Работа над ошибками

На потолке нет лепнины. Это первое, что приходит в голову, когда я открываю глаза. Только потемневшая роспись. И что-то мягкое и щекотное тычется в ухо. - М-м-м, - произношу я. Язык, кажется, распух навечно. И сразу же в поле зрения появляется Тонкс. На лице ее написано огромное облегчение. - М-м-м, - повторение получается не лучше. Она просовывает мне руку под затылок, приподнимая голову, а другой подносит к губам склянку с чем-то маслянистым. - Выпей, это поможет, - у нее такой голос… испуганно-радостный. - Чтобы язык слушался, и все остальное тоже. Мадам Помфри оставила. Я проглатываю. Теплая густая жидкость обволакивает горло, язык уменьшается до нормальных размеров, а противная мешанина в голове начинает упорядочиваться. Осмелев, я приподнимаюсь на локте. Ох… все не кружится, но слегка подрагивает. - Как ты? Слева на плечо карабкается Живоглот и принимается деловито обнюхивать мне шею. Я придерживаю его и отвечаю: - Наверное, уже лучше. А ты? Где мы? Она бледная и осунувшаяся. Розовые локоны не расчесаны и неаккуратно свисают. - На площади Гриммо. Я нормально, одним оглушающим отделалась, слабеньким. - А что случилось? Где все? Она трет глаза, воспаленные от бессонницы. - После того, как ты… тебя ударили, мы еще продержались, двоих остановили. А потом Артур прибыл - в последний момент, мы бы больше не смогли. С Джорджем, Анжелиной и Симусом. Потом, понятно, официально авроров вызвали, целителей… С Драко все хорошо, его Принни до последнего защищала… Гарри и Ремус тоже неплохо - ну там, царапины всякие… - А профессор Снейп? Она мнется и отводит взгляд. Он… я не допущу этого. Я хватаю ее за руку. - А профессор? - Он жив, - хрипло произносит она. - Без сознания. Мадам Помфри говорит, что ему уже ничем не помочь. - Отведи меня. Это все, что я сумела сказать Тонкс. Она не стала спорить. И я стою возле высоких белых ширм, за которыми, отгороженный от других пациентов, лежит профессор Снейп. Я уже побывала у него. Он не мечется, не стонет, не сжимает губы, пытаясь унять боль. Просто лежит, склонив голову к плечу. Безвольно расслабленные ладони полураскрыты и, кажется, впервые ничем не заняты. Он ведь этого хотел, так? Это страшно. Страшнее, чем сама смерть. Видеть его таким беспомощным, униженным, опозоренным этой неподвижностью. Я не прикасаюсь к нему. Сейчас не имею права. Просто рассматриваю его лицо, склонившись низко над кроватью, легко дую, отводя дыханием лежащую на щеке черную прядь. Во мне топчется ярость, яркая и нестерпимая. Я не жалею вас, сэр. Вы не примете жалости. Но я не позволю, пока есть хоть единственный шанс, смерти сделать выбор за вас. Я восстановлю справедливость. Оказывается, в госпитале может быть душно. Я понимаю это, выйдя из-за ширмы. Воздуха не хватает, зал сжимается до размеров точки. Я наваливаюсь на подоконник, пытаясь сохранить равновесие, и мадам Помфри, появляющаяся из кабинета, бежит, подхватывая меня под руки. - Девочка, непослушная девочка, - строго отчитывает она, тряся вуалью своего тюдоровского чепца. - После такого проклятия нужно лежать два дня. А ты очнулась под вечер и сразу сюда прискакала. - Это… мое? - спрашиваю я, усаживаясь в кресло в ее кабинете, когда удушье остается позади. Она понимает. - Нет, девочка. - И грустно улыбается. На яблочно-восковых щечках возникают ямочки. - Оно было сделано именно для него. От таких не возвращаются. Недели две. Для Северуса - три, это все, что я могу ему дать. - Сухой всхлип. Она умеет быть профессиональной. - А потом - уйдет, умрет. - Никаких контрзаклятий? - малодушно спрашиваю я. - Мы советовались. Нет. - А зелья? Она медиковедьма, она должна это знать. Мадам Помфри теребит цепочку кошелька на поясе. - Я не могу его приготовить. Никто не может. - А вот я - могу. - И мне еще хватает сил, чтобы выйти из кабинета, не спотыкаясь. В ее голубых глазах плещется изумление. Хотелось бы - пополам с надеждой. Я не стану пить успокаивающее. Мои эмоции помогут больше, чем бездушная препарированная логика, остающаяся после него. Я же должна заставить свой хваленый гриффиндорский ум работать, чувствуя. Но не плача. Тонкс осталась в Хогвартсе. Гарри, с которым мы встретились там же, еще до посещения лазарета, сейчас дает объяснения в аврорате. Меня тоже завтра будут допрашивать. Так что в моем распоряжении кусок вечера и ночь. На столе в лаборатории, поухивая от нетерпения, дожидается взъерошенный совенок. Еще не распечатав письмо, я уже знаю, от кого оно - от Невилла, потому что совенок, отряхивая с лапы конец ленты, неуклюже заваливается вперед и ныряет клювом в открытую чернильницу. Я очищаю ему клюв и перья заклинанием и читаю. Письмо краткое. «Гермиона, я узнал от Гарри. Я могу помочь?» Я рвусь к камину, усадив совенка в сгиб локтя. Он пищит и брыкается. Мадам Спраут, пропустившей битву, придется очень долго объяснять. А Невилл… почему он кашляет, если не после месячной отсидки в каменном мешке в поместье Виктора Крама? Он ждет меня в гостиной, расхаживая из угла в угол. Тяжелые дубовые панели, портьеры с узорным гранатом. Стиль бабушки Августы. - Помоги мне, пожалуйста, - говорю я, отвечая на заданный в письме вопрос. - Это так серьезно? - он задает еще один мягко, не настаивая. - Две недели. Даже три. - А дальше? Я качаю головой. Нет никакого дальше. Совенок взлетает и кружит по комнате. - Пойдем. У него оранжерея прямо за домом, как и планировал. По пути он засучивает рукава. Оранжерея светлая и длинная. Здесь много… всего. - Какие растения тебе нужны? - он стоит посреди этой зелени, как король - любимый король своего царства. - Невилл, - я подыскиваю слова, - это особое… зелье. Мне нужны первые сто растений из списка употребляемых. А из них должна выбрать я сама. Иначе не сработает. Он задумчиво рассматривает меня. - Зелье… оно как-то связано с тобой? - Почти. - Путано. - Хорошо, если на мне. Тогда есть шанс. - Ты с ним рядом, да? Я вздрагиваю. Невилл попадает в точку. Не знаю, что он имеет в виду, но все правда. - Да. Я переживаю. Он кивает и по-хозяйски оглядывает оранжерею. - Тогда у нас получится. Я аппарирую обратно с огромной плетеной корзиной. Дно выстлано шелком. И травы, травы - словно все запахи и цветы мира собраны в ней. А на столе в лаборатории стоит чья-то чашка. Кричер не забрал. И Живоглот, тихо мяукая, сторожит у дверей. И я, давясь слезами и обещая быть спокойной, готовлю Поминальное зелье. Вы не найдете рассказа о нем в школьных учебниках. И даже в книгах из Запретной секции его нет. Только в самых старых, забытых фолиантах говорится о нем - с неохотой и недоверием, потому что оно серое. Мягкий воск в руках мага, подчиняющийся ему и силе человеческих чувств, но судящее все равно по-своему. Это Поминальное зелье. Оно возвращает к жизни даже после самых тяжелых заклятий и необратимых ядов. Но только в том случае, если человек сам желает возвратиться. Оно призывает все лучшее, что было, показывая, чего можно лишиться, оно цепляется даже за искорку желания. Но если нет, и худшие воспоминания, также им призываемые с невероятной силой, перевешивают, или ингредиенты подобраны неправильно - это быстрая и безболезненная смерть. Оно дарует свободу, если жизнь тяготит, и не к кому или незачем возвращаться. Оно проникает в глубину сердца, вынося беспристрастный приговор. И тогда его не умолить. И я складываю букет, выбирая травы и цветы из красочного вороха в корзине. В рецепте не написано, как слезы влияют на приготовление, и я поспешно вытираю их, чтобы ни одна слезинка не попала на лепестки. Складывай, вспоминая. Не ошибись, связывая. Я беру ветку боярышника, делая первый узелок. Это за надежду, смелую и безрассудную. Всхлипываю. Можжевельник - это защита. От врагов и недоброжелателей, от слабости духа и черствости сердца. Мелодия заклинания звенит в воздухе, входя мне в пальцы, насыщая чем-то далеким и неведомым. И мудрость мне нужна, и утешение. Я добавляю ломонос и цветок пурпурной герани. Ах, какой букет, кровоточит и радует. Услышь меня, загляни в глаза, останься, не спеши. Это гелиотроп говорит за меня - преданный, как сама любовь. Он тянется к герани, а за собой ведет люпин. Печаль, не правда ли, мой друг? Хоть добрая, а столько грусти, не пожалеет, не отпустит, наполнит сердце до краев. Его барвинок обовьет, он маленький и неприметный. Он светлое воспоминание и боль, как в той легенде чуть полузабытой. Он вырастет в твоем саду, но и могилу, верный, тоже скроет. И потому я к ним кладу ворсянки желтое упрямство. Сопротивляйтесь, гордые, кружитесь, я заклинание свое добавлю. И амарант слова мои подхватывает, бессмертие суля и беспокоя. Он шепчет мне, но легок этот шепот. Их девять. А десятый цветок мой. Вот почему букет должен связать самый близкий человек. Для этого подошел бы Драко, но он слишком слаб и еще носит Знак мрака, а зелье не приемлет ее. А больше у профессора Снейпа никого нет. И поэтому связываю букет я. И я, опуская незавершенный букет в котел с прозрачной родниковой водой, медлю, боясь промахнуться, боясь взять на себя слишком много. И только когда цветы, плавая в воде, просят завершить венок, я добавляю к ним белую фиалку, ослепительно вспыхивающую над котлом. Последние слова заклинания растворяются, мерцая в зелье ускользающими искрами. Всего пять минут - и зелье готово. Оно переливается радугой, не давая уловить его истинный цвет, и я плачу в голос, закупоривая флакон. Оно должно настаиваться восемь часов. До утра мне отпущена свобода. Я плачу за столом, уронив голову на руки. Теряется счет времени. Я выплакиваю все: свое одиночество, недоверие, страх потерять. Слишком дорого мы платим за уроки. Я потратила все свое золото, а медяками размениваться не желаю. Да и зачем? Пусть только он живет. Меня находит Ремус. Я даже не вижу его лица, только слышу мягкий шепот и прижимаюсь, вытирая слезы о его пиджак, когда он несет меня по лестнице наверх, в комнату. Он укрывает одеялом и гладит меня по голове - долго, в такт плавному колыханию фиалки. Я засыпаю, чувствуя его присутствие. Утро врывается неожиданно, писклявым тонким голосочком, выкрикивающим мое имя: - Госпожа Гермиона! Госпожа Гермиона! У кровати, подпрыгивая, суетится домовик. Принни. Что она здесь делает? Я сажусь, с трудом удерживая глаза открытыми. - Принни? Откуда ты?.. В комнату, пихнув дверь лапой, чинно заходит Живоглот. На спине у него сидит плюшевый тролль, нежно поглаживая дубинку. Принни оглядывается на них и хватает меня за рукав: - Госпожа Гермиона! Пойдемте! Мастер Драко!.. - Что с ним? - Он плачет! Он кричит! Он спрашивает, где мастер Северус! Все возвращается. - О Мерлин! - я соскакиваю с кровати. - Сейчас, Принни. Пригоршня холодной воды в лицо. Какие-то стоптанные туфли на ноги. Как была, в помятом платье и наброшенной сверху мантии я сбегаю вниз по ступенькам, волоча за собой Принни, хватаю в лаборатории флакон и позволяю перенести себя в Малфой-мэнор. Мы аппарируем прямо в его комнату. И мимо виска проносится тарелка и разбивается о каминную полку. - Что с ним? Я хочу его видеть! Он умер! Он тоже умер! Почему он тоже умер? У него залитое слезами лицо и перекошенный рот. Драко сидит на кровати, молотя кулаками по коленям, и непрерывно кричит, плача. - Где он, где он, где он? Солгала, грязнокровка, и она тоже... - На миг подняв голову, он замечает меня, и ненависть, - ох, какая ненависть! - загорается в его глазах. Он почти рычит. - А-а... и ты пришла полюбоваться! На смерть его порадоваться! Как твоя подружка! - И в меня летит чашка со столика. Я уклоняюсь. Я подхожу к постели, и Драко набрасывается на меня, выдирая волосы, норовя попасть по лицу, хныкая и хрипя. - Когда же ты... Все, все... Что он вам сделал, предатели? Предатели! Он меня хотел спасти! Он меня спасает! Только меня! Почему он... Я хочу его видеть... - он рыдает эти слова, не переставая драться. Я закатываю ему звонкую, сильную пощечину. Он дергает головой, падая на постель. - Идиот, Малфой, - цежу я. – Ты можешь выслушать? Он жив, еще жив. И я хочу его спасти. - Ты? – он смеется слабым, гортанным смехом, держась за щеку, на которой выступает малиновое пятно. – Зачем? Мне хочется сделать одновременно две вещи – послать в него оглушающее и вытереть ему слезы. - Не зачем, а почему. Не только ты желаешь видеть профессора Снейпа живым и здоровым. Успокойся. Сегодня я дам ему зелье, которое должно помочь. - Правда? – он верит и не верит, сжимая кулаки, готовый снова наброситься. - Правда, - устало отвечаю я. – Все, что могу. Без обмана, только творя добро. Эта незатейливая магическая формула вспоминается как сама собой разумеющаяся. Звучит нелепо, но она подействует на Драко. - А если не поможет? – голос поднимается до истерических ноток. - А если не поможет, - говорю я от двери, - тогда и мы будем вольны последовать за ним. Принни, умой хозяина. Мадам Помфри вытирает руки о накрахмаленный передник, перед тем как взять флакон. И поднимает на меня глаза чуть ли не с благоговением. От этого чувствуешь себя еще хуже. - Я слышала о нем, - шепчет она, цепко рассматривая зелье на свет, - но никогда не видела. Ты добавила последний цветок? Я киваю. Она задумывается. - Это очень большая ответственность. - Да, мадам Помфри. - Ты не боишься? А что ей ответить? - Боюсь, мадам Помфри. - Не надо слез. – Она поправляет мне мантию. – Пока от них лучше воздержаться. - Сегодня вряд ли. Я выплакала все вчера. Я заметила, все вокруг, и я тоже, очень много плачут в последнее время. Она серьезно смотрит на меня и быстро целует в лоб. - Это хорошо. Значит, не разучились чувствовать. Но больше не надо. Пойдем. Она бережно приподнимает ему голову, и я вливаю прозрачную жидкость в полуоткрытый рот. Затем вытираю губы платком. - Мадам Помфри… а когда можно будет сказать, что оно сработало?.. или не сработало? Она разглаживает покрывало на груди у профессора. - Сегодня к вечеру. Или ночью. Но ты не имеешь права при этом присутствовать. - Почему? Она вздыхает. - Древнее установление, девочка. Ты призывала его, ты можешь повлиять. Тебе будет позволено придти к нему, когда все решится. Иначе зелье может не сработать. Оно посчитает это вторжением. Потерпи. - Хорошо. Я согласна потерпеть, только бы он очнулся. Даже если меня не будет рядом, только бы он был жив. Ему есть ради кого. Только бы он в это верил. А я – я ничего не потребую. Гарри ждет в гостиной дома на площади Гриммо. Он поднимается с дивана, взъерошенный и тоже уставший. - Как ты? - А не видно? – Улыбка выходит вряд ли убедительной. – Хотя да, выгляжу я ужасно. Гарри неопределенно двигает плечами. - Ты была у профессора? - Если он захочет жить, - я облизываю губы, - то очнется вечером. - Правда? - А ты… за? Он мнется, напоминая мне застигнутого врасплох воробья. - Смерти я ему точно не желаю, - признается он, пряча глаза, - это пройденный этап. - Ну и ладно, - говорю я, - а что с допросами? - Как раз за этим я и пришел. Следователь из аврората уже всех допрашивал, кроме тебя и профессора. - А Драко? - Он пока не имеет права давать показания без опекуна. Сама понимаешь. - Ясно. И что ему говорить? Я бы с удовольствием сказала правду. - К черту такую правду! – ожесточенно восклицает Гарри и мнет конец шарфа. – Уйду я из аврората. Буду работать с Фредом и Джорджем. Гори они синим пламенем, эти интриги, если я не могу доверять людям, с которыми работаю! В школе было все так просто – рядом вы, учителя, а здесь… Закончится это дело, и уйду. Хватит. Что? Я смотрю на него, открыв рот. - Ничего. Ура. - А ты что думаешь? - Что ты пожертвовал достаточно, и быть Мальчиком-который-выжил уже не надо. - Да. – Он успокаивается. – А что говорить? Все, кроме наших подозрений. Они, конечно, тоже очень просчитались. Этот Старкин им все карты спутал. Не сказал, что поменялся с Тонкс, а она еще и Ремуса привела. Думали, будет один профессор и аврор-неудачник, а здесь трое. А потом мы… Как было. - А Перси? Он серьезнеет. - О Перси – ни слова. Официально он весь вечер сидел в Норе и никуда не совался. Миссис Уизли подтвердит. - Прости, - до меня доходит, что я до сих пор не знаю, как там Перси. – Он не очень ранен? Гарри улыбается. - Заживет. Переломали ребра и выбили зуб, но Молли с таким справилась, вместе с Падмой. А синяки там… Свели, он уже по министерству ходит, правда, под стенками. - Он не использовал палочку в поместье? - Представь, нет. Говорит, что нашел Тонкс в коридоре, и почти сразу напали. Он с испугу не сообразил, что есть портключ. И прямо к нам под ноги вывалился. - Хм. Тебе не кажется, что Перси, э-э… сам на себя в этом не похож? Он ведь все просчитывает. Гарри кивает. - Я и сам теряюсь. А может… Знаешь, гриффиндорцами просто так тоже не становятся. Я думаю, он лучше, чем кажется. Пойдем? У фонтана в министерстве нас встречает Гидеон Прюэтт. Очки в тонкой золотой оправе вот-вот спадут с носа, но он умудряется поправить их за секунду до катастрофы. - Гарри, мисс Грейнджер. Я проведу вас. - Мистер Прюэтт, - спрашиваю я, - как ваш брат? Позавчера… нет, три дня назад он начал что-то говорить, не просыпаясь. - Лучше, - кратко и хитро отвечает он, не скрывая улыбки на губах, - сегодня утром очнулся на несколько секунд. Жаль, меня не было при этом, только целительница. Вот почему он так оживлен. Отлично. Маркус тоже был сложной задачей, но мы, похоже, справились. Он и дальше станет просыпаться постепенно, и это время надо использовать – проверять, не нарушено ли сознание, и выстроить схему лечения, учитывая умственную деятельность… Так, основа. Но к ней мы присоединим диагностику… И обязательно учитывать, как меняется Знак мрака, это может подсказать направление лечения… Я отхожу от размышлений, когда над ухом рявкают: - Вы – мисс Грейнджер? Мы в комнате для допросов. Убогие серые стены, стол посредине и, роскошь, стулья с расписными спинками. Так и подмывает брякнуть: «У кого вы их реквизировали?». А возле стола стоит высокий, как колонна, усатый аврор. - Вы мисс Грейнджер? - Да, – отвечаю. – Гермиона Джейн Грейнджер. Он присаживается, указывая мне на стул напротив. Гарри и Гидеон Прюэтт остаются у дверей. Хорошо, что не снаружи. Я сажусь вполоборота, опираясь локтем на стол. Он копается в бумагах. - Возраст? - Девятнадцать лет. - Род занятий? - Ученица профессора Снейпа, Хогвартс, магический контракт. - Место проживания? - Лондон, площадь Гриммо, 12. - Что вы делали и где находились двенадцатого октября этого года с одиннадцати часов вечера до… - он сверяет бумаги, - до часу ночи следующего дня? Какие точные. Извольте. - Находилась в доме мистера Уизли, Нора, около полуночи аппарировала в Малфой-мэнор, Уилтшир. - Что вы там делали?.. Я рассказываю, старательно избегая упоминаний о Перси и Невыразимых. Официально на нас ведь напали Упивающиеся, так? Мы то же самое и подумали, с самого начала. - Вы смогли бы опознать кого-либо из нападавших? Гидеон снова удерживает очки от падения, еле заметно качая головой. - Нет, - отвечаю, - вы полагаете, в темноте это было возможно? И кроме того, у нас не было времени их разглядывать. - Почему, по вашему мнению, они напали? Я пожимаю плечами как можно естественнее. - Хотели отомстить? Драко Малфой в их глазах – предатель. Интересно, аврор в курсе, что происходило на самом деле, или его используют вслепую? - Вы согласны на применение Веритасерума? - Нет, не согласна. Данное зелье имеет побочные эффекты, слабые, но все же достаточные, чтобы на несколько дней воспрепятствовать продолжению исследований, которыми я занимаюсь под руководством профессора Снейпа. Уверена, он этого не одобрит, когда выздоровеет. Нужно говорить о нем, как о живом. Никаких глаголов в прошедшем. Аврор пыхтит. Он может надавить, пригрозить обвинением, но не делает этого. Скользкая дорожка, чтобы не оступиться, лучше не ходить. - Вы так уверены, что он выздоровеет? Нужно повторить это с отчаянием. Как будто я надеюсь беспочвенно. - Я не сомневаюсь, - фальшивлю и закашливаюсь. Слезы на глазах даже изображать не надо. Он терзает меня еще три часа. Наконец Гарри вмешивается: - Вы уже задали все вопросы? Гарри уважают как Мальчика-который-выжил. Он не любит об этом напоминать, но… Аврор-следователь неохотно отпускает нас, на прощание посулив вызвать еще, если что-нибудь в моих показаниях будет неясным. Да пожалуйста. Но не сегодня. Этот день наверняка покажется мне потом бесконечным. Истерика Драко, госпиталь, Гарри, допрос в министерстве – все вмещается, словно день можно растянуть по желанию, взмахом палочки или передвинув стрелки на разбитых уже давно Хроноворотах. Я заглядываю в Нору вместе с Гарри, где Джинни сразу же цепляется за него, а Артур Уизли разглядывает меня так внимательно, словно видит впервые. Я обнимаю Молли, прося у нее прощения за Перси. Она смахивает слезы и шепчет на ухо: - Это самое меньшее, что он мог сделать, Гермиона. Мистер Уизли дотрагивается до моего плеча, когда мы стоим перед камином. - И ты прости нас, Гермиона. - За что? – спрашиваю я, холодея. У него седые пряди с оранжевыми вперемешку. И шерстяной свитер немыслимой желто-фиолетовой расцветки. - Мы не всегда защищаем тебя. Боюсь, иногда и мы причиняем боль, даже если и желаем лучшего. Нет, не знает. - Чепуха. Вы – никогда не причиняли мне боли. Берегите себя, берегите Джинни. - Ты сообщишь нам, когда профессор Снейп очнется? Я так благодарна ему за это «когда». - Обязательно. Пришлю записку с самой симпатичной совой. И за те краткие мгновения, пока меня несет и переворачивает в каминной сети, я молюсь, чтобы Артур действительно ничего не знал. Он не заслуживает и одного негодного сына. Но… я устала молчать. И Тонкс, вышагивающая в волнении перед камином на площади Гриммо, оказывается как нельзя кстати. - Помнишь, ты хотела услышать, что со мной случилось? – спрашиваю я без предисловий. – Сейчас расскажу. Я тащу ее за собой в комнату. Налагаю на дверь мощное запирающее заклинание и закрываю гардинами последние лучи заходящего солнца за окном. Усаживаю ее на кровать и говорю, говорю, не останавливаясь, кружа по комнате, цепляясь за стулья, задевая краем мантии устроившегося в корзине кота. Я рассказываю не ей, а себе. О праздновании, когда в Хогвартсе царил совершенный беспорядок («да ты тоже была, знаешь, но вы с Ремусом рано покинули Большой зал»), о танцах – а я танцевала пять раз, меня приглашал Симус, и Гарри, и Невилл, даже Рон, уж на что он стеснялся, да ты прекрасно это представляешь! Но он напился для храбрости и отдавил мне ноги в туре вальса! А Кингсли загрустил и предложил выпить за тех, кто не дожил до этого дня, и мы выпили вместе – он огневиски, а я того эльфийского вина, которое Симус выпросил у своего дедушки из Бангора, чтобы набраться смелости и признаться в любви Кэти Белл. А Кэти еще тогда не могла ходить, помнишь, у нее ноги заживали после пыток, и она сидела за столом и улыбалась Симусу так счастливо, я отвлекаюсь, да? Но мы и праздновали и поминали одновременно – учителя, приглашенные родители и чиновники из министерства отдельно, за своим столом, а нам дали свободу, и Джордж ходил на голове! И Чарли тоже был пьян, когда стал навязываться ко мне с комплиментами, пьян, но соображал полностью, уверяю, и я только сбросила его руку с талии и посоветовала выпить похмельного зелья, и он как-то быстро испарился, а может, я не обратила внимания, разговаривая с Роном и Гарри, неважно! А потом Гарри пошел танцевать с Джинни, он просто сиял от радости, и не отпускал ее руку ни на минуту, а Рон хотел полезть целоваться, но мне удалось его отговорить, и мы уже в двенадцатый раз условились, что остаемся друзьями, а встречается он с Лавандой Браун! И я отошла к столу с закусками, хотела попробовать тех пирожков, которыми так хвалится Добби, а Рона перехватил Чарли и потащил в какой-то угол к девочкам, а рядом со мной оказался профессор Флитвик, и мы мило поболтали о том, нельзя ли в дополнение к существующему зелью изобрести еще и Антипохмельные чары. Профессор Флитвик захихикал и объявил, что это очень здравая, хотя и немного нетрезвая мысль. А потом Чарли еще раз попытался завести со мной светскую беседу, но мы с профессором быстро отправили его обратно, и даже пить трансильванскую ракию я не стала! Мы так стояли и разговаривали, пока директор Макгонагал – Минерва – не попросила спуститься в подземелья и привести Драко Малфоя, он ведь тоже должен быть на празднике, пусть это послужит началом его новой жизни, а профессора Снейпа она об этом просить не станет, иначе из подземелий в Большой зал он определенно не вернется. Разве я могла отказать? Тем более что в зале было душно, и свежий или хотя бы холодный воздух мне бы не помешал. И я пошла в подземелья не спеша – да куда спешить, Малфой все равно меня не послушается, но попробовать стоило, и даже его выкрики о нечистокровности я бы снесла вполне равнодушно. Но, видимо, то эльфийское вино было с подвохом – или дедушка из Бангора был с подвохом, не перебивай! – и я немного заблудилась. Там коридоры все одинаковые, и гобелены темные, и, кажется, я свернула не туда на повороте – думала, что сказать Малфою, чтобы его выманить, ну в самом деле! Хотя… вино, наверное, дура, зачем я пошла? Ведь Люциуса арестовали после того, как я его задержала, случайно, и он хотел навсегда отвергнуть сына, но Драко вряд ли его любил, но все равно дура! Я тогда я об этом и не вспомнила, шла и заблудилась, и только сообразила, что иду не туда, и повернулась, и меня обездвижили заклинанием. А потом я почувствовала над ухом горячее дыхание Чарли, пропитанное крепкой ракией. Тонкс сидит, боясь шелохнуться, и только глаза у нее блестят все сильнее, а пальцы комкают покрывало. - Я плакала, я кричала, просила опомниться сначала! А он не слушал, и я перестала, и никого больше не было в коридоре, это такой глухой угол, знаешь?.. И все вокруг было такое грязное, в меня въелась эта грязь, - я даю себе пощечину, чтобы сохранить спокойствие, - и этот запах! От Рона тоже пахло ракией, и еще чем-то… А Чарли смеялся, смеялся… У него такой противный смех, ты бы слышала, ха! – У меня пылают лоб и щеки. – Ему наплевать, что мне больно. Он говорил, что привык усмирять драконов волшебным кнутом, а для меня и кнута не понадобилось – всего лишь трахнуть и унизить, мой братец вот тоже тебя хочет, а не может! А я не могу двигаться, и никто не поможет! И я рассказываю о Роне, о платье, заколках… О том, что на запястьях остались синяки, а на затылке выскочила огромная шишка – потом. А пока – эта грязь и кровь, и затхлый шершавый гобелен… Мучение выплескивается широкими грязными волнами. - А потом он выгнал Рона пинками, когда тот не сообразил, что от него требуется, и еще раз… Я закрывала глаза, зажмуривалась что есть сил, я даже не могла шевелить пальцами рук, а то попыталась бы и без палочки! А он под конец бросил мне свою мантию – с барского плеча, и заявил: прикройся! Он ушел, а я еще долго не могла пошевелиться, понимаешь? И еле доползла до комнаты старосты. Знаешь, я полночи сидела в ванне, оттирала, отмывалась, уничтожала этот запах. А когда вышла из ванной – жгла платье и белье, Живоглот нос воротил от вони, забавно, правда? И Тонкс, только что сидевшая на кровати, вдруг оказывается рядом трясет меня за плечи, пока я не замолкаю, уткнувшись лбом ей в шею. - Это… вот так и было? – потерянно спрашивает она, гладя меня по волосам. - Да, - отвечаю, набрав в легкие побольше воздуха. – Напиться, как ты думаешь? - Поздно, - отвечает она. – Садись. Мы молчим. Тонкс сосредоточенно пялится на узор покрывала, и тут ее прорывает: - Почему ты ничего не сказала? Это… так нельзя! Такое нельзя оставлять безнаказанным! Ты знаешь, что у нас за изнасилование полагается? - Знаю, - возражаю я, мотая головой. – Я ведь самая умная ученица Хогвартса, забыла? - Не смей так иронизировать! - Только этим и спасаюсь. - Тогда почему?? Я провожу ладонью по лицу. - Я начала думать почти сразу, как только сожгла все в камине. Это как две разные шкатулки: закрываешь в одну эмоции, из другой выпускаешь разум. Я раньше этим пользовалась, когда на войне умирали близкие и знакомые – Оливер Вуд, например. Иначе сошла бы с ума. - Бред, - горячится она. - Не знаю… не могу объяснить. Хотя тоже не очень помогло. Я сначала хотела убить Чарли. И Рона. - А я бы точно убила! - А потом подумала, что отомщу. А потом прорыдала до утра. А в субботу все уехали или убежали в Хогсмид, и я делала подходящее выражение лица перед зеркалом, и выходила. В библиотеку, например. - А Рон? - А он очень долго словно не понимал, что произошло. Чувство вины проступало на его лице медленно, по частям, несколько недель подряд. - Но как он мог?! - Т-ш-ш, - я успокаиваю ее, - я тоже сначала мучилась этим. Долго, а теперь понимаю, что перегорело. - Ты простила?? - Вряд ли. Он виноват в том, что выпил, что пошел на поводу у Чарли, что не понял, не помешал… - Не смей его оправдывать, - тихо говорит Тонкс. - Да я и не оправдываю. Просто пытаюсь найти рациональные причины. - А Чарли? - А что? Он уехал в свою Трансильванию еще до утра. А я посмотрела в библиотеке магические законы о наказании преступлений. Тонкс не находит, что сказать. Эти законы очень старые, их давно не редактировали – главным образом потому, что убийства и другие… похожие преступления совершаются не так часто, война не в счет. В моем случае, кроме всеобщей огласки, это вылилось бы либо в публичную казнь Чарли, либо в его женитьбу на мне – без права развода. Если первое я еще могу допустить, то второе – никогда. До этого я додумала. И решила действовать сама. - Ты… что-то сделала Чарли? Я киваю. - К смерти это не приведет, здоровье тоже не ухудшится… в основном. И еще я обезопасила себя. Потом расскажу. Я нашла это заклинание в сборнике друидских законов. Это мое наказание ему. Я кладу голову на колени Тонкс и вытираю ей слезы платком. - Не понимаю, - говорит она, стремительно меняя цвет волос с рыжего на русый, с зеленого на каштановый, - почему он? Я вздыхаю. - Не знаю. Наверное, просто под руку попалась. Отшила, как говорит мой двоюродный братец Генри. Обидно стало. - Сволочь. - Сволочь, - соглашаюсь я. Она рассматривает меня со странным любопытством. - Ремус нашел тебя вчера, в лаборатории. - Да. - Ты так хочешь, чтобы он выжил? - А ты не хочешь? - Хочу. Но ты плакала. Как о близком человеке. Я отворачиваюсь. - Пару месяцев назад я хотела спасти его. У него были мертвые глаза. - А потом? - А потом получилось, что он спасает меня. - И что будет? Мы пропускаем целые страницы разговора. - Я хочу, чтобы он жил. Чтобы ему было хорошо. Мне снятся чудные сны. Фиалки кружат в дивном танце, прося занять место среди них и пройтись под неслышную музыку. Они тревожно мигают, и в последний момент я отказываюсь. Нельзя вмешиваться, моя связь с зельем и так сильна. Я вспоминаю прихотливый узор шрамов и хочу снова к ним прикоснуться. Меня просят придти, но все не то. Я обещаю постучаться утром. Я клянусь, что останусь там же, где и прежде, пытаясь не поддаться соблазну, насланному зельем. Это и мое испытание тоже – дать ему выбрать свободно, наблюдая со стороны, когда сердце обливается кровью (когда это мне стало интересно чувствовать?) и хочется отдать себя взамен. Но нельзя. Здесь в свои права вступает высшая справедливость. И я, сцепив зубы, мечусь в не отпускающей полудреме, подавляя желание проснуться и бежать к нему, умоляя выжить. Нельзя. Он должен выбрать сам. В том числе и меня. Утром холодный душ прерывается громким и настойчивым стуком, слышным даже через притворенную дверь ванной. Я выбегаю, наскоро завернувшись в полотенце. Это Мэган. Колотит клювом в стекло так неистово, словно собирается его разбить. Я приподнимаю створку, и Мэган с возмущенным фырканьем залетает внутрь, роняя мне в руки клочок пергамента. От мадам Помфри. «Он очнулся, девочка. Ты можешь прийти». Фиалка звенит на столике, раскачиваясь в так мелодии. А у меня еще хватает сил поблагодарить ее.