повышая голос от фразы к фразе, и сами не замечаем, как кричим друг на друга. - А я не позволял вам, мисс Грейнджер… - Не рассчитывала, что для этого требуется разрешение… - Здравый смысл должен был подсказать вам… - Я была бы весьма довольна, если бы подсказали хотя бы вы, сэр… - Это не входит в мои планы, мисс… Такой скандал-обманка, где я кричу не потому, что он запрещает, а он… а почему он? Утверждает авторитет? Мы буйствуем долго, но последнее слово остается за ним, снисходительное и разрешающее. - Два тома о такого рода магии, - он плавным жестом указывает в нужном направлении, - находятся вон там, возле окна. Третья полка снизу. И сегодня вы можете возвращаться на ночь обратно. Я справлюсь сам. Я низко склоняю голову, чтобы не выдать себя. Эта полупобеда не слишком и хороша. - А в течение дня я нужна вам, сэр? Он смеривает меня оценивающим взглядом. - Несомненно. Необходимо восполнить основу и протестировать усиленное кровеостанавливающее. А попугать Ника Старкина не надо, так и подмывает спросить. Сами уже справились? Ник откровенно скучает на стульчике возле спальни Драко. Ленивая ухмылочка, взор устремлен в потолок, на лице написано ненавязчивое удивление - то есть, и зачем прислали охранять эту развалину? Увидев меня, он галантно привстает. - И еще раз добрый день, мисс Грейнджер. Имя не поленился запомнить, молодец. Я слегка киваю и изображаю улыбку. - Не упадите со стульчика, когда задремлете, мистер Старкин. Этот дом навевает на вас тоску? Он не поддается на провокацию. Ухмылка становится еще шире. - И то правду сказать, мисс. Но приказ министра… Не смею ослушаться. Вот как. Даже министра, не Муди, через которого проходят все задания для авроров. Они не особенно маскируются. Да и зачем? Скримджер не дурак, подозревает, что мы знаем. Тонкс - уступка нашей стороне, в его глазах неважная. В этом, надеюсь, они ошибаются. Потому что Тонкс - это еще и Ремус. И это, вполне возможно, Гарри. Я послушно готовлю зелья под раздраженное бурчание профессора. Он явно не в духе. От вчерашнего приступа Драко? После обеда он выпроваживает меня из лаборатории (а это происходит на площади Гриммо) и нетерпеливо аппарирует к Малфою, находящемуся под присмотром Принни. Аврор, понятно, не в счет. Я пытаюсь читать захваченный с собой фолиант, но тоже слишком взвинчена и напряжена. Живоглот бродит кругами, словно охраняя меня от посягательств Кричера, шныряющего тут же, в гостиной, но не успевает, когда домовик одним неуловимым движением выплескивает кипяток мне на ладонь. Я вскакиваю, крича от боли. Живоглот с ужасающим шипением бросается на Кричера. Мне еще хватает сознания сообразить, что нужная мазь в спальне наверху. Я мчусь, перескакивая через ступеньки. Боль адская. Кричер туда ничего не намешал? Я осторожно втираю мазь в обваренную покрасневшую ладонь и бессильно плачу. Боль постепенно утихает, рука возвращается в нормальное состояние, но чувство глубокой, почти детской обиды остается. Как он мог? Я знаю, что этот мерзкий эльф не питает ко мне добрых чувств, но это… Я никак не могу успокоиться. Всхлипываю уже без слез. Я больше не спускаюсь вниз. Живоглот, проучив домовика, тихо проникает в щель в дверях и забирается мне на колени. Усы у него воинственно вздрагивают, а на когтях левой лапы висят нитки. Он мурчит, тычась мордой мне в ухо. - Защитник, - бормочу я, гладя его, - рыжий. Ты хоть Кричера до смерти не загрыз? Живоглот разевает пасть, показывая зубы. Я крепко обнимаю его и сижу так долго, пока он не начинает вертеться и выражать недовольство. Часы, стоящие рядом с фиалкой, показывают восемь вечера. Я иду в душ и пытаюсь привести в порядок заплаканное лицо. У меня тревожные глаза. А зеркало молчит по этому поводу. Кот мурлычет во сне, уютно устроившись в своей корзине. Он хоть и полукниззл, независимый и гордый, но любит уют. И меня, кажется, любит. Мне тоже хочется свернуться клубочком под одеялом и заснуть, забыв об обидах. Но сон не идет. Только не это. Я снимаю с полки потрепанную «Историю Хогвартса» и читаю о старых легендах. Я читаю почти до полуночи. Потом откладываю книгу и долго смотрю на фиалку, повернувшись спиной к двери. Поэтому я скорее угадываю, чем слышу, его шаги, и оборачиваюсь, только когда он садится на кровать. Он нервным жестом отводит волосы с лица. Наклоняется ко мне очень близко, так, что мы почти прикасаемся лбами. У него гневные глаза. Я знаю, что об этом нельзя спрашивать ночью, у меня в комнате, но спрашиваю все равно. Одними губами: - Опять? - Да, - ответ короткий и быстрый на одном дыхании. - Ему хуже? - Нет. Прошло. - На сегодня? Он на секунду отводит глаза. - Возможно. И я сама целую его, приподнимаясь. Он возвращает поцелуй - отчаянно и даже торопливо, словно цепляясь за меня. Пожалуйста, пожалуйста, я не желаю, чтобы у вас еще дрожали руки, и взгляд был потухшим, как у неживого. Уж лучше этот гнев, чем то мертвое безразличие. И снова я расстегиваю ему пуговицы сюртука. Быстро, уже научилась. Одежда остается в изножье кровати. Я прижимаюсь к нему, проводя пальцами по знакомым шрамам. Мы больше не говорим. Зачем? Это как другой разговор, только без слов. Плавные движения рук - несмотря на его нетерпение, и он различимо хныкает, когда я снова обвожу языком шрамы. У него умелые пальцы, но я не даю возможности - опять шепчу: - Не думайте обо мне, не думайте обо мне… Он, как всегда, немного удивлен, но подчиняется, когда я прошу. Мне незачем, мне хватает прикосновения, остальное я отдаю ему. И он стонет, снова зарывшись лицом мне в волосы, стонет возле самого уха, и глубоко вздыхает. Я так и обнимаю его, перебирая волосы. Обида и неуютность никуда не ушли, но, когда они разделены, становится легче. Я отпускаю, и он откидывается на подушку рядом, забросив руку за голову. Он перебирает губами, словно хочет что-то сказать, но не решается. Сейчас, рядом с ним, я могу заснуть. Он водит мне пальцами по запястью, будто обозначая принадлежность. Я хочу уткнуться ему носом в плечо, как тогда, но не смею. Это другая территория. В полусне я слышу шорохи ткани и открываю глаза. Он стоит возле кровати, медленно застегивая сюртук. Подумал, что я сплю, и уходит. Как всегда, может, он просто не привык находиться с кем-то в одной постели долго? Это больно. Пусть он останется до утра - до рассвета, хотя бы. На глаза наворачиваются слезы. Наверное, он замечает их, потому что останавливается и внимательно смотрит на меня. Смотрит долго и пристально, и наконец с его губ срывается: - Почему? Я так боялась этого вопроса. А он снова спрашивает: - Почему? - А вы не можете просто поверить в желание помочь? - Я отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Безрассудное желание спасти? - Возможно - сначала. - Он не верит. - А сейчас? Почему? Вы же не получаете от этого удовольствия. Останавливаете меня. Это самый невероятный разговор в моей жизни. И нужно закончить его, не разрыдавшись. - А не все ли равно? Вам, наверное, легче, а мне… мне уже безразлично. Я ничем не жертвую, если вы об этом. - Я не об этом. И без сказок о любви, - он говорит тихо, и голос у него не холодный, а просто опять уставший, - почему? - Я не желаю объяснять. - Я не могу оторвать от него взгляда. А он настойчиво повторяет: - Почему? И я…я не могу больше. Это слишком для меня. - Хотите знать? - со всхлипом говорю я. - Тогда смотрите, смотрите, смотрите! Я выбрасываю свои воспоминания, их легко прочитать, и слезы катятся по щекам, и только через секунду понимаю, что такой легилимент, как он, не только читает, но и чувствует. А там… Глубокий, утробный смех Чарли, разносящийся эхом по заброшенному коридору, и его же довольный вздох, а затем ленивое, сытое приглашение, сделанное заплетающимся языком: - Прибежал? А теперь, братец, твой черед попробовать. И… пьяненький Рон, еле держащийся на ногах, подходящий ко мне, глупо хихикая, и сил его остается только на то, чтобы протянуть руку и притронуться к моему плечу. Его пальцы прикасаются к моей коже, словно пауки, липкие и грязные. Ухмылка соскальзывает с его лица, сменяясь бессмысленным замешательством, и он застывает, растерянно мигая. А я стою, прижатая заклинанием к ветхому гобелену, и не могу пошевелиться. Палочка осталась в комнате старосты - кто же берет с собой оружие на празднование победы над Волдемортом? Я до боли сжимаю зубы, чтобы не стонать, когда Чарли отпихивает Рона и приближается ко мне со словами: - Кыш, размазня! Все за тебя делать надо… Темно-красное шелковое платье давно превратилось в клочья. Шпильки с топазовыми звездочками вылетели из прически, спутанные волосы свисают на глаза, и это мое единственное спасение - не видеть лица Чарли так близко. Это страшно - животная радость, смешанная с удовлетворением. Кровь на ногах, на лоскутах платья, на туфельках со сломанными каблуками. И я, лучшая ученица Хогвартса за последние двадцать лет, закусываю губы тоже до крови. Я бессильна. Боль пронизывает тело, перед глазами плавают цветные пятна, когда Чарли для пущего послушания дергает меня за волосы, и я бьюсь затылком о стену, прикрытую протертым до ниток основы гобеленом. Это отвратительно. Я выныриваю из воспоминаний. Он стоит возле кровати, не шевелясь. У него страшный взгляд. Отчего? Он никогда такого не видел? Я зажмуриваю глаза и даю волю слезам. Дверь со стуком захлопывается.