Любить, нельзя сдаваться.

      Лепс просыпается от постоянно вибрирующего где-то над ухом телефона. Наверное, не стоит даже заикаться о том, что все утренние звонки, за исключением конечно-же некоторых, сразу же отправляются в разряд выводящих из себя. Григорий как минимум десять раз произнес про себя: «Блять, кому я еще нужен?», пока не заставил самого себя дотянуться рукой до ненавистного аппарата. Аккуратно, чтобы не разбудить вероятно очень чутко спящую Ирину, мужчина делает над собой нечеловеческое усилие и все еще не открывая глаз берет телефон. -Я перезвоню… -Доброе утро, Гришенька… -Ира?! – Он моментально просыпается и резко поворачивает голову в ту сторону, где по мнению певца должна лежать любимая женщина, заливисто смеющаяся на том конце. – Ты где? -Дома. -В смысле? Ир… -Ну, выпили лишнего вчера, с кем не бывает? Давай, собирай мысли в кучу и заглядывай на кухню. Я просто обязана была накормить тебя после такого. -Предлагаешь забыть? -А ничего не было, Гринь. Хорошего дня.       Обезоруженный, злой и абсолютно не понимающий, что делать Григорий машинально закуривает и набирает брата. Единственного человека, чей голос сейчас не был противен. -Добрынин, твою мать, возьми телефон!       По закону подлости Николай Николаевич решает взять трубку именно на этой реплике, поэтому разговор начинается со взаимных упреков. -Лепс, твою мать, представь себе, я иногда утром работаю! -Коль, не до шуток… -Что случилось? – Легкая улыбка тут же исчезает с лица актера, превращая его в самого серьезного человека на свете. – Все очень плохо? -Да нет, эту ночь я провел я по-настоящему любимой женщиной, которая буквально 10 минут назад оповестила меня о том, что между нами ничего не было. -Впервые мне нечего тебе ответить… -Коль, а давай через магазин и ко мне? -Прости, дорогой, сегодня никак. -Спектакль? -Люся на репетицию не пришла, сказала, что заболела. Хочу съездить к ней… -Понял, не дурак. Удачи, Айболит. -Гринь, ты не сдавайся только… -Взаимно.       Добрынин отключается от звонка и наконец садится в уже давно подъехавшее такси. В любой другой ситуации он был бы готов сорваться к брату и прилететь первым же самолетом хоть из Владивостока, но упустить сегодняшний шанс просто не мог. Лепс поймет, на его месте он бы поступил так же.       Николай заходит в первую попавшуюся аптеку, диктует самый банальный список таблеток от простуды, а затем заглядывает в продуктовый. Без апельсинов не обойтись, все формальности должны быть соблюдены. Почему-то как ребенок волнуется и все больше переживает с постепенно увеличивающимися цифрами на табло в лифте. Вдох-выдох и так же как перед выходом на сцену – первый, самый уверенный шаг к нужной двери.       Несколько настойчивых звонков в дверь и по ту сторону наконец слышится чуть охрипший, но от этого еще более притягательный голос Артемьевой. -Иду, я, иду! - Видимо задела что-то по пути, чертыхнулась и наконец открыла. – Ты? -Больные актрисы дома есть? -Ну, насчет больных не знаю, тебе виднее, а вот болеющая найдется. -Люсь, прости, не хотел обидеть…       Она максимально долго держит паузу в сочетании с грозным взглядом, но в конце концов все равно раскалывается. -Да ладно тебе, нормальный человек актером не станет. -Да ну тебя, Артемьева. – Он снимает пальто в абсолютно по-хозяйски вешает на одну из свободных вешалок. – И вообще, почему ты до сих пор здесь, дорогая моя? -А где я должна быть? Ты не обнаглел, Добрынин? -Ты должна лежать в кровати и ждать пока я заварю тебе чай с лимоном и медом, дам таблеточки и почищу апельсинку. -Лечить собрался? Боишься, что моя простуда сорвет гастроли? -Не угадала, Людмила Викторовна. Боюсь, что на репетициях без тебя покусаю одного коллегу. -Хочешь сказать, что кусать режиссера веселее вдвоем? -Ну, как минимум. – Он кидает ей апельсин и указывает рукой в сторону спальни. – И вообще, ты еще здесь? -Всё, всё, ушла болеть…       Людмила отправляет партнеру воздушный поцелуй и возвращается болеть, пока мужчина гремит посудой на кухне. -Коля, я бы очень хотела выздороветь и вернуться в такую кухню, какой я ее запомнила до твоего прихода! -У меня все под контролем. Ты что, «Смак» с моим участием не смотрела? -Да что ты, это мой любимый выпуск! Учитывая то, что телевизором в моей квартире никто не пользуется, Добрынин, это успех! -Шутишь, значит начинаешь выздоравливать. – Актер входит в комнату с подносом в руках. – Готовьтесь к приему лекарств.       Пока партнерша занята поглощением меда, чая и лимона, Николай получает возможность рассмотреть немногочисленные фотографии, развешанные на стенах, в основном без участия хозяйки квартиры. Хотя, на одной мужчина невольно задерживает свой взгляд. Со снимка на него смотрит безгранично счастливая Людмила в обнимку с дочерью. -Познакомься, это Катя.       Она как никто другой чувствует Николая, поэтому угадать то, куда устремлен взгляд не составляет огромного труда. -Прости, задумался… -Итак, каковы следующие шаги на пути к моему выздоровлению? Помнится, ты обещал завалить меня чищенными апельсинами… -А никто от своих слов и не отказывается.       Пока Николай расправляется с представителем цитрусовых, Артемьева успевает назадавать ему кучу вопросов, связанных с его доченькой, на которые он с удовольствием отвечает. -Так, я готов тебя кормить.       Он передает тарелку с фруктами партнерше, а в голове почему-то именно сейчас проскальзывает совершенно бредовая мысль: «Отличный момент для поцелуя…» -Коля… Коль… -Да… -Отдавать собираешься? -Конечно…       Добрынин отставляет посуду в сторону, берет женщину за руку и на сколько это возможно притягивает ее к себе. -Ты чего? -Ничего мне сейчас не говори…       Он молча взял ее за руку, и по ладоням прошел ток, как будто сотни тоненьких ниточек прошли сквозь кожу. -Прекрати…       Николай взял лицо женщины в свои руки и накрыл ее губы нежным, полным чувств поцелуем. Поцелуем, которого ждал с момента первого совместного выхода на сцену. И она отпустила себя. Пусть о ней думают все, что хотят, пусть считают разлучницей. Пусть…       Пришли в себя не сразу. Людмила уткнулась носом в грудь мужчины, тот в свою очередь крепко прижал ее к себе и поцеловал в волосы, после чего услышал шепот. -Ты с ума сошел?       Он не знал, что отвечать на вопрос совсем не обаятельно, поэтому развернул лицо Артемьевой к себе и начал целовать. Целовать так, что по всему телу проходила дрожь, что пальцы рук холодели, а ноги сводило судорогой. Они мечтали остановить мгновение, хотели растянуть эти волшебные минуты на долго. Хотели, но не могли. -Коля…       Он не слушал ее, для него существовала только ОНА. Их руки жили собственной жизнью, изучая тела друг друга и постепенно находя способы проникнуть под одежду. Он сжимал ее талию до синяков на коже, целовал до засосов, женщина оставляла царапины на его спине. Они не проронили ни звука, лишь его или ее дыхание нарушало звенящую тишину комнаты. Артемьева целовала так нежно, но при этом страстно, что обжигалась о собственные губы, прикасалась к нему так, как никогда не прикасалась ни к одному своему мужчине, которых в ее жизни было достаточно. Он занимал все пространство в ее огромном мире, ей было достаточно лишь подумать о чем-то, и он тут же целовал.       Его телефон разрывался от звонков жены, ее искала дочь. А они нашли друг друга и не желали делить с кем-то еще. Она все объяснит дочери, но позже. Он все расскажет жене, но не сегодня...