Сет и Миль идут по следу

С приближением ночи я стал сильно нервничать. Скоро мы с Милем окажемся на одной лежанке в уединенной каморке. Что он сделает? Как себя поведет? С каждой минутой я нервничал все больше, не находил себе места, ни о чем не мог думать. Мне казалось несомненным, что этой ночью, буквально сейчас, мы с Милем... Фух... Мы с Милем… И нет бы мне тревожиться о том, насколько противоестественным все это было. Нет бы мне беспокоиться, что я весь горю от мыслей о другом парне. Парне! Не девушке! Парне! А еще бы задаться вопросом, почему это я вдруг полностью отдал всю инициативу Милю, почему даже не пытаюсь делать что-то сам! Я же веду себя как нетронутая дева! Это же еще позорнее! Но нет, именно таких сомнений у меня в голове не было. А волновался я просто от ожидания, ожидания того, что мог, что должен был сделать Миль… Он ведь должен был это сделать… Он мог… Он точно мог… Он наверняка попробует… Он это сделает… Когда я вошел в обеденный зал, чтобы прислуживать хозяину за ужином, мне одного взгляда на Миля хватило, чтобы сжимавшее меня всего волнение разом стократно усилилось, взорвалось, скрутило меня, раздавило, оглушило. Я никак не мог заставить себя смотреть на парня. Глаза застилала какая-то пелена, сердце стучало, в голове творился полный бардак. Когда же все, наконец, разошлись и мы по проторенной дорожке прокрались в буфетную, я уже совершенно не мог ни о чем думать. Все, что я говорил, было невпопад. Все, что я делал, было как во сне. Не заметить, не понять, что со мной творится, было невозможно, но я не знаю, видел ли что-нибудь вокруг сам Миль. Он казался спокойным, но я видел, как упорно он избегает на меня смотреть, как дрожат его пальцы, как сглатывает он слюну после любого, самого случайного прикосновения ко мне. Мы ели хлеб, жевали зелень, запивали вином (я не мог прочитать этикетку из-за волнения, но Миль проверил раз сто — это было именно вино, никаких подвохов!). Мальчишка был немногословен. Я вообще ничего не мог из себя выдавить. Со стороны мы, наверное, казались врагами — сидели, глядя в разные стороны, молчали… До нашей каморки я добирался на ослабевших, ватных ногах. Меня снова колотило. Так, как вчера вечером. Из-за дрожи я не мог развязать узлы на одежде, расстегнуть пуговицы. Едва не порвав мантию и рубаху, запутавшись в штанинах, я кое-как разделся и свалился на лежанку. Я не помню, как устраивался на подушке, как укрывался рогожкой. Помню только, что лежал в темноте и глядел в потолок. Помню, как под Милем скрипнули доски, как зашуршала его подушка. Помню шорох его мешковины. Помню, как стало тихо…

***

Свет первой луны Севердера упал мне прямо на глаза, и я, выныривая из тяжелого, неровного сна, повернулся на бок, прикрываясь рукой. Прошло полночи. Как я заснул? Как я смог заснуть?! Рядом посапывал Миль. В комнате было достаточно светло, чтобы я мог видеть его лицо и торчащее из-под одеяла костлявое плечо. Миль был прекрасен. Я вдруг совершенно ясно понял, что он не просто красив, он прекрасен. Я рассматривал его лицо, млея от того, сколь совершенным оно было. Будто кто-то создавал его специально для меня. Смотрел и не мог насмотреться. Это было какое-то чудо! Таким красивым человек быть не может! Я понял, что не буду спать. Я проведу всю ночь, глядя на это удивительное совершенство…

***

Что-то задвигалось по моему телу. Стало как-то холодновато. Я, не открывая глаз, повернулся на бок, несколько раз повел рукой, пытаясь нащупать свою рогожку, нашел ее почему-то где-то в районе поясницы и натянул под самый подбородок…

***

Было прохладно. И как-то пусто. Я вздохнул, зашевелился и… На мне не было моей рогожки! Волнение, то самое волнение разом ударило во мне, прогнало сон, вздыбило волоски на коже, скрутило узлом внутренности, погнало сердце бешеным галопом. Я едва не подскочил на месте. Я лежал на спине, мне было холодно, рогожка куда-то исчезла. Совсем. Я был в одних трусах без какого-либо покрывала на теле. Я как-то сумел не открыть глаза. Спустя несколько секунд спохватился и заставил себя дышать ровно. Глубоко и ровно. Вот оно! Миль! Началось! От волнения в голове началось какое-то дикое, немыслимое кружение… Но ничего не происходило. В каморке стояла полная тишина. Я чувствовал, как мое сердце колотится. Это был суматошный, быстрый-быстрый стук. Еще и член, будь он не ладен, вдруг начал вставать… Но я лежал не шевелясь. Упорно не шевелился. И дышал… Где же Миль?! Было тихо и спокойно. Спустя, наверное, добрых полминуты я позволил себе чуть-чуть приоткрыть глаза. Так, чтобы хоть что-то видеть сквозь ресницы. Миль был рядом. Неожиданно близко. Он сидел на лежанке. Неподвижно. И смотрел на меня. Я едва не задохнулся. Член, естественно, вскочил в одно мгновение. Не просто стал твердым, но еще и болезненно напрягся. Так сильно, что, казалось, раздавит сам себя! И тут же заплясал! А ведь я лежал в одних трусах! И меня как раз рассматривал Миль! Я заворочался, старательно изображая спящего, и лег на живот. Придавил предательский пенис к лежанке и так замер. А почему я просто не открыл глаза, не обнял Миля, не поцеловал его? Опять установилась полная тишина. Казалось, я один дышал в этой комнате. Но дышал-то я ведь только потому, что заставлял себя дышать! Раз-два, раз-два, раз-два… Миля не было слышно совершенно. Время шло, и с каждой секундой нарастало напряжение. Я не просто волновался. Я сходил с ума. — Сет! Сет! — раздался тихий голос Миля. Я снова едва не подскочил от неожиданности. Застыл, заставляя себя не шевелиться. — Сет! — Теперь голос был гораздо громче. Если бы я спал, то вполне мог бы проснуться. Миль потряс меня за плечо. Достаточно сильно, чтобы разбудить, но недостаточно сильно, чтобы разбудить наверняка. — Сет! Я зашевелился, причмокнул «во сне» и снова замер. И опять стало тихо. Прошла целая вечность. Не меньше минуты. К моему плечу прикоснулась ладонь. Теперь совсем по-другому. Не для того, чтобы трясти. А осторожно, мягко. Ласковые пальцы заскользили по плечу. Кругами, туда-сюда. Спустя довольно долгое время они спустились на спину, заходили кругами по ней, изучая лопатки, задерживаясь на каждом позвонке, исследуя линии каждого ребра. А еще этим пальцам была интересна моя подмышка, и они прощупывали край мышцы, которая образовывала ее заднюю стенку. И снова ребра, зубчик за зубчиком, медленно и мягко… Я остро, пронзительно чувствовал все: тонкую ладонь, длинные пальцы, осторожные движения. Миль рассматривал меня. Я чувствовал его взгляд, хотя моя голова была повернута в другую сторону. А рука Миля в это время следовала за движениями зрачков, впитывая тепло моего тела. Это было так… Не знаю, как это описать. Мне казалось, что я умираю. Ладонь кружила по моей спине, и я понимал, что эти круги становятся все менее осторожными, все более настойчивыми, требовательными, жадными. При этом пальцы опускались все ниже, то и дело соскальзывая на поясницу. Я не мог не догадываться, к чему все идет, и эта догадка будоражила меня еще больше. Я испытывал одновременно нетерпение и непонятный испуг от того, что это вот-вот произойдет. Поскорее! Ну давай же! Я забыл изображать мерное дыхание. Я лежал беззвучно, без движения, замерев, как безжизненная статуя. В голове было пусто. Ни одной мысли. Я весь сосредоточился на прикосновениях, на круживших по моей спине пальцах — через лопатки по позвонкам на поясницу… Потом все остановилось. Мое сердце гулко отсчитывало секунды, и гул этот ударами отзывался в ушах. Как Миль не слышал этот звук?! Ничего не происходило. Я был уверен, что мой друг неподвижно сидит надо мной и смотрит, но он больше не ласкал меня, и это заставляло волноваться. А потом… Потом я почувствовал легкое прикосновение… Я был готов к этому, я хотел этого, я ждал этого. Миль коснулся моего зада. Через трусы я почувствовал легкое, едва ощутимое давление на одной из ягодиц… И пальцы тут же исчезли. — Сет! — вновь раздался тихий голос. Я «спал». Зачем я «спал»? Почему не взял эту осторожную, пугливую ладонь и не положил ее себе на зад? Почему не поцеловал эти длинные холодные пальцы? Почему не обнял сидящего рядом парня? Что мне мешало? Почему единственное, что могло происходить, — это то, что делал Миль? Почему я мог только принимать его действия? Только принимать? И лежать, волнуясь, ожидая, надеясь… Ладонь вернулась. Легла на ягодицу и там замерла. Осталась на половинке моей попы. Меня будто копьем пронзили! Будоражащие, взрывные токи били из этой ладони в мое тело. Они выворачивали меня, они лишали меня сил, они сводили меня с ума. Я чувствовал, как пляшет, напрягаясь, придавленный к лежанке член. Я чувствовал, как нервно сокращаются мышцы живота. Я чувствовал, как бьет пульс. Я чувствовал, как прерывается дыхание. Ладонь зашевелилась. Она чуть-чуть съехала по ягодице в одну сторону. Потом, все так же осторожно, в другую. Опять замерла. Миль нервно вздохнул. А может, возбужденно. Не отличишь. Он пытался сдерживаться, но у него плохо получалось: вздох был громким. Поток воздуха коснулся моих волос. Ладонь вновь заскользила по ягодице, с одной стороны на другую. И снова. И снова… Потом появилось разнообразие — она ходила вверх-вниз, а иногда и по кругу. Еще спустя несколько секунд она медленно перевалила через бороздку между половинками зада и стала проделывать все то же самое с другой ягодицей. Потеряв осторожность, Миль несколько раз сжал мою задницу, не сильно, но вполне ощутимо. Каждое прикосновение было чувствительным, каждое отзывалось во мне волнами невыносимой, всеобъемлющей слабости. Я понял, что если кусать губы, будет легче сдерживаться. И я стал их кусать. Пальцы съехали на ногу, скользнули по ней вниз, почти до самого колена. Ладонь обхватила бедро изнутри и поднялась вверх, прижалась через трусы к яичкам. Я бы взвился от такого прикосновения, если бы так сильно не старался выглядеть трупом. Прикосновение прострелило меня, повергло в полное смятение. И вызвало волну просто-таки невыносимого желания. Уж не знаю, чего я желал, но желал я этого невероятно сильно. Член, придавленный животом, ныл. А рука не останавливалась. Задержавшись на яичках на несколько секунд, она поднырнула по ноге вверх, через отверстие трусов, и оказалась у меня на ягодице. Кожа к коже. Ладонь на голой заднице! Я был почти в обмороке. Уж не знаю, почему все это повергало меня в такое состояние. В конце концов, это ведь была просто рука просто на заднице. Когда я моюсь, я ведь именно рукой именно по заднице и вожу. И ничего. А тут… Хоть кричи! Хоть умирай! Было невыносимо… Но я не знаю, что невыносимо. Не могу описать того, что со мной происходило. Будто все внутренности из меня вынули. Будто я был одним сплошным оголенным нервом. Будто все мое тело превратилось в один волнующийся, трепещущий вихрь. Будто плоть горела испепеляющим пламенем… Ладонь, вот так, по голой заднице, прошлась на соседнюю ягодицу, причем далеко, до противоположной косточки таза. Вернулась. Заскользила вверх-вниз по бороздке между половинками зада, впрочем, вглубь не проникая. А потом вдруг опустилась туда, глубоко между ног, туда, где начинается корень члена, где мошонка. Я вновь едва не подскочил под потолок. Член задергался там, внизу, прижатый к лежанке. Думаю, побежавшие по нему волны сокращений были вполне ощутимы для пальцев Миля. И яички заныли. Я вдруг понял, что сейчас кончу. Просто от ласк задницы. Мой зажатый под животом член ощущался так остро… Да, это было сродни тому чувству, которое приходит перед самым оргазмом… А теперь, теперь почему бы мне не повернуться и открыто обнять Миля? Если я его поцелую, то сбудутся и его, и мои мечты. Зачем дальше играть в эту игру, если я знаю, чего хочу? И знаю, чего хочет он! Чего тянуть? Зачем скрываться? Рука осторожно выползла из трусов. Исчезла на несколько секунд. Я понимал, что она сейчас появится вновь, и ждал ее. Она потянула трусы вниз. Чуть-чуть, очень осторожно, миллиметр за миллиметром. Спускала трусы, оголяя ягодицы. Я ощущал, как обнажается моя задница, как прохладный воздух касается кожи, как бесстыдные полушария выползают на всеобщее обозрение… Вот теперь пришел стыд. И я невольно, совершенно того не желая, шевельнул бедрами. Вряд ли сильно… — Сет, раздери тебя дракон! — донесся громкий, показавшийся громоподобным крик из-за двери, из глубин коридора.