Человек, который платит

***

      Напиться сейчас казалось единственно правильным решением.       Весь последний месяц эта… Эта… Эта!.. Помутнённый алкоголем рассудок даже слова подходящего для неё не находил. В общем, весь последний месяц Люся вела себя, как последняя стерва: сменила привычный гардероб на более чем вызывающие и откровенные наряды, такие, что даже Мадянов на репетициях её глазами буквально поедал (хотя хотелось по роже ему врезать, чтобы не мог смотреть вообще), постоянно появлялась и пропадала вместе с Кирющенко, вела себя с ним так, как будто была его лучшей любовницей (судя по блаженному в такие моменты лицу Алексея Адольфовича — так и было), а на самого Николая Николаевича Добрынина смотрела та-а-ак… Хотелось увести её куда-нибудь и взять прямо на месте, чтобы была только его, чтобы на Лёшу этого даже и не посмотрела больше никогда! Но Коля понимал, что специально провоцирует, хотя смириться с соперником в лице этого придурка господина режиссёра было очень и очень трудно.       Ещё один крупный глоток прямо из горла и быстрый взгляд на уже полупустую бутылку коньяка. Ну, чертовка!       Сегодня была премьера «Синдрома счастья…», и хотя по мнению зрителей спектакль прошёл на редкость удачно, для Добрынина — нет. Всё было нормально почти до самого конца, до поклонов, но тут на сцену выперся Лёша (и кто вообще придумал эту идиотскую традицию, чтобы режиссёры выходили на сцену после первой премьеры?) И ладно бы просто вышел, так нет! Подошёл ведь к Артемьевой отдельно, обнял, поцеловал, будто обозначая для всех — она моя. Руки чесались подойти и врезать, остановил только полный зал зрителей и журналисты. Пришлось улыбаться.       Снова несколько глотков «старого армянского знакомого» и воспоминания, воспоминания…       Уехали после спектакля эти двое тоже вместе: Кирющенко со сладкой улыбочкой взял Людмилу под локоть, попрощался со всеми, посадил к себе в машину и увёз. Просто взял и увёз! При взгляде на них зубы скрипели так, что, наверное, на весь ДК слышно было. И не скажешь ведь ничего — чёртовы брачные узы, чёртова жена, вместе с которой уже давно не жил, чёртов облик примерного семьянина.       Плюнул на всё, достал из заначки бутылку коньяка и тоже ушёл под взоры коллег. До Артемьевой точно дойдёт — добилась ведь, чего хотела, стерва!

***

      Как там говорят? «Язык до Киева доведёт?» Коньяк довёл до знакомой двери (спасибо бывшим хорошим отношениям с Люсей). Нацепил ухмылочку, одёрнул пальто и нажал на звонок. С той стороны послышались шаги. Открыла. Выглядела совершенно по-домашнему в лёгкой футболке и вязаном кардигане поверх. Ухмыльнулась, оглядев его, ненадолго задержала взгляд на практически пустой бутылке и попыталась захлопнуть дверь. Не дал, выставил ногу вперёд, удерживая её. — Не ждала? — Увы, нет, — Люся хмыкнула. — А я пришёл. — Ты припёрся. Причём пьяный. — Какой есть, — Добрынин пожал плечами, — Впустишь? — Знаешь же, что не впущу. Уходи давай! — Не уйду. — Значит будешь ночевать на коврике у двери! — снова попыталась потянуть дверь на себя, чтобы закрыть.       Снова не дал. Просто отодвинул женщину в сторону и, чуть пошатнувшись от выпитого, прошёл вперёд, вглубь квартиры. — Уютненько тут! — успел уйти слишком далеко, пока Людмила пыталась прийти в себя от такой наглости, и теперь кричал откуда-то из глубины дома, — А Кирющенко где? Выгнала что ли за неугодность? — расхохотался.       Прошла вперёд, обнаружив «гостя» в собственной спальне перед открытыми дверцами шкафа. Встала в дверях, недовольно скрестив руки на груди: — Ты решил найти Лёшу в шкафу? Успокойся, там его точно нет, хотя вряд ли твой пропитой мозг это сейчас воспримет. — Нет, я смотрю, что ты ещё наденешь для того, чтобы поиздеваться надо мной! — покрутил в руках бутылку коньяка, явно мешающую «поискам», и не нашёл ничего лучше, чем просто отставить её на пол, — Так, это я уже видел… Это, кажется, тоже… — отодвигал вешалки и шарил на полках, действительно внимательно разглядывая все наряды. — Надо же, ещё не всю память отшибло! Пей меньше, Коленька, может ещё чего вспомнишь! — ехидно рассмеялась и села прямо на кровать, наблюдая за Добрыниным. — Думаешь, я алкаш? — отвлёкся от перекапывания вещей и обернулся к Артемьевой. — А кто ты? Самый натуральный! — Очень смешно, — изобразил смешок и снова вернулся к вешалкам, — И это я тоже видел… — А я и не смеюсь, совершенно серьёзно говорю — алкаш! Как ещё называется человек, который пьянющим завалился ко мне в квартиру и сейчас роется в моём гардеробе? — О, а это что? — не ответил, быстро перевёл тему. Резко выдернул из шкафа две вешалки — одну с блузкой, другую с платьем. Пошатнулся, чуть не рухнул, но, всё же сумев удержать равновесие, уставился на «добытое», — Как-то это, — покрутил в руках сначала платье, — На тебя не похоже. Даже с учётом смены гардероба. — Так оно и не моё! — снова ехидно рассмеялась. — А чьё же? — Николай вдруг отошёл от шкафа и рухнул на кровать прямо рядом с Люсей, — Лёшино что ли? Я прямо представляю его в этом прекрасном леопарде*. Нет, это мне не нравится! — совершенно не церемонясь, откинул платье на пол, — Кстати, где Кирющенко, ты так и не ответила? — Во-первых, не приближайся ко мне, Добрынин! Ты не представляешь, как от тебя разит! — Людмила Викторовна отодвинулась на другой конец двуспальной кровати, но, на удивление, совсем не встала, — Во-вторых, подними платье, я тебе уже сказала, что оно не моё! Давай-давай, быстро, я сказала!       Мужчина сгримасничал, но платье поднял, одновременно ещё приблизившись к Люсе. — Отдай сюда, Бог ты мой! — отобрала платье и, встав с кровати, подошла к шкафу, чтобы его повесить, — Не порть вещи, я тебя прошу. Моей блузки, которую ты прижимаешь к груди, это тоже касается! — закрыла дверцы платяного шкафа и снова полулегла на кровать, будто это было в порядке вещей, — И в-третьих, какая тебе разница, где Лёшечка, это наше личное дело! — ехидная улыбка озарила женское лицо. — Ваше личное дело, какая важность! — передразнил собеседницу. Потом поднял с пола бутылку и снова хлебнул коньяку, — У тебя с ним не может быть личных дел, это я тебе сказал! И вообще, — похлопал рукой по кровати рядом с собой, глядя на отодвинувшуюся женщину, — Иди сюда! — Сначала прекрати пить. И отпусти мою блузку, хватит её мусолить. Тогда, может быть, подумаю. — Пить не перестану, у нас так как-то лучше всё идёт. И кстати о нарядах… — приподнялся на локтях, сел, придвинувшись к стене и оглядел ярко-красную блузку с декольте, — Мне нравится, — усмехнулся, — Примерь. — Предлагаешь прямо здесь? — Люся расхохоталась. — А что, всё равно для меня её готовила, я хоть посмотрю, — поймал грозный взгляд и расхохотался, — Ну, а что?       Ещё глоток коньяка и в бутылке почти ничего не осталось. Пожал плечами и жалостливо посмотрел на Людмилу: — У тебя есть ещё? — Пить больше не дам, Добрынин! И блузка не для тебя, — поднялась с постели, подошла к большому зеркалу на дверце шкафа, поправила уже порядком растрепавшийся пучок и обернулась к мужчине, — Не для тебя! — А для кого же? — Коля тоже встал, правда, в отличии от хозяйки квартиры, значительно пошатываясь. Подошёл к ней. Встал сзади, положив руку ей на плечико, — Для Кирющенко твоего поди? У тебя же теперь всё для него! — в голосе уже сквозила злость. — А для кого же ещё, Коль? Он же у меня единственный такой, не то что некоторые, — недвусмысленно намекала на него самого, ещё больше распаляя.       Каким-то незаметным для обоих образом Людмила с Николаем перешли границу пьяно-милого общения и теперь огромными шагами снова приближались к ненависти. — То есть, — провёл рукой по её шее и развернул к себе, глядя прямо в глаза, — Ради господина режиссёра, — словно выплюнул эту фразу, — Ты бы сейчас блузку примерила бы? — Примерила бы, — кивнула и вдруг оттолкнула его от себя, чуть не уронив пьяного артиста. Сделала пару шагов в сторону, оказываясь у противоположной стены, — И прямо здесь. — Прямо здесь, значит? — подошёл к ней поближе, — Для Лёши. А чем я хуже? — Да всем! — короткий смешок, — Ты вообще не такой, как он. Лично я не понимаю, на что ты надеешься. Это же Лёша!       Многострадальная блузка полетела куда-то в сторону. Довела. Каждым своим словом — довела его. Он был не настолько пьян, чтобы ничего не соображать, но настолько, чтобы злость в сознании удесятерялась. Каждое слово, произносимое ей о Кирющенко, отдавалось в его голове немыслимой по своей силе ненавистью. Оставалось выяснить только один вопрос… — Спала с ним?! — произнёс с совершенно неприкрытой яростью в голосе. — Тебе-то что? — женщина язвительно хмыкнула. — Я повторяю вопрос! — он опёрся рукой о стену, заключая собеседницу в «ловушку», и придвинулся ещё ближе, — Ты с ним спала?! — Если я скажу «да», что-то изменится? — рассмеялась ему в лицо, всем своим видом показывая правдивое превосходство. На самом же деле — глупо врала, пытаясь кому-то что-то доказать. — Ненавижу!.. — ещё шаг вперёд и он оказывается совсем близко. — Ой, Добрынин, иди проспись, какого чёрта напился, как алкаш последний? И меня не трогай, тебе и дела до меня не должно быть! — А мне есть дело! — кажется, артист был не настолько пьян, как предполагала Людмила.       Расстояние между ними было слишком опасным, и мужская рука потянулась к полам Люсиного кардигана, пытаясь их распахнуть. Не остановил даже ощутимый шлепок по пальцам — Николаю всё же удалось проникнуть под кофту и сжать женскую грудь сквозь тонкую футболку. — Руки убери! — процедила сквозь зубы и усилием воли оттолкнула Колю от себя. — Значит Кирющенко можно, а мне нельзя? — Добрынин расхохотался, но руку убрал. — Иди к дьяволу! — Я уже пришёл к нему! Дьявол здесь — ты! — снова пару шагов вперёд. — Это в каком же смысле? — Во всех! Что ж ты сделала со мной…       Вдруг сгрёб Люсю в охапку, и поднял на руки. — Отпусти! Ненормальный! — стукнула ему кулачком по плечу, — Уронишь же, слышишь, пьянчуга?       Не ответил. Буквально кинул на постель, оказываясь над ней. Прижал к простыням и снова тихо прошептал: — Что же ты со мной сделала…