Сет и Миль идут по следу

Я постепенно приходил в себя, тревога отступала, и чем лучше я себя чувствовал, тем больше в голову лезли всякие глупые мысли. Сначала исподволь, как бы случайно, вскользь. Потом все более настойчиво. Миль-то заснул крепко! Я ведь его за руку дергал, чтобы пульс пощупать, тормошил, кричал в испуге в лицо, а он даже не шевельнулся! Как необычно находиться в одной комнате с человеком, который спит беспробудным сном! Я разглядывал беспомощного, безответного Миля. Хоть рога ему сейчас на лбу нарисуй, не проснется же! Хоть в ноздри дуй! Хоть раздень догола! Я начал испытывать напряжение. Ну… другое напряжение… Напряжение, о котором не принято говорить вслух. Как так?! Чего это вдруг?! Передо мной беспомощный парень, а я вдруг возбудился. Сначала даже поверить в это не мог. Но так уж устроены мужчины, что подобные признаки у них очевидны и недвусмысленны. Так что, да, отрицать, что я возбудился, было бессмысленно. Я таки возбудился. Я попытался это состояние унять. Что за глупость, возбудиться от того, что перед тобой беспомощный парень! Но напряжение никак не желало проходить. Оно, наоборот, становилось все сильнее. Миль-то не проснется, что с ним не делай! Я уже давненько нашел некий способ имитировать сладость общения с женским полом. Ибо, увы, на самом деле вкусить сей сладости по-настоящему пока не сумел. Ну… Даже не знаю… Стыдно-то как! В общем… В общем, с помощью кулака… Нашел и еженощно использовал… Но я также заметил, что природная красота некоторых парней не проходила мимо меня незамеченной. Это пугало и тревожило… И вот теперь… Я прекрасно видел, что Миль симпатичный. Высокий, стройный, худощавый. С гармоничным лицом и красивым телом. Приблизительно таких парней я иногда представлял себе в своих упражнениях… ну… по ночам. У Миля была белая кожа, приятного, будто светящего изнутри молочного цвета. Впрочем, как и у любого жителя северных островов. При напряжении или волнении его щеки краснели. Очень мило краснели. Миль был темно-рыжим, но без конопушек — не исключено, что кто-то из его предков все-таки происходил с континента. У них, у родовитых, не поймешь — гордятся своими фамильными древами, сплошь глубоко верноподданническими и лояльными к их островным монархам, а жен с завидным упорством берут из стран по эту сторону пролива… На верхней губе Миля проступали еле заметные волоски. Они меня тоже почему-то волновали — именно это сочетание, волоски вроде есть, но они незаметны. У меня волоски цвета вороньего крыла были видны, особенно по углам рта, и казались мне противными, если не сказать отвратительными. Как выяснилось во время наших разговоров, Миль имел некий опыт с девушками, опыт, интриговавший меня до невозможности. По словам Миля, он уже стал мужчиной, что бы эта фраза ни значила. Теперь он надеялся, что у него вот-вот начнут расти крылья, и он сможет сбежать в какой-нибудь военный отряд, вышвырнув навсегда в мусор ненавистные фолианты по волшебству… Миль был красив. Очень красив… Нет, до сего мгновения у меня даже мысли не мелькнуло, что я его… ну… его… В общем, я ни разу не подумал, что он мне нравится. А теперь я не мог совладать с захлестнувшей меня волной возбуждения. Я испытывал это странное, противоестественное волнение не к деве и даже не к абстрактному парню из своих фантазий. Нет… Меня дико возбуждало смотреть на Миля, именно Миля, живого, реального, такого беспомощного Миля… Я сидел на каком-то тюке в нашей тесной каморке. Стульев-то все равно не было. С трухлявого деревянного потолка свешивались какие-то мешки, в которые мы то и дело неожиданно врезались головой. В углах громоздились бочки и ящики, наверняка забитые никому не нужным мусором. И между всем этим как-то втиснулась, заполнив собой все пространство, наша узкая лежанка, на которой безвольно замер Миль… Мое воображение рисовало картины, одна преступнее другой. В голове мелькали путаные образы, от которых даже я, житель южных широт, заливался краской стыда. Вот я приподнимаю одежды Миля и рассматриваю живот…. заглядываю под ремень его штанов… Вижу близко, совсем близко его мягкий, лежащий… Воображение тут же сделало скачок далеко вглубь желаний, и вот я уже представлял себе, как рассматриваю голого Миля. Рассматриваю не придуманного парня, как это иногда воображалось мне во время моих ночных… ну… развлечений, а живого, вполне конкретного Миля. Вот этот торс, но без рубахи. Вот эти бедра, но без штанов. Вот этот бугорок между ног, но без… В голове гулко, болезненно стучало. А воображение ни на миг не останавливалось. Вот я не торопясь рассматриваю все, что видишь лишь мельком, кося глазами, в умывальнях или на реке. Рассматриваю, пядь за пядью, медленно, тщательно, впитывая в себя каждую черточку запретных частей вот этого, лежащего передо мной тела… И тут же всплывали новые картинки — как я, наконец, касаюсь всего, чего нельзя касаться. Никто ведь не узнает! Даже Миль не узнает, если я потрогаю его… ох… коснусь его… о, боги… положу ладонь на его копье, поиграю пальцами с его… ну… мешочком, поглажу… Уже через минуту я стал думать о том, что ведь вполне могу поцеловать… его член… Ужас! Но я не мог избавиться от этой мысли. Я могу взять в рот! Узнать, наконец, каково это — держать во рту… Сделать то, о чем издевательски рассказывали подмастерья у костра на редких праздниках. Я мог бы подержать во рту… ну да… черт… в общем, да, член Миля, и никто (никто!) не узнал бы! И Миль не узнал бы! А я… А я ощутил бы наконец то, о чем мечтал по ночам… Взять в рот член… Мягкий, неэрегированный отросток плоти красивого юноши. Почувствовать запах. Ощутить вкус. Нащупать языком биение пульса в глубине. Ощутить плотность и одновременную эластичность… А вдруг член начнет в моем рту вставать! Это было бы!.. Соблазн был сильным. Он был тяжелым. Как удар наполненного мешка… Я снова стал трясти Миля и звать его. Сильно трясти. Громко звать. Очнется ли Миль, если… ну, если… В общем… Неважно. Миль был в отрубе. В однозначном, непробудном, глубоком отрубе. Он бы не очнулся, даже если бы его… гм… не знаю… Короче, в ответ на крики и встряски он даже не пошевелился. Дыхание его оставалось глубоким и ровным, ресницы не дрогнули, дрожь по лицу не пробежала. Мое волнение стало абсолютно диким. Меня начало всего колотить. Как я пережил те минуты, не знаю. Вполне мог бы свалиться без сознания рядом с Милем. Я пошел в умывальню для челяди и принялся остервенело чистить зубы. Умывальня была пустой — все уже давно видели сны. Несколько минут там немного меня отрезвили. Я понял — нужно просто уложить Миля спать. Это был наилучший выход. Просто спать! И в то же время я испытал облегчение — у меня появилось оправдание для того, чтобы раздеть… да… раздеть его… живого парня… красивого парня… Миля… своими руками раздеть… Я попытался подтянуть Миля на лежанке. Во-первых, выяснилось, что я не знаю, как к этому подступиться. Как именно таскают людей? Во-вторых, оказалось, что Миль довольно тяжелый. Кое-как подхватив его под мышки и как бы прижав к себе (я прижимал к себе Миля!), я все-таки подтащил его к изголовью и повалил на набитые сеном подушки. Теперь, когда Миль лежал, он казался мне еще более соблазнительным. Мой взгляд был прикован к развилке его ног. Я понимал, что мне предстоит снять с него штаны, и от этого мое сердце стучало, колотилось, вырывалось из груди. Для начала я стянул с Миля башмаки. На нем были полосатые носки. Видимо, что-то в духе северных островов. У них, говорят, цвет носков что-то означает… Носки были влажноваты (уф, живой парень!). В обычной ситуации я бы ощутил неприятие, но сейчас эта влажность интриговала меня. Даже больше — она добавила напряжения в мои ощущения… В общем, я снял носки и сунул их в башмаки. Потом все-таки сходил к рукомойнику и вымыл руки — увы, я тепличный овощ и люблю чистоту… Когда я вернулся, Миль лежал в том же положении. Из брючин торчали голые стопы. Как это ни было смешно, я обнаружил, что Миль следил за ногтями на ногах. Они у него были в идеальном состоянии. Куда там мне! Родовитая знать, черт побери! Потом я стянул с Миля мантию. Не удержался и прочитал этикетку. Блин, его мантия стоила больше, чем трактир моего отца! Если бы я сам раздевался, то на этом этапе снял штаны. Но тут был особый случай. Прикасаться к ремню было страшновато. В общем, я вытянул из штанов Миля рубаху и, переваливая его с боку на бок, стащил ее с него. Рубаха едва ощутимо пахла фиалковым настоем. Запах свежего пота тоже был, но какой-то слабенький, будто ненастоящий! И это после полного трудового дня! Вот он, класс островных снобов! На Миле была еще и майка. От неожиданности я даже замер на мгновение. Почему-то совсем забыл, что на севере используют такой предмет одежды. Я был уверен, что стоит мне снять рубаху, как сразу же увижу бархатную кожу, розовые соски, полоски ребер, кубики мышц на животе — в общем, все то, что видел у парней в своих преступных фантазиях. А тут — майка! На белой ткани виднелся герб, родовой герб, пожалованный семье Миля еще вторым королем Ингалонда. Ничего себе! Нашего герцогства еще и не существовало, когда предки Миля уже заслужили баронетство! Под майку я так и не заглянул. А ведь только об этом и думал! Представлял себе, как провожу ладонью по животу Миля, нащупываю под тканью дугу ребер, прикасаюсь к соскам… Вместо этого я распустил ремень на его штанах. Оттягивая ткань как можно дальше от тела Миля, расстегнул пуговицы на ширинке. Я так и не коснулся того, что вполне можно коснуться, когда расстегиваешь пуговицы на ширинке. Так и не решился… Стащил штаны… Мое сердце колотилось. Грудь жгло. На лбу проступила испарина. Я смотрел на лежащего передо мной полуголого парня. Вот тогда-то и понял, что Миль — не просто юноша, у которого я могу потрогать член. Я понял, что Миль… Что я Миля… Даже не знаю, как это выразить… В общем… Нет, уж очень это постыдно… Миль был красив притягательной, возбуждающей, неодолимой красотой, и это било меня, будто молотом. Я стоял, едва дыша, и смотрел на него, на его прекрасное лицо, светящееся, удивительное, завораживающее… По всей вероятности, так прошло несколько минут. Наконец, я несколько пришел в себя, и смог рассматривать Миля более… ну… более осознанно. У этих благородных все не как у людей! На парне были не обычные трусы, как у любого простолюдина. Как у меня, например. Нет, его сокровенные места обвивала треугольничком полоска белоснежной ткани. Я никогда подобного кроя раньше не видел. Как трусы, только обрезанные по бокам. Ткань покрывала задницу и все спереди, но на бедрах отсутствовала. От этого ноги Миля казались неимоверно длинными. Ровные ноги, безволосые, стройные. Они лежали, чуть раскинувшись. Прямо передо мной. Миль был худощавым и тонкокостным, и ноги у него были тонкими. Длинными, ровными, тонкими. Я почувствовал неодолимое желание погладить их, провести ладонью по голеням, через остренькие коленки и выше по бедрам до самой развилки, где… Я сглотнул. Ткань трусов приподнимал вполне очевидный бугорок. Даже не бугорок, а нечто продолговатое. С выпуклостью ниже… Или я все это только себе вообразил? Да нет, не вообразил! Член вполне явственно проступал через ткань! И яички. Я решительно отвернулся, едва держась на ногах от сотрясавших меня желаний. Причем трясло меня совершенно натурально, будто я стоял на двигавшейся телеге. Без колебаний, быстро и решительно, я накрыл Миля рогожкой. Стройное тело, такое волнующее, притягательное, красивое, скрылось под мешковиной, выданной нам вместо одеял. Я разделся сам. Зацепил, когда стягивал штаны, свой вздыбленный член, а тело пронзил острый, скручивающий и одновременно сладчайший спазм. Так и кончить недолго. Поколебавшись, я лег на лежанку. А куда? А значит, я лег рядом с Милем. Накрылся своей рогожкой. Лежал отдельно от мальчишки, но при этом всем телом ощущал, что Миль находится рядом. Я весь горел, жар снедал меня. Осознание, что рядом лежит полуобнаженный красивый парень, бесчувственный, беспомощный, безвольный, сотрясало меня. Я повернулся к Милю и стал смотреть на его лицо. В неверном свете лун оно казалось прекрасным, еще прекраснее, чем днем. А я ведь мог, мог прикоснуться к его губам! Пальцем или даже… да… губами. Я мог бы поцеловать эти губы! И Миль бы даже не узнал об этом! Никогда бы не узнал! Я сглотнул и тяжело перевернулся на лежанке.